Латте Утренней Росы

Эта необычная кофейня пряталась в таком глубоком и тихом городском кармане, что найти ее можно было, лишь окончательно заблудившись, но, не в номерах домов, а в себе. У нее не было вывески, только старая медная ручка на дубовой двери, отполированная до блеска тысячами прикосновений.

Внутри всегда пахло не просто кофе. Пахло нагретым деревом, старыми книгами, корицей, топленым молоком и чем-то неуловимо-сладким, как воспоминание о первом снеге. Пылинки в косых лучах света не падали, а лениво танцевали медленный вальс, будто подчиняясь неслышной музыке.

За стойкой, которая казалась выросшей прямо из пола, как древнее дерево, хозяйничал Савва. Он не был человеком, хотя и старался им казаться. Слишком уж высоким и нескладным он был, будто его вытянули вверх, забыв добавить ширины. Его волосы, цвета сухой кофейной гущи, вечно торчали в разные стороны, словно их взъерошил сквозняк из другого мира. А глаза… Глаза у него были цвета свежесваренного эспрессо без сахара – черные, глубокие, с крошечной золотистой искоркой на самом дне. Когда он двигался, его длинные пальцы порхали над рычагами старинной кофемашины с такой точностью, что казалось, будто они едины. Но стоило ему взять в руки чашку или блюдце, как в его движениях появлялась трогательная неуклюжесть, словно он боялся разбить этот хрупкий человеческий мир.

Его голос был под стать всему остальному. Обычно он молчал, но если говорил, то слова рождались где-то в глубине груди, вибрируя низко и гулко, как рокот просыпающегося кофейного жёрнова. Он не спрашивал: «Что желаете?». Он просто смотрел на вошедшего, и человек сам, не понимая как, произносил вслух самое сокровенное желание своей души.

Сегодня колокольчик над дверью издал особенно жалобный звон, и в кофейню влетела девушка. Не вошла, а именно влетела, словно ее подгонял холодный ноябрьский ветер. Ярко-красное пальто, растрепанные светлые волосы, на щеках – лихорадочный румянец. Она остановилась, часто моргая и пытаясь унять сбившееся дыхание. В ее руках был зажат смартфон, будто спасательный круг.
Савва медленно поднял на нее глаза, отрываясь от полировки серебряной ложечки. Он не улыбнулся, просто чуть наклонил голову, признавая ее присутствие.

— Мне… мне, пожалуйста, что-нибудь… чтобы проснуться. И не уснуть. Никогда, — выдохнула она, скорее воздуху, чем ему. Потом спохватилась, смутилась и добавила уже тише: — Кофе, в общем. И… у вас есть медовик? Мама говорила, что лучший медовик готовят там, где пахнет волшебством.
В черных глазах Саввы на миг вспыхнула та самая золотая искорка. Он кивнул.

Савв повернулся к своей машине, которая зашипела и запыхтела, словно старый дракон, которого разбудили. Савва готовил для нее «Раф Полнолуния». Напиток, который можно было сделать только тогда, когда за окном серое небо, а на душе — сумерки. Он не просто смешивал эспрессо со сливками и ванильным сахаром. Нет. Он вливал в питчер лунный свет, сцеженный в новолуние, добавлял щепотку тишины из самого сердца кофейни и несколько капель тягучей сладости из сна, который ему приснился прошлой ночью. Напиток в чашке получился не белым, а перламутровым, с серебристыми разводами, и пах он ночными фиалками и дождем.

Сначала он вынес медовик. Огромный, пористый, пропитанный таким медом, который собирали пчелы, опылявшие цветы папоротника в ночь на Ивана Купалу. Каждый слой торта был тонок, как страница старого письма, а крем между ними был нежным, как первое признание в любви.

Девушка с благодарностью посмотрела на него и взяла вилочку. Савва вернулся за кофе. И вот тут все и случилось.
Он нес чашку в обеих руках, ступая по скрипучим половицам с той своей осторожной неуклюжестью. Девушка, не в силах ждать, отломила вилкой кусочек медовика и поднесла ко рту. В тот самый миг, когда вкус волшебного меда, тающего на языке, заставил ее закрыть глаза от блаженства, Савва поравнялся с ее столиком. Их взгляды встретились на долю секунды. Ее – удивленные и затуманенные от удовольствия, его – глубокие и внимательные.
В этот момент пространство и время в кофейне слегка пошатнулись.

Большая перламутровая пуговица на ее красном пальто, не выдержав такого концентрированного столкновения двух реальностей, издала тихий «дзынь!».
Она не упала. Она выстрелила и с мягким, влажным «шмяк!» приземлилась точно в центр перламутровой пены его «Рафа Полнолуния».

На секунду воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая лишь вальсирующими пылинками. Пуговица медленно пошла ко дну сквозь воздушную пену.

Девушка застыла с вилкой у рта, ее глаза стали огромными.
Савва посмотрел на чашку. Потом на девушку. Потом снова на чашку, где его ночной сон, лунный свет и тишина были безвозвратно испорчены вульгарной красной пуговицей. Он издал звук. Это не был стон или вздох. Это был глухой, страдальческий рокот, будто внутри него с сухим треском лопнуло пережаренное кофейное зерно.

— Пуговица… — прошептала девушка, опуская вилку.
— …в Полнолунии, — закончил Савва трагическим баритоном, глядя на свое творение так, словно это была утонувшая Атлантида.
И тут девушка не выдержала. Она фыркнула. Потом хихикнула. А потом залилась таким чистым, искренним смехом, что пылинки в воздухе закружились в бешеной польке, а старый фикус в углу встряхнул листьями.

Савва смотрел на нее, и уголки его губ, впервые за весь день, дрогнули и поползли вверх, обнажая в подобии улыбки всю абсурдность и нелепость бытия. Он взял чашку, подошел к раковине и с церемониальной скорбью вылил ее содержимое.

— Придется варить новый, — сказал он, и в его голосе уже не было трагедии, а слышалось что-то теплое, почти человеческое. — На этот раз «Латте Утренней Росы». Он менее капризен к посторонним предметам.

Продолжение: http://proza.ru/2026/01/22/1410