РазмышленияоНВГоголеЧ2

В «Авторской исповеди» Гоголь заметил, что в  суждениях  о его книге «всякий выражал более самого себя, чем меня или мою книгу».
Какая-то доля «отсебятины в оценках, конечно, неизбежна и позволительна.
В исследованиях творчества Н.Гоголя  встречаются попытки  авторов «потоптаться» на тени великого писателя и покопаться в некоторых подробностях его жизни. 
Здесь  нет ничего подобного этим попыткам, а есть только, надеюсь,  желание  объяснить себе некоторые вопросы, возникающие на фоне восхищения его писательским талантом и особенной чувствительностью его души.
           Удивляет неуверенность Гоголя в самом себе. Понятно, когда писатель мучает себя своей требовательностью, добиваясь совершенства.
Но почему он доверяет больше не себе, а например, недавнему деревенскому попу о.Матфею, давая ему первому  рукопись «Мёртвых душ» для прочтения и отзыва?
Зачем он пытался показать её митрополиту Московскому Филарету?
Неужели он считал его « важной инстанцией» в литературе за стихотворный ответ на стих Пушкина?
Если бы это было только проявлением лояльности в целях согласования спорных мест… Но Гоголь  обнаружил раздвоение мыслей, которая влечёт  нетвёрдость  на избранном пути. Можно понять писателя, когда он проверяет себя впечатлениями читателей от своей рукописи или меняет что-то в ней по требованию цензуры.
У Гоголя самоуничижение и недоверие себе выглядит болезненным.
Доверие другим людям более, чем себе, кажется заискиванием и оскорблением Того, кто даёт силы  быть проницательнее других.
            
Гоголь  надеялся силой смеха «изобразить недостатки» так, чтобы люди возненавидели их. Но увидел, что  смех  его  подпадает под осуждение отцами церкви «смехотворчества».
Понимал он и «потрясающее действие»  его критики несправедливостей на государственные основы.
         Второй том «Мёртвых душ» ещё сохраняет некоторую «весёлость» прежних произведений, но уже отличается от них  серьёзными размышлениями и наблюдениями.
Например, Гоголь обнаруживает, что от послаблений  и льгот русский мужик «плутует», что «если не смотришь во все глаза за простым человеком», то он «сделается пьяницей и негодяем». Он увидел потребность в том, чтобы кто-то призвал Россию «вперёд».
Но «веки проходят за веками; полмиллиона сидней, увальней и байбаков дремлют непробудно…».

Возвышенная речь, которую писатель вложил в уста генерал-губернатора, разоблачившего Чичикова, кажется наивной и утопической: «Пришло (время) нам спасать нашу землю; …гибнет  уже земля наша не от нашествия …иноплеменных языков, а от нас самих… Я приглашаю  вспомнить долг, который на всяком месте предстоит человеку…»…
- Всё похоже на то, что в какой-то момент Н.В. Гоголь решил поменять призвание писателя   на звание  проповедника справедливости.
И поверил в то, что готов к этому.

Возможно, он взял на себя больше, чем мог понести. Он даже признал, что проявил себя Хлестаковым. Это со многими случалось  в литературе и в жизни.
Но неужели у него не хватило здравого смысла и христианского смирения не делать из этого трагедии, а признать оплошность или ошибку?
         В большинстве воспоминаний о последних днях и часах жизни Гоголя преобладает мнение о том, что он был «не в своём разуме».
Медицинские ошибки – это тоже обычное дело и для нашего века.
Но почему и врачи, и те, кто назывался друзьями писателя, легко согласились с диагнозом сумасшествия Гоголя?
Попытки искать новый криминальный нюанс в расследовании смерти и болезни писателя продолжаются.
Нет никакого желания участвовать в них даже в качестве читателя.
Самыми разными и противоречивыми версиями заслоняется тот факт, что А.П.Толстой, хозяин дома, в котором несколько лет жил Гоголь, не был почитателем его таланта и отказался передать рукопись «Мертвых душ» митрополиту Филарету, после чего она и была сожжена с учётом совета о.Матфея.
И что Гоголь должен был делать после этого отказа?
Как он мог  оставаться в доме, где его уверяют, что он сходит или уже сошёл с ума?
Самым потрясающим и обидным было не осуждение «Избранных мест из переписки…», и даже не осуждение «Мёртвых душ»…
Не зря в Евангелии сказано: « кто скажет ближнему …: "безумный", подлежит геенне огненной".

В «Записках сумасшедшего»  реакция больного на «лечебные процедуры» выглядит правдоподобной: он же возмущался  ими  не как больной, а как  правитель Испании.
А в доме А.П.Толстого на Никитском бульваре от  произвола  медиков при участии хозяина дома страдал  великий писатель Гоголь, обессиленный кризисом  души и  обстоятельствами личной жизни.   
С.Т.Аксаков  приписывал «нравственное состояние Гоголя пребыванию его в доме Толстых: «Попы, монахи с их изуверными требованиями, ханжество, богомольство и мистицизм составляли его атмосферу, которая, конечно, никому не вредила, кроме Гоголя: ибо он один со всею искренностью предавался этому направлению".

Уже трудно надеяться на то, что станут известными какие-то новые подробности последних лет и дней жизни Н.Гоголя.
Вполне можно обойтись и без окончательной версии  причин и обстоятельств ненаписания 2 тома «Мёртвых душ».
А свидетельство С.Т.Аксакова, с которым согласны и некоторые другие, может быть полезным и тем, кто любит писателя Н.В.Гоголя, и тем, кто только учил в школе наизусть монолог «Чуден Днепр при тихой погоде…».
Атмосфера агрессивного мистицизма не только не развеялась, а, местами и временами, так сгущается, что ломает людей хуже ревматизма и короновируса.

Но, строго говоря, каждый может сам судить о здравии ума Гоголя по его последним словам из последнего его сочинения:
«Лучше ли мы других народов? Ближе ли жизнью ко  Христу, чем они?  никого мы не лучше, а жизни ещё  неустроенней и беспорядочней всех их».