Первая снежинка, упавшая не туда

В одном городе, который ещё делал вид, что осень — это почти навсегда, фонари светили жёлтыми кругами, как будто старательно вытирали темноту с асфальта. Асфальт блестел и пах мокрым камнем, редкие машины шуршали шинами, а ветер ходил между домами так, словно искал что-то потерянное — и никак не мог вспомнить, что именно.
У самого бордюра жила Лужа.
Она была не из тех луж, что мечтают стать морем. Она вообще не мечтала. Она просто лежала, как положено лужам: темноватая, чуть маслянистая, с листиком, прилипшим к краю, и с терпеливым выражением поверхности. Её иногда обходили, иногда наступали в неё не глядя, иногда бросали в неё окурок, а иногда — ничего не делали, и это было даже хуже.
Лужа знала всё про «не туда». Это был её специалитет.
В тот вечер воздух ещё был тёплый — не по-летнему, конечно, но достаточно, чтобы все серьёзные разговоры о зиме выглядели как преувеличение. И всё же где-то наверху уже собиралось что-то белое, лёгкое и очень уверенное в себе.
Этим белым была Первая Снежинка сезона.
Она родилась высоко, где никто не шуршит шинами и не бросает окурки. Там было тихо и холодно, и у этой тишины был порядок. Снежинка только появилась, а уже почувствовала, что она — не просто так. Не как капля дождя, которая падает куда придётся и растворяется без церемоний. Нет. Первая Снежинка должна была означать: «Началось».
Ей очень нравилось слово «началось». Оно было круглое и важное.
Она представляла себе поле — обязательно белое и обязательно ровное. Чтобы на нём никто не оставил следов раньше неё. Чтобы она легла первой, и мир — как послушная простыня — сразу понял, что теперь всё будет иначе.
«Я лягу на траву», думала Снежинка. «И трава вздохнёт. И станет тихо. И кто-нибудь посмотрит в окно и скажет: О, первый снег!»
Ей казалось, что так всё и происходит: один раз падаешь красиво — и тебя замечают. Уж если ты первая.
Ветер, который ходил между облаками, услышал её мысли.
Ветер вообще любил чужие мысли: они щекотали ему крылья.
— Поле? — переспросил он. — Белое? Ровное?
— Да, — сказала Снежинка. — Это важно.
Ветер помолчал. Он умел молчать так, что становилось неуютно.
— Ты смешная, — наконец сказал он.
— Я не смешная, — обиделась Снежинка. — Я первая.
— А-а, — сказал Ветер. — Ну тогда держись.
И подул.
Снежинку снесло с её важных планов так легко, как сносит бумажку с подоконника. Она успела только ахнуть — а вокруг уже стало темнее, ниже, влажнее и гораздо менее торжественно.
Город поднимался навстречу. Фонари росли, как жёлтые грибы. Шорох машин стал громче. Где-то хлопнула дверь. Где-то кто-то рассмеялся. И всё это было совершенно безразлично к тому, что она — первая.
«Сейчас, сейчас будет поле», успокаивала себя Снежинка. «Ещё немного — и поле».
Но вместо поля под ней блеснуло что-то чёрное.
Это была Лужа.
Лужа не блестела красиво. Она блестела так, как блестит то, что не собиралось блестеть. По её поверхности ходили мелкие дрожащие круги — от ветра, от шагов, от жизни. И, хуже всего, она была грязная. Не трагически грязная, а просто — по делу: с пылью, с песком, с тем, что приносит осень на подошвах.
Снежинка смотрела вниз и не могла поверить.
— Нет, — сказала она. — Только не это.
— Почему «не это»? — лениво спросила Лужа. Голос у Лужи был такой, каким бывают голоса у тех, кого часто обходят стороной: спокойный и чуть уставший. — Я, между прочим, не просила.
— Я первая, — сказала Снежинка, и это прозвучало уже не так уверенно.
— Бывает, — сказала Лужа. — И что?
Снежинка попыталась в последний момент сдвинуться, как-нибудь подлететь чуть левее — на сухой камешек, на край тротуара, на листик. Но она была снежинкой. У неё не было рук, чтобы оттолкнуться, и не было ног, чтобы выбрать. У неё был только воздух, и воздух почему-то сегодня не хотел с ней соглашаться.
Она падала.
Падала не туда, куда хотелось.
И в этом падении внезапно было что-то очень знакомое — будто кто-то уже тысячу раз падал вот так, не туда, а она просто не замечала.
Снежинка коснулась поверхности Лужи.
Не было ни хлопка, ни звона, ни красивого света. Было тихое «пф» — как будто кто-то выдохнул. И сразу стало ясно: сейчас всё кончится.
Вода была тёплая. Неприлично тёплая для первой снежинки. Она обняла её сразу, без вопросов и без уважения к значимости.
«Я растаяла», подумала Снежинка.
И это оказалось не страшно — а странно.
Потому что, пока она таяла, она вдруг почувствовала, что не исчезает мгновенно. Она не пропала как ошибка. Она просто стала частью чего-то другого — без объявления и без аплодисментов.
Её белая геометрия распалась, растворилась, смешалась. И грязь вокруг не стала белой. И лужа не стала лучше. Лужа осталась лужей.
Просто в ней теперь была первая снежинка.
Сверху упала ещё одна — не такая важная и не такая уверенная. За ней — ещё. Они падали в разные места: кто на крышу, кто на капот, кто на чью-то шапку. И никто не спрашивал, кто из них первая.
Ветер, пролетая мимо, вдруг остановился на секунду — как будто прислушался.
У фонаря в жёлтом круге света появился маленький мальчик в слишком большой куртке. Он шёл с мамой, но вдруг притормозил и посмотрел вниз. Его мама тоже посмотрела — и решила, что он опять хочет наступить в лужу. Она уже приготовилась сказать строгое «не надо».
Но мальчик не наступил.
Он просто стоял и смотрел.
Лужа слегка дрожала от ветра, и по её поверхности бегали крошечные круги. В этих кругах не было ничего особенного. И всё же мальчик почему-то улыбнулся.
— Мам, — сказал он. — Смотри.
— Что? — мама наклонилась.
— Началось, — сказал мальчик.
Мама посмотрела вверх. В свете фонаря действительно кружились белые точки — редкие, несмелые, будто проверяли, можно ли.
— Ох, — сказала мама. — Правда… первый снег.
Она взяла мальчика за руку, и они пошли дальше. Строгое «не надо» осталось невысказанным.
Лужа осталась у бордюра.
На неё всё так же можно было наступить. Её всё так же можно было не заметить. Она всё так же блестела не по своей воле.
И всё же в ней что-то случилось.
Снежинка — которая уже почти не была снежинкой, а была просто холодной памятью в тёплой воде — вдруг услышала.
Не слова, которые объясняют. Не слова, которые утешают. А обычные слова, которыми говорят, когда увидели факт и не собираются его приукрашивать.
— Ну вот, — сказала Лужа.
И, помолчав, добавила — почти про себя:
— Первая...