Часть 4. Фотография в медальоне

Закончились зимние каникулы, и ребята стали ждать сле­дующие, весенние. Началась самая длинная четверть.

Алина Сергеевна уже знала, что её Борька к воровству не имеет никакого отношения. Мальчишки рассказали, ей, что вернулся отец Бориса, он-то и привёз ему новую шапку и свитер. В доме у них теперь порядок, чистота. Мать взяли временно работать технич­кой в контору, а летом обещали что-нибудь более денежное, если, конечно, она возьмется за ум по-настоящему. Сам Борис ходил сия­ющий, теперь он оставался помочь учительнице и не прятал своих печальных глаз, а смотрел, открыто и уверенно.

Однажды на уроке в своём классе Алина Сергеевна вызва­ла отвечать Степанову Лену, скромную, худенькую девочку с роскошными косами (которая всегда отвечала очень хорошо) и задумалась: много сделали они доброго с поисковым отрядом "Фиалка", получив задание райкома ВЛКСМ помочь разыскать оставшихся в живых воинов Таманской дивизии. С заданием они справились. Много писем напи­сали они, немало ответов получили. До сих пор в школу шли конверты с эмблемой «Фиалка». 

«Фиалка»"- позывной таманцев, на него откликались и теперь, когда война была далеко позади. К своей радости,  они узнали, что два таманца живут в их совхозе. И с тех пор фотографии Василия Фёдоровича Степанова и Ивана Ивановича Неведрова висели на почётном месте в музее Боевой славы.

Не без участия нынешнего 11-Б был сооружён на центральной площади совхоза памятник Неизвестному солдату: десятиметровая фигура советского воина, правой рукой сжимающего винтовку, а левой прижимающего к груди горсть родной земли, виднеется издалека..

Но вот что внезапно поразило Алину Сергеевну. Живёт рядом человек, у которого война отняла всё, живёт рядом, а они ни разу не спросили: где? когда? как? Может, можно было что-то сделать, что-то узнать, как-то помочь. Война давно закончилась, но до сих пор люди ищут друг друга.

Лена закончила отвечать и с удивлением смотрела на учи­теля. Класс молчал, а Алина, сложив руки, стояла у окна и ви­дела в кювете у дороги маленькую девочку, чудом оставшуюся живой.

- Так, так, а скажи-ка ты нам, Алёна, в чём заключа­ется партийность литературы? — повернувшись, задала она вопрос из повторения. Девочка бойко ответила.

- Ну и последнее: напомни нам даты жизни А.М.Горького, - Алина Сергеевна считала, что даты жизни писателей дети должны знать, как таблицу умножения, так как это даст им возможность говорить об эпохах и понимать произведения, уметь их анализи­ровать, высказывать своё суждение по тому или иному поводу.

- 1868 - 1836, - уверенно ответила та.
- У меня вопросов нет,- повернулась Алина к классу. - А у вас?
Учительница увидела несколько поднятых рук. Спросила Наташу Зайцеву. Девочка отметила некоторую непоследовательность в ответе Лены на первый вопрос, заметила, что та ещё употребляет при ответе слово «ну». Больше замечаний не было.

Алина Сергеевна посадила Лену, по­ставив ей «5», но заметила, что при ответе по любому предмету нужно следить за своей речью,  за манерой изложения материала.

И, первый раз изменив своим тра­дициям, она сказала:

- Слушайте, дети мои, материал сегодняшний нетрудный. Возникнут вопросы, подойдите ко мне, ведь следующий урок через два дня.

Они согласились. Громче всех «соглашалась» Лина Бобринева, которая вряд ли вообще возьмёт учебник в руки. Но она так не хотела заниматься делом, уж лучше поговорить о чём-нибудь жизненном.

 Классный руководитель  повела речь о людях, которым война принес­ла чуть-чуть больше бед, чем другим.
- Это люди, страдающие от неизвестности и надеющиеся найти пропавших без вести своих близких.  Например, наша Венера Спиридоновна.
Она оглядела класс:
-  А где Брянцев? - не найдя его глазами, спросила у дежурных.
-  Да он же не соревнованиях, -  ответил Костя Битков.
- Ах, да, - кивнула она, вспоминая, что подписыва­ла заявку, и добавила. – От неизвестности страдает  и семья нашего Валеры Брянцева.

В классе воцарилась тишина. Когда разыскивали таманцев, пропавших без вести, всё было понятно, когда работали два лета в совхозе, перечисляя деньги в фонд мира и на будущий памятник, тоже было понятно; когда открывали музей Боевой славы, что ж тут непонятного? Но чтобы и Валеркину мать коснулась война - это было непонятно.

-  Вот это да!- произнёс Володя Перцев.

И сразу класс загудел. Кто-то предложил послать запрос в город, откуда приехали Брянцевы, кто-то расспросить мать Валерки, пусть расскажет, что помнит.

В класс заглянула проходившая мимо Нина Петровна и усмехнулась, прикрыв дверь.

Наконец, всё стихло. Они молча смотрели на свою Алину, ожидая продолжения.

- Так вот, запрос ничего не даст, так как Антонина Васильевна девочкой была вывезена откуда-то и подобрана у раз­битого поезда. Её выходила, воспитала, дала имя и  образование, да, да, образование, - утвердительно кивнула она на вопросительные взгляды ребят, - женщина из далёкой Украины, назвав своей до­черью. Но у матери Валеры сохранилась одна вещь…

И тут встал Костя. Он рассказал всё, что знал о медальоне и фотографии.

-  Мы одни, члены кружка, справиться не можем, поэтому обращаемся к вам за советом и помощью,  - закончил мальчик.
-  И ещё,- сказала Алина Сергеевна, - она помнила из детства уголок города, в котором жила. Переезжая с места на место, она прежде всего искала этот уголок. И нашла.

На неё смотрели ждущие глаза, они торопили её, про­сили: ну скорей же, быстрее. И только Линка и Люба Тарасова рас­сматривали золотые Линкины серёжки. Девочка ходила в них уже несколь­ко дней. Сначала учительница хотела заставить снять их, так как в школу подобные украшения носить запрещено, но пере­думала: она всегда добивалась, чтоб ученики понимали сами, куда и что надо надевать. Молчала Алина Сергеевна и о босоножках Лины на высокой деревянной платформе.  «Восемьсот пятьдесят рублей стоят», - хва­сталась та подругам.

-  Это наш областной город, - вслух сказала  педагог.
-  Ну, так это же очень просто, - заметил Борька, - надо в справочное. Так, мол, и так, тут раньше жили такие-то...
-  Дурак! У неё же нет никаких сведений о родных. Фа­милии даже нет. «Так, мол, и так», - передразнивая, прервал Соколова Володя Неведров.
-  Стойте! Что мы имеем? Давайте по порядку. Город – раз, определённое место в нём - два, фотографию маленькой де­вочки - три. Это не так уж мало, - вступил в разговор Данилов.
-  Правильно. Надо просто показать фотографию старо­жилам, - предложил Найдёнов.
-  Да, да! - вспыхнула Наташка. - Ходи по улицам и по­казывай: «Не знаете ли, дедушка? Не знаете ли, бабушка?» Ерун­да! Подумать надо!

Алина жестом остановила ребят и сказала, что этот вопрос она берет на себя: у неё есть кое-какие соображения. Учительница вспомнила свой недавний разговор с Брянцевой. Та уточнила: да, тех старичков звали Илья Филиппович и Ольга Капитоновна.

-  А вот вам другое задание, - и она рассказала, что у Венеры Спиридоновны пропала фотография дорогого ей человека. Единственное, что злая судьба оставила ей от довоенной счаст­ливой жизни. И ещё у неё пропала её роскошная лиса. Всё это случилось в один и тот же день на первом-втором уроке.
-  А число, число какое?
-  Когда?
-  Давно, ребята, ещё до нашего последнего родитель­ского собрания.
-  Ну, - протянул кто-то.  -  Дела. Где же её теперь ис­кать?
-  Но лиса-то не фотография, её же не выбросишь. Да и воровать было зачем, если выбрасывать? - доказывал Костя. - А может, всё тут связано? Надо подумать, - расстроенно закончил он, садясь.

Зазвенел звонок. Уже на перемене Алина Сергеевна за­писала на доске необходимые страницы, дала материал для повто­рения.
Класс гудел.

«Надо ехать к старикам!» - выходя, подумала учительница.

Всем было дело до рассказанного Алиной, и только Линка ничего не поняла. Она скатала бумажный шарик и бросила им в Мельникова. Тот отмахнулся и вдруг увидел пустые Линкины глаза.
-  Да ты что? – взревел он. – Тут такое творится, а она своими сережками любуется!
-  Да вот, любуюсь, - кокетничая, ответила та, покрутив своей хорошенькой головкой.
Игоря это особенно разозлило.
-  Ты еще цену на каждое ухо повесь, чтоб знали, сколько ты стоишь.
-  И на каждую ногу, - добавили девочки. – Ишь, вырядилась. Ничего ей не надо, не интересно. Думает, что с ней тут кому-то интересно.

Девочка опешила.

Мама говорила ей, что она красивая, да она и сама это знала! Мама говорила, что ей все девчонки завидуют, но это была не зависть, это было что-то другое, чему Лина боялась дать определение. В классе все звали ее «Линка-картинка» из-за ее кукольной внешности и кукольных пустых глазок, или «Линкой-корзинкой», с легкой руки историка, так как ее сумка всегда была полна вкусных вещей. Да и сумку-то называли «корзиной потребителя».

-  Девочки, а я решила косы обрезать, - тихонько сказала Лена Степанова. - И мама согласилась.

Споры затихли, все мгновенно уставились на Лену. Марина тут же подскочила к ней, подняла косы и сказала:
-  И правильно. Тебе стрижка больше пойдет!
-  А отец что сказал? – как-то сердито спросил Битков.
-  А, что мужики понимают в этом, - отмахнулась Наташка Зайцева, подходя к Лене.
-  Не надо, не обрезай, - донесся до Лены чей-то голос.

Она оглянулась. Да это Женька Найденов! Сказал, покраснел весь и выбежал из класса. Все сразу замолчали. Девчонки усмехались, а мальчишки стояли сердитые, молчаливые.
- Что это он, девочки? – спросила Лена, считавшая себя страшно несчастной из-за обилия веснушек и светлых бровей и ресниц. Девочки понимали, они, улыбаясь, отводили глаза.
-  Бабы сильно много понимают, - буркнул Вовка Неведров и побежал искать товарища.
«Боже мой, - думала Линка. - В эту обезьянку влюбился Женька, а в меня?»

 А сама, чтоб никто не видел, спеша, вытаскивала серьги. Пряча под партой ноги, все натягивала на колени коротенькое форменное платье и усердно читала химию, хоть не понимала в ней ни слова.

После уроков Костя предложил перерыть все в мусорном ящике за школой: туда выносили бумагу, весной ее жгли на участке вместе с сухими стебельками, покрывавшими землю, а потом тщательно смешивали золу с землей. Предложение Кости не поддержал почти никто. Девочки брезгливо передергивали плечами, мальчишки отговаривались несусветной занятостью. С Костей согласился один Мельников, и они сразу же после последнего урока пошли к ящику. Он был большой, деревянный. Крышка его поднялась легко и почти упала на снег: навесные петли проржавели и лопнули.

-   Надо будет сказать Ивану Тихоновичу. На уроке труда починим.
-  Да зачем говорить? Сами придем и приладим новые петли. Слушай, - продолжал Игорь. -  Что-то я мало верю в эту затею.
-  А я, Игорь, почему-то убежден, что тут мы что-то найдем, - сказал Костя, вытаскивая кучу бумаг. Они с Игорем перебрали каждую в отдельности. Ничего не было.
-  Ты со дна доставай, - советовал Игорь. - Это ж давно было.
-  Ах, вы охламоны! – донесся до них чей-то крик. – Делать им нечего! Идите собак гоняйте! – к ним бежала новая техничка.

Она работала в школе четвертый месяц, но имени ее дети не знали и продолжали называть «новой». Ребята кое-как сложили бумаги, закрыли крышку и бросились убегать, твердо решив взяться за дело в субботу. И их затея увенчалась успехом, более того, помогла нащупать след вора.

В субботу, когда все разошлись по домам, когда из школы ушел Павел Ананьевич, высокий худощавый директор, ребята опять подошли к ящику. Сначала они обстоятельно приладили петли, потом откинули крышку. Теперь она не падала, и они прямо на нее складывали перебранную бумагу. Ребята почти добрались до дна, когда увидели какой-то сверток, замотанный красным лоскутом.

-  От половой тряпки лоскут, что техничка в вестибюле моет, - решил Игорь. Он развязал сверток, в нем была какая-то газета, графики, объявления.
-  Да, это ненужные бумаги из учительской, - вдруг сказал Костя.
Они теперь вдвоем просматривали каждую бумажку.
-  Ключи, - произнес Игорь. - На такой же тряпочке.
Он извлек из груды бумаги несколько ключей, повертел их в руках, хотел бросить в ящик, но передумал.
- Да вот же она, - произнес Костя, расправляя на коленях скомканную фотографию. На них глянули глаза молодого офицера.
- Нашли? – раздался рядом чей-то голос.
Они оглянулись. Перед ними стояла новая техничка.
- Нашли, - сказали радостно. - И ключи вот эти нашли.
Игорь позвенел ключами. В лице новой технички что-то дернулось.
-  Убирайте бумагу, а то директору доложу, - быстро уходя, сказала женщина.

Убрав следы паломничества, мальчики поспешили к Алине Сергеевне. Шли и думали над одним и тем же вопросом:

 Почему новая техничка спросила «Нашли?» с такой злостью?  Они не знали, но какое-то смутное подозрение уже шевелилось в их головах.

Подойдя к квартире «своей» Алины, позвонили в дверь. Но Алина Сергеевна не открывала. Напрасно они нажимали на кнопку звонка. «Спит! - решили мальчики. - Или ушла куда-нибудь». И тут в  коридоре вспыхнул свет, дверь открылась. Сначала, мяукая, вышел кот, потягиваясь и выгибая спину, за ним - отец учительницы.
- Здравствуйте, Сергей Максимович! – поздоровались ребята. – Мы к Алине Сергеевне.
-  Нет ее, ребята. Уехала в город, сказала, дело больно спешное.
-  Жалко. Ну, ничего, подождем. До свидания. Извините.
-  Ничего, ничего, ребята, заходите.

Дверь захлопнулась. Кот обиженно мяукнул, побежал к окну. Вскочив на подоконник, стал скрести по стеклу лапами. Открылась форточка, и кот, довольно мяукнув, запрыгнул в освещенную комнату.

-  Слушай, Игорь, а чего это он у Алины? – мальчишки, как и все в совхозе, знали «историю» Сергея Максимовича. – Он что, ушел от контролерши?
-  Может, выгнала? Он ведь в последнее время «зашибать» стал. Мать его все на кладбище видит. Сидит на могиле Натальи Ванифатьевны и плачет, а сам рукой фотографию гладит.
-  Я тоже что-то слышал. Знаешь, - вдруг сказал Костя другу. - Если Алина выйдет замуж, я, кажется, с ума сойду.
-  Да ты что? – Игорь даже остановился. – Угораздило ж тебя, вот чудак!
Помолчали.
- Ты не смейся только, Кость, а? — смущаясь, заговорил Игорь, - Ты знаешь, мне Линку жалко. Отец у нее хороший мужик и бабка тоже, а она вот в мать уродилась. Будто кроме тряпок нет ничего на свете. Да если б она выбросила из головы всю эту «муру», эх, какая бы девчонка была!
-    Она ж ничего и понимать не хочет.
-   Поймет, она еще поймет, Костя, - в голосе Игоря звучало столько нежности, что Костя только толкнул Игоря в плечо. Он все понимал и завидовал Игорю: Линка была его ровесницей.
- Не горюй, все перемелется, мука будет, - прощаясь, сказал Мельников. Костя кивнул.

         Алина ехала в город, убежденная, что ее бывшие хозяева помогут ей, признают девочку на фотографии. Мимо окна электрички проносились похожие один на другой пейзажи: дома с нахлобученными почти до самых окон снежными шапками, деревья и поля. Они тянулись по обе стороны от дороги, щетинясь ежиком снегозадерживающих щитов. Зима была снежная, но колхозники хотели, чтобы влаги на полях было еще больше, ведь от нее зависит урожай.
-  Много снега - много хлеба, - прервал ее мысли старичок-сосед, который тоже, не отрываясь. смотрел в окно. – Вот ведь как, всю жизнь прожил тут, все до кустика знакомо, а вот гляжу – и сердце млеет. Потому как — родина!

Алина улыбнулась умению деревенского человека завести беседу с незнакомыми людьми. Старик, не поняв ее улыбки, сердито сказал:

-  Вам молодым, все хиханьки да хаханьки. Ничего-то вы не понимаете, из деревни в город бежите, а кто же ее, матушку, обихаживать будет? - Он кивнул головой в окно. – И ты, небось, из деревни давно уехала? Ишь, ногти - что светофор.
Алина спрятала пальцы под сумку. Старик заметил, удовлетворенно хмыкнул.
- Да ты не бойсь, не бойсь. Мода она мода и есть, никуда от ей не денешься. Сам был молодым, - в глазах деда блеснул лукавый огонек. – А ты вот красивая, - помолчал. - Но нету у тебя счастья, холодно, пусто у тебя на сердце. Или ошибся?
- Нет, дедушка, не холодно и не пусто, потому что живу среди людей, их радостями радуюсь, их горю стараюсь помочь. И не городская я, а деревенская. Который год уже в деревне работаю.
- Ну? – удивился дед. – В конторе, наверное?
Алина отрицательно покачала головой. Дед повернулся и недоверчиво поглядел на нее.
- Ну, не доярка же ты, - сказал, пытаясь определить род ее занятий.
Алина рассказала о себе , поведала, зачем  едет в город.
- Неужто по чужому делу? Ну, прости, дочка, вроде и обидел тебя, – потом добавил. – А ногти как же, неужто позволяют такие в школу носить?
Алина рассмеялась, ответила его же словами:
- Мода ведь, дедушка, никуда не денешься.
Старик опять хмыкнул, задумчиво прибавил:
- Вот она, война-то, думаешь, что все забыли, перестрадали давно, а она до сих пор людей мает.

Замолчали, и до самого конца пути разговор не возобновляли. Старик, видно, вспоминал прошлое, войну. Алина видела, как плотно сжались губы, посуровел его взгляд.

А она вдруг подумала, что не совсем ошибся старик, сказав ей о пустоте и одиночестве. Она и вправду была одна, а ей хотелось и любви, и нежности, и ласки. Алина улыбнулась, вспомнив большую красную розу на вечернем снегу у своего порога. Она знала о влюбленности Кости Биткова, глаза которого были красноречивее любых слов, и теплое чувство благодарности поднялось в ее душе. «Милый мальчик, встретишь и ты свою принцессу и поймешь, что влюбленность в своего учителя – это только прелюдия…».

Алине, как и Машке, хотелось иметь свою семью, детей. Нет, никто не сможет заменить Сашу. Она иногда сомневалась: неужели – никто? Но сердце вот уже несколько лет стучит уверенно и четко: ни-кто, ни-кто.

Да, действительно, труд, каким бы он ни был, исцеляет, заставляет человека выйти из депрессии, радоваться солнцу, просто солнцу, видеть в окружающем столько жизненного потенциала, что его хватит не на одну жизнь.

… Алина вышла из трамвая и пошла знакомой улицей. Пушкарная была и та же, и не та. Вон стоит новый магазин, еще какое-то здание из белого кирпича. «Научно – исследовательский институт», - прочла она.
-  Да, даже сюда, на окраину, донеслось дыхание строительства, - подумала, сворачивая на улицу Красный Октябрь, и остановилась.

      Напротив стояло белое шестиэтажное здание, оно было еще не достроено. Вокруг лежали груды битого кирпича, песка, еще какой-то строительный хлам. Четыре или пять частных домов, стоявших тут раньше, исчезли. Алина подошла ближе, стараясь найти хоть след от дома номер семнадцать. След был: две ступеньки, по которым надо подняться, чтобы открыть задвижку в двери забора, сиротливо выглядывали из-под снега.

Алина поднялась по ним, вошла на когда-то чистенький двор. Везде все было разворочено, торчали пеньки от красавиц-яблонь. Кустарник уцелел, но сейчас он ежился под копной снега, боясь топора или лопаты. В дальнем конце роскошного когда-то сада сиротливо стояла яблонька. Она была хрома, корява. «Видно, и тебе досталось, милая», - подойдя к ней, подумала Алина, снимая перчатку, и прислонилась щекой к дереву.

Кора была холодна и шершава, и Алине показалось, что деревце узнало ее и, чуть-чуть покачивая ветками, что-то тревожно шепчет. Она прислушалась: где-то сигналила машина, скрипел снег под ногами, совсем рядом скрипел. Алина подняла голову: справа через забор на нее смотрели чьи-то удивленные глаза.

-   Дядя Миша, - позвала девушка.
-   Я, - хрипловато отозвался сосед, вглядываясь и не узнавая ее.
-  Не вспомнили? – видя несколько озадаченное лицо бывшего соседа, заядлого «киношника» дяди Миши, спросила она.
-  Нет, не узнал.

Алина назвала себя, потом добавила, что лет десять назад жила она тут. Сосед подумал секунду - другую и вдруг вспомнил свою молодую подружку, с которой часто под руку ходил в кино. Смешной, неуклюжий, он выступал всегда важно, чинно, и Альке было с ним весело. Исполнилось ему тогда лет шестьдесят пять, он был вдов, жил с сыном и невесткой.
-  Рыжик, - сказал он, вспомнив, что так и называл девушку.
-  Я, дядя Миша, я,
-  Зайди ко мне, я же рад тебе страшно, – она подошла к забору, а он продолжал. – Давно уже в кино не хожу, только и осталось силы во двор выползать. Видно, скоро пойду соседа догонять.
 Алина не поняла.
-    Как догонять? Кого?
-   Ты ведь не знаешь? Помер Илья Филиппович, помер.
Она стояла растерянная и подавленная.
- Так, значит, не знала. Старше меня ведь он. Вот теперь моя очередь… Да ты входи, входи.

Алина обошла забор и вошла через заднюю калитку. Она решила спросить дядю Мишу, может, он узнает девочку на фотографии. Посидели, помолчали. Девушка поставила на стол торт, который купила по дороге, достала бутылку сухого вина. Хозяин любил выпить рюмочку хорошего вина, но теперь его нет...
-  Давайте помянем, хоть и с опозданием, - предложила Алина.
\
В дом вошла старуха лет семидесяти. Была она высокая, дородная. Прямые, иссиня – черные волосы собраны в тугой узел, из-под темных прямых бровей смотрели умные, несколько насмешливые глаза.
Алина вопросительно взглянула на дядю Мишу.
-     Знакомься, Рыжик, моя жена.
-  Анна Алексеевна, - неожиданно высоким голосом представилась та. – Здравствуйте.

Она засуетилась. Стала накрывать на стол. Тоненько зазвенели в ее руках небольшие, на высоких ножках рюмочки, звякнула крышка кастрюли. Дядя Миша между тем продолжал:

- Помер он еще прошлой зимой. Ольга Капитоновна была у дочери, у Динки,  помнишь ее? – Алина кивнула. – Вечером вернулась, стук - постук, никто не выходит. Она – ко мне. Мы дверь-то коридорную приподняли, крючок и соскочил. Вошли, а он уже холодный.

Рассказывал он спокойно, обстоятельно, словно недавно просмотренный фильм. И Алине от этой обстоятельности, спокойной обыденности смерти стало жутко, и она заторопилась, но вспомнила о фотографии и уже у порога задержалась.

-  Дядя Миша, посмотрите, не знакома ли вам эта девочка? – вынув из конверта увеличенную фотографию из медальона, протянула ее старому соседу.
Тот надел очки, подошел к окну. Через плечо заглядывала все время молчавшая его старуха.
-   Нет, не знаю, Рыжик, ей- богу не знаю.
-  Когда-то у Шуры жила семья, у них была девочка, красивая, как цветочек. Летом, бывало, все в красном платьице, в белый горошек, ходила. Мать ее шутила, говорила, чтоб не потерялась. Красное далеко видно, - вспомнила Анна Алексеевна. – Мать этой девчушки учительницей была. Неужели не помнишь, Миш?
-  А, так их Сидоровы знали. Они, родители, то есть, девочку-то иногда у них оставляли, если в театр там или в кино ходили. А я – нет, не знал. Ты уж извини, - развел он руками. – А   что?
Алина вкратце рассказала судьбу фотографии.
-  Да, война, - помолчав, сказал дядя Миша. - Война, едри ее мать!
-  Напрасно, значит, съездила… А Ольга Капитоновна, что она?
-  Где-то квартиру получила, вместо дома-то, но где, не знаю. Слыхал, что умерла недавно, но точно не знаю и утверждать не буду. Да ладно тебе торопиться, сядь. Ты-то как? Замужем? Детишки, поди?

Он тронул самое больное место, незаживающую рану, но ответила спокойно, только в глазах вспыхнул огонек досады.

-  Нет, не замужем. Да и не хочу выходить за кого попало. – И добавила с грустью. – А вот ребенка бы хотела. Если б можно было обойтись без замужества и иметь детей…
-  Ну, для некоторых это не проблема, - усмехнулась Анна Алексеевна. - Вон у нас дочка Прошкиных в девках родила двойню. Теперь мается и сама, и мать свою запрягла...
-  То «для некоторых», - невесело улыбнулась Алина. – У меня воспитание не то, слишком правильное. От того и страдаю.

Дядя Миша все понял, он умел читать по глазам, этот старый ее кавалер-киношник, спрашивать ни о чем не стал, но недоумевал:

-  Это ты – и не замужем? Ты? – и махнул рукой. – Выйдешь еще. В старину говорили: «Была бы шея, хомут найдется». Поживи одна, все успеется. Каждому овощу – свое время.

Она торопилась. Ей надо было ехать. Попрощалась, а когда шла мимо ступенек, сердце тихонько заныло, словно тут оставались не кусты смородины и одинокая искореженная, но живая яблонька, а живое существо, которому грозила смерть. «А может, и не вырубят. Оставят», - с надеждой подумала, оглядываясь.

Опираясь на палку, смотрел ей вслед дядя Миша. Она махнула рукой, он кивнул непокрытой головой, провожая ее глазами. Любил он когда-то, как внучку, эту веселую девочку, которой и тогда до всего было дело. Никогда не проходила она мимо, если кому-то была нужна ее помощь. «Такой и осталась», - с теплой улыбкой подумал он. Она появилась сегодня, как отрезок его пройденного и почти забытого пути, и уходила сейчас, унося с собой молодость, силу, саму энергию жизни и напоминая ему о возрасте.

-  Всего тебе доброго, милый мой Рыжик, прощай…
Это была последняя встреча Алины с дядей Мишей.

Возвращалась она домой с пустыми руками. За окнами электрички мелькал привычный пейзаж, но теперь он казался ей скучным, унылым, безрадостным. Так ничего и не прояснив, не пролив даже капли света на фотографию,  ехала Алина к своим ребятам, которые, безусловно, ждут ее с приятными известиями.

Нет, она не ограничилась встречей с дядей Мишей. Разыскала Алина и Ольгу Капитоновну, предварительно побывав в трамвайном парке, где начальником депо по-прежнему работала дочь ее старой хозяйки, Дина.

Ольга Капитоновна жила в однокомнатной комфортабельной квартире на поселке «Волокно». Квартира была просторная, теплая, и хозяйка была очень довольна ею.

Но и эта встреча ничего не дала Алине Сергеевне: ее бывшая хозяйка была второй женой Ильи Филипповича Сидорова и не знала его довоенных соседей. Оставалась последняя надежда. Это была встреча с любимой учительницей, куратором группы, в которой училась Аля Сергеева.

Елена Елизаровна пришла работать в педагогическое училище сразу после войны, и Алина надеялась хоть что-нибудь узнать от нее. Но и Елена – так называла свою классную даму вся группа – мало, чем могла помочь в деле, с которым пришла к ней ее Алечка. В первые послевоенные годы очень много учителей приходило и уходило, и мало, кто остался в памяти старого педагога. Да, она помнила, что у кого-то из ее коллег в первые годы войны погиб муж, детский сад, который посещали их дети, был эвакуирован, но поезд попал под бомбежку, и почти все дети погибли.

Глядя на фотографию хорошенькой девочки, старая добрая учительница Алины испытывала смутное беспокойство. Ей явно были знакомы глаза девчушки. И сейчас, глядя на эти глаза, она видела перед собой лицо взрослой женщины из прошлого.

Почему оно запомнилось ей более других? Почему? Почему? Перебирая в памяти имена и лица, Елена Елизаровна вдруг увидела невысокую хрупкую женщину с огромной золотистой косой, уложенной по всей голове корзинкой. Именно из-за косы, видно, и запомнилось ее лицо. Но имени она вспомнить не смогла. Вот, пожалуй, и все.

Преподаватель вернула фотографию Алине, потом, словно вспомнив что-то, опять взяла ее и подошла к окну.

- А знаешь, девочка, мне кажется, я совсем недавно видела женщину… и эта девочка, что очень странно, похожа на нее. Но - где? Кажется, я видела ее у дверей нашего училища… Она была бедно одета, как нищенка, но говорила со мной на чистом английском… Это тогда очень удивило меня,.. А, может, я ошибаюсь, – она закрыла глаза, вспоминая. – Нет, видно, ошиблась, - опять произнесла учительница. – Ошиблась, - сказала убедительно и вернула фотографию.
- Должен знать Виктор Павлович, помнишь его? Он ведь и до войны работал.

Алина прекрасно помнила Виктора Павловича, преподавателя методики природоведения, с которым они часто уходили «по азимуту». Он был здоровущий, неуклюжий и ходил по-медвежьи, косолапо. И еще помнила Алина, что он очень смешно надевал очки, долго цепляя их за ушами. Трое ребят из их группы: Толик, Ванечка и Алешка – краса и гордость всего курса – садились на его уроки за последние столы и повторяли все его движения. Мальчики все время носили с собой проволочные очки и частенько изображали Виктора Павловича, повергая в дикий хохот всю группу…

Да, Виктор Павлович мог знать. И как это не пришло Альке в голову раньше? Но и его не было. Во-первых, он был на пенсии, но приехавшая в областной город молодая учительница сходила бы и домой, ведь дом любимого «препода» знали все студенты педучилища, так как частенько навещали учителя.

-  Виктор Павлович сейчас в Крыму, у Юры. Да, ты знаешь, а ведь Юра-то, наконец, женился, - сказала Елена Елизаровна.
-  Да? - как-то растерянно спросила Алина.

Она была разочарована: когда-то Юра сказал, что всегда будет любить и ждать ее. И женился.
- Тебе грустно, девочка? Не суди его строго. Он любил тебя, Аленька, но время, милая моя, время. Ведь он старше тебя лет на восемь?
-  На шесть…, - Алина вздохнула.

Она всегда все рассказывала Елене Елизаровне, и когда училась в училище, и позже, когда стала учиться в институте.

Опытная, добрая женщина, Елена Елизаровна всегда была в курсе всех событий из жизни девушки, которую в глубине души считала своей любимицей. Знала она и о романе Алины с Сашей, о ее первой и, видно, единственной любви к этому математику, который вскружил голову ее девочке, ее умнице. Знала и ругала его, что уехал, оставил Алечку. Эта мысль всегда была нестерпима Елене Елизаровне. Она считала Сашу непорядочным. И сейчас, вспомнив молодого физрука Юру, сына Виктора Павловича, она вздохнула: какая была бы пара!

- Пора уже и о себе подумать, Аленька! Ну, что ты все себя растрачиваешь? Неужели ты так и не встретила никого, кто заменил бы тебе Сашу? Ты посмотри вокруг!
Алина отрицательно покачала головой. Старая мудрая женщина, учительница этой девушки, вздохнула:
- Дела… Ведь вон все молодые уже замуж повыскакивали, а ты такая красивая, умная и все ждешь чего-то…

Алина вздрогнула: молодые? А она как же? Ей никогда и в голову не приходило, что она уже «немолодая». И сейчас девушка сидела, словно громом пораженная. Елена Елизаровна поняла, что сказала не то, стала поправлять себя:
- Что ты нос повесила? Я имею в виду тех наших выпускников, что закончили педучилище год – два назад, а приезжают сейчас, заходят к нам уже в интересном положении…
Алина положила руку на плечо учительницы: не надо.

… Поезд отсчитывал последние километры пути. Дома ее ждали ребята. «Будет ли автобус?» - подумала, глядя в окно на падающий снег. Но автобус пришел.

Она вышла на своей остановке, когда было совсем темно. Горели звезды, из-за трубы пекарни выглядывал месяц, светились окна домов, фонари освещали неширокие тротуары, шоссе, кто-то сзади взял сумку, слышались радостные голоса ребят. С ней здоровались, она отвечала всем.

-  Ну, что?
-   Как?
-   Да никак, ребята, - вздохнула Алина и по дороге до дома вкратце рассказала обо всем, что сделала, но все ее поиски были напрасными.
-  А когда приезжает этот Виктор Павлович?
-  Виктор Павлович – «не этот». Он замечательный человек, ребята. А приезжает он где-то в марте.
Костя свистнул.
-  Ну, когда это еще будет?
- Да, но это последняя ниточка, и если она оборвется, тогда — все.

У дома Алину ждала Линка. Она стояла съежившаяся, чем-то явно расстроенная. Эта красивая девочка напоминала сейчас воробья в холодную зимнюю пору.

-   Лина? Что это ты тут мерзнешь?

Девушка вдруг заплакала, и шумная компания сразу смолкла. Все с любопытством уставились на Бобриневу, словно видели ее впервые. И только Мельников как-то сразу оказался около нее, тронул за плечо:
-  Ну, не реви ты, не реви!
Открылась дверь, и на пороге показался Сергей Максимович, услышавший шум.
-  Папа? – Алина была просто поражена.
Потом вспомнила, что когда-то отец поставил ей новый замок, один ключ оставив у себя. Алина тогда подумала, что, видно, несладко отцу и возможно его возвращение к ней.

-   А ну, молодежь, входите!

 Она вошла первой, за ней Битков внес сумку, громыхнув ею около кухонного стола, и уже потом ввалилась вся шумная ватага.

В квартире было тепло, пахло жареной картошкой, только что заваренным чаем. Дети принесли морозный воздух, бодрость, энергию. Зазвенела посуда, и вскоре все пили чай со свежими сдобными булочками, каких не пекли в их совхозной пекарне. Разговор прекратился, все с удовольствием чаевничали, так как достаточно промерзли, стоя на остановке в ожидании автобуса.

Потом перешли в зал, стали говорить о деле. И опять из рук в руки пошла фотография. Дошла она и до Линки. Та глянула на нее и сказала потерянно-грустным голосом:
-   На Венеру Спиридоновну похожа.
В комнате воцарилась тишина. Все молчали.
-  А, может…? – предположил кто-то робко.

Алина молчала. Да, Венера Спиридоновна работала тут всегда, но никто как-то и не знал о ее прошлом. И если б не пропавшая фотография офицера, о котором Алине неудобно было спросить, никто бы и не узнал, что у нее был жених. А, может, - муж? Может, и дети были? Но почему никто из ее кружковцев не заметил сходства, а Линка, пустой и, в общем-то, некудышний пока товарищ, заметила? Да потому, что у нее глаз свежий или способность определенная.

Учительница  произнесла растерянно:
-   А, может быть, верно?

А сама пристально вглядывалась в лицо девчушки на фотографии. Она вспомнила разговор Антонины Васильевны с интеллигентной старушкой, очевидно, это была Елена Елизаровна, которая не могла узнать девочку на фотографии, но определить сходство с кем-то - смогла.
-  Да, но ведь все говорят, что она работала в педучилище, - неуверенно сказала Наташа.
-   Кто – все?
- И сама тетя Тоня, и вон соседи городские, - кивнула та в сторону Алины, подразумевая ее рассказ.
- Что у вас за спор, ребята? – вступил в разговор молчавший до этого Сергей Максимович.
-  Папа, ведь Венера Спиридоновна дружила с мамой. Вспомни, она не рассказывала о своем прошлом?
-  Не знаю, о ее жизни не знаю, а вот о работе что-то помню. Да ведь это можно у нее спросить. Зачем голову ломать?
-   Папа, а тебе что-нибудь известно о прошлом Венеры Спиридоновны, о работе?
-   Она работала в педучилище, которое заканчивала наша мама.
 Сергей Максимович вышел на кухню, слышно было, как он чиркнул спичкой.
-  Правильно, Алина Сергеевна, все сходится. На обороте фотографии в медальоне три буквы Х.А.А. – Хомутова Анна Андреевна.
-  Почему именно Анна? – перебила Лена Степанова. - Может, Алла, Альбина, Александра?
-   Да это пустяки. Ну, как вы не поймете? – всплеснула руками Наташка. – Пошли к ней. Удобно ли? – повернулась она к Алине.
Та кивнула.

Ребята, взяв фотографию, ушли все. Алина Сергеевна осталась с Линкой. Отец включил телевизор. С экрана улыбался Ю.А. Сенкевич. Шел «Клуб кинопутешественников». Учительница и ее ученица вышли на кухню. Девочка какое-то время молчала. Потом заговорила.
-  Ой, Алина Сергеевна, дома у нас беда. Что-то на работе у мамы не ладится. Папа ругается, бабушка тоже, все ругают маму, а та молчит. Раньше такого не было, - Линка заплакала.
Алина Сергеевна, как могла, успокоила девочку, и та, одевшись, ушла.
-  Ну, что, дочка, теперь поговорим? – раздался голос отца.
-  О чем, папа? – подошла к нему Алина. – Ты со мной, и я рада. А все остальное не нужно.

 Она уткнулась в плечо отца, а тот тяжело вздохнул. И была в этом вздохе и тяжесть вины, и облегчение, что дочь не отказывалась от него. Ведь тогда, несколько лет назад, после отъезда дочери из совхоза в их доме стала жить племянница Натальи, Нина, вышедшая замуж и не ужившаяся со свекровью. У Нины было двое детишек, и Алька по щедрости душевной отдала им и дом, и все содержимое. Документально они это не оформляли, но дочка не требовала ничего, и семья Шамардиных счастливо жила в доме  Сергеевых. Пока Сергей Максимович жил у той женщины, он не задумывался, но когда она, узнав о его посещениях (почти ежедневных) кладбища, стала гнать его, приревновав к покойнице-жене, он понял, что идти ему некуда.

-  Почему это вы переполошились, что произошло?

И Алина вкратце рассказала отцу о мелькнувшей у них догадке. Отец молчал долго, потом произнес:
-   Возможная вещь.  Я вот расскажу тебе одну историю. Был у меня на войне товарищ. Сам из Белоруссии. Когда вернулся с войны, жены дома не оказалось. Он ее искал долго и не нашел. Жить дома не мог. Уехал. Сначала жил один, работая на стройке, потом женился. Родились дети, они-то и заставили забыть о его горе. Потом, уже с семьей, он переехал в Гридасово, (оно от нас  за семнадцать километров).
-   Да это Игнат Дмитриевич?
-  Да, это о нем. В тот день, когда он впервые приехал в совхоз и шел ко мне, хоронили какую-то женщину. Людей за гробом шло немного, она была не из местных. У гроба стоял ее сын, было ему лет тридцать, не больше, и он плакал, просто рыдал. Эти рыдания и остановили Игната, заставили подойти ближе. Бабы расступились, давая возможность человеку посмотреть на покойницу. Была она худая, нос остренький, волосы упрятаны под простой белый платок, подобраны они были вверх, открывая фиолетовое родимое пятнышко, похожее на флажок.
Игнат ахнул: это была его Мария. Он поднял голову и встретился взглядом с глазами сына покойницы. Он словно посмотрел в зеркало, где увидел себя в двадцать пять-тридцать  лет.
Вот так и жили рядом и не знали друг о друге. Каждый из них мысленно похоронил другого, и все эти годы они оплакивал разбитое войной счастье.
-    Так он поэтому и переехал сюда?
-  Да, чтобы быть рядом с сыном и хоть изредка посещать на кладбище свою Марию…

Сергей Максимович закашлялся и вышел на кухню. Сев к печке, он дрожащей рукой вытащил извечную пачку «Примы» и долго чиркал спичками, пока не прикурил. И опять перед ним всплыло красивое лицо жены, ее все понимающий взгляд, добрая мягкая улыбка. Опустив голову на руки, шептал он, как молитву: «Прости меня, Наташа моя! Прости, родная!»

Раздались нетерпеливые звонки, стучали в окно коридора.
-   Папа, ты закрыл дверь?
-  Прости, это получилось машинально. Там, - отец замялся, - двери запирались даже днем.
Алина вышла в коридор. Ребята ввалились кучей, стали говорить, перебивая друг друга, и Алина поняла: их догадка оказалась верной.
-   Что? Да говорите же!
-  Венера Спиридоновна, - Борька первый раз за глаза назвал учительницу полным именем, - стала целовать эту фотографию.
-   А потом – что?
-   Все. Больше ничего.
-   Как ничего? А она как же?
-  Она побежала к Брянцевым. Мы ее еле одеться заставили.

  Брянцевы смотрели телевизор. В квартире, любезно предложенной Антонине Васильевне Марфой Трифоновной Лихачевой, было очень чисто и тепло. Жарко потрескивал уголь в печи, тихонько мурлыкал свою известную песню закипающий чайник. Валерка лежал на кровати, задрав ноги и взгромоздив их на спинку. Антонина Васильевна в снежно-белой, истонченной от частых стирок футболке, голубых Валеркиных (он из них очень быстро вырос) спортивных штанах, подвернутых до колен, вязала носки из пряжи аккуратно распущенного свитера. Красивые ноги ее с маленькими узкими ступнями были босы, черная роскошная коса покоилась на высокой, по - девичьи упругой груди. Большие серые глаза смотрели ласково и мягко. От всей фигуры нынешней хозяйки квартиры  веяло теплом и почти забытым ею умиротворением.

Закрыв вечером входную дверь маленького коридорчика на засов, они оставались вдвоем в этой крошечной крепости (они так называли свою квартиру). Антонина Васильевна снимала надоевшие ей старые вещи, надевала домашнюю одежду и становилась такой, какую мы ее увидели сейчас. Готовя ужин, они разговаривали с сыном о литературе и музыке, медицине и политике или обсуждали понравившуюся телепередачу, художественный фильм. У них не было секретов.

И только две темы не обсуждались никогда: образование Антонины Васильевны и имя Валеркиного отца.

По вечерам мать и сын часто занимались Валеркиным немецким, и Алла Андреевна, учитель иностранного языка в прошлом, очень помогала сыну. Она никогда не выпускала из своих грубых, потрескавшихся от постоянного пребывания в воде рук книжки. А ими снабжал ее сын, набирая их в школьной или сельской библиотеках.

Сегодняшний вечер ничем не отличался от других. Только на сердце Антонины Васильевны было неспокойно.

Раздался громкий стук в дверь, потом в коридорное окно. Антонина Васильевна вздрогнула, ее быстро мелькающие пальцы, словно сросшиеся со спицами, на минуту замерли. Она резко выпрямилась и потянулась за висевшим на спинке кровати чистеньким, но заметно вылинявшим платком.

- Сиди, мам, это, наверное, Женька Найденов. Он меня в клуб звал, - сын уже бежал к двери, на ходу надевая тапки.

Антонина замерла в ожидании. Потом она встала и взяла платок, чтобы привычно повязать им голову. Но этого сделать она не успела: в комнату вошел Валерка. Лицо его было до глупости растерянным. За ним перешагнула порог маленькой квартиры Брянцевых Валеркина учительница математики.

Простоволосая (пуховый платок по дороге сбился с головы, и Венера Спиридоновна чудом не потеряла его), в расстегнутой шубе, она тяжело дышала, держась за грудь. Редкие седые волосы, собранные на затылке в пучок, растрепались и беспорядочно упали на красное вспотевшее лицо, глаза, мокрые от слез, были обращены на стоявшую перед ней женщину.
Антонина Васильевна вопросительно посмотрела на сына, но тот недоуменно пожал плечами. Пауза явно затягивалась.

- Венера Спиридоновна, у вас что-то случилось? – приход столь неожиданной гостьи словно парализовал Брянцевых.

Они знали, что Венера Спиридоновна частенько помогала им: то передавала через Алину Сергеевну что-нибудь для Валерки (спортивный костюм, кеды, шапку), то для Антонины. Сама она это сделать стеснялась, боясь быть неправильно понятой, а теперь вот пришла сама да еще в таком виде.

Оставив вопрос Антонины без ответа, старая женщина подошла к лавке, где стояли ведра с водой, зачерпнула кружку и сделала несколько глотков. Потом повернулась к хозяйке и опустилась на колени. Брянцевы испуганно переглянулись.

А Венере Спиридоновне не хватало воздуха, она пыталась что-то сказать, но изо рта ее вырывались какие-то очень непонятные восклицания:
- Я…ты…вы… Девочка моя…. Я…, - и вдруг она закрыла лицо руками и заплакала.

 Листок бумаги, который она до этого держала в руке, упал на пол. Валерка поднял его. Это была черно-белая фотография маленькой девочки. Не зная, что делать, он протянул ее матери, которая, ничего не понимая, машинально взяла листок и поднесла к свету. Через мгновение она впилась глазами в улыбающееся лицо девочки, закрыв рот ладонью, глухо застонала. Антонина узнала девочку на фотографии.

Где-то глубоко-глубоко в ее памяти раздался звон трамвая, и она увидела молодого офицера в форменной фуражке, из-под которой выбился черный кудрявый чуб, маленькую девчушку в красном, с белыми горохами, платьице. Услышала ее звонкий голосок: «Мамочка, скорее!» и увидела, как маленькая хрупкая женщина с золотистой косой, короной уложенной вокруг головы, протягивает руку офицеру и весело смеется, прижимаясь к пухлой ручке стоящей в трамвае девочки...