Поиск закрыт

От дач до шоссе — рукой подать, и она пошла напрямик, налегке. Она шла уверенно ровно до того места, где уверенности больше не за что держаться. Понятного поворота нет. Развилки тоже. Лес просто стал одинаковым, и шаги вдруг перестали оставлять в памяти след, будто она их и не делала. Под ногой пружинил мох, сыро хлюпала труха, мягко прогибались под ногами старые ветви и палки. Она подцепила рукавом еловую лапу, и вода стекла по коже, капая на лесной ковер под ногами.

Телефон был в кармане, тяжёлый, разряженный. Она доставала его по инерции дважды — и оба раза возвращала, даже не пытаясь никуда нажать. Чёрный экран ничего не показывал.  Коробок в кармане постукивал о молнию, и этот звук казался слишком громким. Спичка была одна. Она поймала себя на мысли, что до сих пор держит эту спичку не для тепла.

Она остановилась и прислушалась. Лес отвечал тихо: вода где-то ниже, редкий стук, как если бы далеко кто-то ронял сухие ветки. И ровно в этом спокойствии впервые мелькнула мысль, от которой захотелось отмахнуться: не она ушла с тропы — тропа просто пропала. Она заставила себя делать “правильно”. Не рассуждать — выполнять. Выбрала дерево с поломанной веткой и надломила её ещё раз — чтобы было видно. Она оторвала от футболки лоскут ткани и привязала его к сучку, туго, по-деловому. Потом пошла вперёд, считая шаги до ста, чтобы не раствориться в этом одинаковом лесу. На восьмидесятом шаге послышалось шуршание — будто кто-то прошёл по сухой траве. Она остановилась, дыхание встало в горле, и в тишине стало слышно, как кровь гулко бьётся в ушах. Шуршание не повторилось. Она продолжила. На сотом шаге повернула чуть вправо — как учили, как советуют, думая, что у леса есть правила, кроме своих. Через какое-то время ей показалось, что воздух стал чуть светлее. Она ускорилась и увидела лоскут ткани. Свою метку — тем же узлом, тем же натяжением. Узел был мокрый, тяжёлый. Ткань потемнела так, будто висела не один час.

Она стояла и смотрела, пока мысль не догнала: либо она ходит кругом, либо... Она машинально нащупала телефон: проверить время — и тут же вспомнила, что он давно разрядился. Она не доставала его: боялась увидеть пустоту ещё раз. Она пошла дальше, уже не считая. Счёт только делает вид, что контролирует, а сейчас ей нужен был не вид, а выход. День держался на уровне серого света, как будто солнце где-то есть, но ему лень. Она попыталась назвать себе вслух то, что видит: ель, сосна, мох, валежник, кочка. На пятом слове запнулась. Хотела сказать “папоротник” — и слово не пришло.

Вместо него в голове было пустое место. Она подождала. Ничего. От злости стало жарко, даже стыдно — не перед кем-то, а перед самой собой. Слово всё-таки вернулось, но не как помощь, а как насмешка: вот видишь, умеешь, значит, не выдумывай. Она снова проверила карман со спичкой. Коробок был мягкий и податливый, почти весь распухший от влаги.

Потом — подумала она. Не сейчас. Потом. Слово “потом” было как крючок, на который она вешала себя, чтобы не упасть.

Далеко, очень далеко, то появлялся, то пропадал звук — будто поезд. Или ветер в проводах. Или просто её мозг цеплял знакомое, чтобы не сойти с рельсов.
Она шла на этот звук, и каждый раз он уходил чуть в сторону — не резко, а лениво, не желая попадаться на тот же замкнутый круг. К вечеру стало холоднее. Это было видно даже по рукам: пальцы перестали слушаться, возможно им тоже надоело притворяться живыми. Она попыталась согреть их дыханием — и дыхание показалось чужим, слишком громким. Она присела на упавшее когда-то дерево, и дерево под ней было мокрое, но всё равно выдержало. Внутри поднялась привычная мысль: сейчас соберусь, сейчас… И тут её как будто кто-то спокойно поправил: ты можешь не выйти.

Не «умрёшь» — это слово было слишком театральным. Не «погибнешь» — слишком книжным. А именно: «не выйдешь». Лес вокруг не изменился. Он не стал страшнее. Он вообще ничего не сделал. В этом и была мерзость: реальность не обязана была подтверждать твою игру в драму. Она встала резко, думая, что можно было стряхнуть мысль с плеча. Но мысль не стряхнулась. Она пошла вместе с ней — ровно, сосредоточенно, словно второй человек в темноте. И тогда она ещё раз подумала, зачем держит спичку. Чтобы был хоть один момент, который она сама назначит и сможет выполнить.

Темнота пришла незаметно: сначала легла на плечи, потом на грудь. Она пыталась идти и каждый раз цеплялась за корни. Корни были как чьи-то пальцы, которые не держат — только напоминают, что надо смотреть под ноги. Она нашла место повыше — низина пахла болотом, и там было слышно, как под землёй шевелится вода. На высоте мох был сухой хотя бы сверху, но всё ещё мокрый внутри. Она улеглась на бок, подложив под голову куртку. Поворочалась, пытаясь уснуть и прогнать мысли.  Спать — это роскошь. Ночь здесь не для сна. Ночь для выживания. Она вытащила телефон. Чёрный, гладкий, мёртвый. Она положила его экраном вверх, как будто могла поймать взгляд. Затем перевернула экраном вниз — не выдержала собственной попытки. В животе было пусто и тяжело одновременно. Так бывает от страха, который уже давно преследует тебя фоном. Комары не давали тишине стать тишиной. Она услышала шаг? Нет, не шаг. Скорее — треск ветки где-то далеко. Она лежала и ждала повторения. Повторения не было. И от этого стало ещё хуже: страшно, когда есть причина. Ещё страшнее, когда причины нет.

Свет пришёл серый, не утешительный. Он не обещал спасения, он просто делал вещи немного видимыми. Она поднялась, и тело было чужое: затёкшее, тупое. Во рту — привкус железа, как после крови, но крови не было. Она проверила губы пальцем и увидела — на пальце грязь. Не красное. От облегчения стало почти противно. Лес пах иначе. Не ночной сыростью — а прелью. Это тонкий запах, который появляется, когда что-то уже начинает умирать. На листьях были первые жёлтые кромки — не яркие, а как болезнь. Она нашла свою метку. Ткань висела на сучке, потемневшая, будто от времени. Узел был плотный, ссохшийся — он не выглядел вчерашним. Она потрогала его, как трогают шрам: проверяют, настоящий ли. И тогда в голове — тихо, без пафоса — поднялась мысль: я здесь не первую ночь.

Она не поверила. Она хотела рассмеяться, но смех не пришёл. Пришло другое: желание быстро-быстро идти, пока мысль не успела стать правдой. Она пошла, и воздух был уже осенний — это ощущалось кожей и чем-то ещё. Телефон лежал в ладони тяжёлый, как камень: чёрный, глухой, с мёртвым стеклом. Она поднесла его ближе, будто он мог согреть, и сразу поняла — наоборот: от него тянуло холодом, как от железа. Коробок в кармане распух, картон стал мягким, но спичка вышла — одна, длинная, слишком целая и сухая для этого леса.

Она чиркнула.

Огонёк вспыхнул сухо, пламя быстро схватилось за воздух и осветило стекло, и там, в чёрном экране, появилось лицо: короткая вспышка, ровно настолько, чтобы не узнать. Глаза были её — это была уверена. Остальное — не сразу. Щёки какие-то розово-серые, губы как вытертые; на подбородке грязная царапина, которой вчера не было — или была? Она наклонилась ближе, и отражение наклонилось тоже, но позже, будто бы догоняло.

Пламя пошло к пальцам, щёлкнуло болью, и она стряхнула спичку. Огонёк умер — и всё вокруг снова стало холодным и безымянным. Она уже убирала телефон, ставший бесполезной вещью, обратно, в карман, когда он вдруг дрогнул сам по себе. Экран на секунду стал светлым. Она застыла, не веря ни теплу, ни этому слабому сиянию.

На экране не было карты. Не было компаса. Только полоска уведомления, ровная, спокойная, как чужая подпись:

«Поиск закрыт. Спасибо всем, кто участвовал. 17 апреля»

Она смотрела и ждала, что сейчас появится ещё строка — объяснение, отмена, “ошибка”. Ничего не появлялось. В верхнем углу, мелко, стоял месяц: сентябрь. Экран мигнул — и снова потух. Телефон стал прежним: чёрным, тяжёлым. Она убрала телефон в карман и пошла дальше. В воздухе пахло прелью.