Неразлучная парочка Блок и Белый

        Из цикла "Заметки о романе М.А.Булгакова "Мастер и Маргарита".
        К вопросу о прототипах Коровьева-Фагота и кота Бегемота.

     В «Мастере  Маргарите» Коровьев-Фагот и кот Бегемот характеризуются как  "неразлучная парочка", т.е. как персонажи, отношениям которых свойственна особая близость   Что подтверждается и ходом романных событий – за редким исключением эти персонажи действуют вместе.
     И это  полностью соответствует характеру взаимоотношений Александра Блока и Андрея Белого (Бориса Бугаева).
    «Неразлучностью» были отмечены их чисто  личностные взаимоотношения.
     Хотя они не были безоблачными. На пике своего увлечения Любовью Дмитриевной Белый даже через одного из своих друзей послал Блоку вызов на дуэль. Тот ему ответил, что  никакого повода к дуэли нет, а Боре "надо отдохнуть". При этом Блок дал понять неутешному любовнику (которому было отказано от дома), что чувства Белого к собственной жене его не беспокоят, но он обязан защищать ее, как рыцарь, а Бориса он по-прежнему любит как поэта, друга и человека. После объяснения с Л.Д.  ("Я думал про нее — Богородица, а она оказалась дьяволицей", — признается Белый позже) Белый решил утопиться. Он помчался к Неве, но настилы, баржи, лодки мешали сигануть в воду. Решил ждать до утра, чтобы доплыть на лодке до середины реки, помешала это сделать полученная утром записка от Л.Д. с приглашением повидаться. (то-то Азазелло предлагал Бегемота утопить).
     Однако, несмотря на ссоры (зачастую по причине порывистости и даже, можно сказать, склонности  к экзальтированному и неврастенично-истеричному, взвинченному поведению Белого – а разве не таков и кот Бегемот?!),  писатели сохранили дружбу и близость до конца.   
     В последний раз Белый встретился лично  с Блоком в Петербурге в начале 1912 года (переписывались до смерти Александра Александровича). 
     Белый остановился в «башне» Вячеслава Иванова. Первым делом по приезде он справился о Блоке (до этого оказавшего ему денежную помощь), выразив желание встретиться с ним.
     Иванов ответил, что «Блок пробегает обычную полосу мрачности (полосы эти порой на него нападали); он-де затворился от всех, никого не пускает к себе; его видеть – нельзя». А также, что Блок пьет –«пьет отчаянно!».
     Тем не менее, они свиделись. Белый получил от Блока записку, в которой тот назначил встречу в одном «глухом ресторанчике».   
     «…так уже устанавливалось между нами: события личные наших жизней не задавали теперь всей тональности встреч (прежде было не то); обстановки встреч, лиц, разделявших нас, не было; из бессмертного, непеременного центра, из "Я" в "Я" другого глядели мы, будто души, тела, оперение переживаний подсолнечных, красочность их, -- отлетели уже; и будто бы мы из-за граней сражающей смерти, из вечно засмертного (где нет ни красок, ни образов) смотрим друг на друга. Глухой ресторанчик, иль блестящий зал, Москва, Петербург или Шахматово, Европа иль Азия, или Марс, иль Сатурн -- помню много моментов меж нами, когда не имели б значенья для тем разговоров, которые мы вели, эти малые или большие перемещения места; все -- призрак: при-зрение, т.е. то, что вокруг прилипает к глазам (ресторанчик, квартира иль улица -- то, что стоит "у лица"); действительность -- действия наши -- выносят на улицу нас; но улица -- то, что стоит "у лица", что не может уйти от лица, что прилично: отличное где? Да, да: зрение есть созревание; "зрак" есть "зерно"; -- созревание -- зрение с кем-нибудь вместе; созреет лишь тот, чьи глаза отвечают глазам».
     Воспоминания Белого о Блоке были опубликованы в 1922 г. (Белый Андрей. Воспоминания о Блоке. — В кн.: «Эпопея», № 1–4. М. — Берлин, Геликон, 1922–1923).
     Насколько они были хорошо известны в советской литературной среде, свидетельствует упоминания о них в газетной статье  Тициана Табидзе (Заря Востока (Тифлис). 1927. № 1515, 1 июля), посвящённой Андрею Белому (я к ней ещё вернусь). Вряд ли они прошли мимо внимания Михаила Афанасьевича, только что переехавшего в Москву и погружающегося в её литературную среду.
     Приведённый мною выше отрывок весьма интересен. Я бы особо выделила следующие моменты.
     Белый описывает характер их общения «глаза в глаза» - как общение на уровне «бессмертных,непеременных «центров», подлинных «Я», таких, какими они есть в «вечно засмертном» мире. Значит, у Белого речь идёт о том, что они видели друг друга  «в виде» бессмертных, вечных сущностей, лишённых тела, души (в психологическом её понимании), лишённых каких-либо посюсторонних привязок (к месту и т.п.)   
     Я закавычила «в виде», потому что язык подводит при описании сущностей. Белый подчёркивает как раз отсутствие какого-либо  вида – на уровне «засмертных» сущностных Я «отлетели уже» «оперение переживаний подсолнечных, красочность их» и «образы».      
     Причём, красочность и образность, всё то, что поддаётся внешнему наблюдению, что является  отличным от сущностного, определяется через эпитет «подсолнечные», т.е. находящийся под Солнцем. И в то же самое время через понятие «призрак». При том, что "подсолнечность" и "призрачность" у него не тождественны.
     А как Белый «работает» с понятием «призрак»! Вчитаемся:  «всё –призрак», всё вокруг, вся окружающая действительность – это то, что как бы само собой «прилипает к глазам» (при-зрение), к лицу (у-лица, при-лично) что, можно сказать, назойливо лезет в глаза без участия нашего подлинного «Я».
     То есть вся окружающая действительность – мнимая, кажущаяся, призрачная. И коль скоро «всё кругом»  опознано и понято как призрачное,  то оно отсылает к чему –то отличному от себя. К чему? – к миру подлинных сущностей, «иному миру»,  к тому, который может быть увиденным только зрелым зрением, а зрелое зрение, по Белому, - это со-зревшее, «зрение с кем-нибудь вместе»: «созреет лишь тот, чьи глаза отвечают глазам».      
     Надо быть слепым, незрячим, чтобы не заметить в этом описании Белого идейно-смыслового сходства с романом «Мастер и Маргарита». Очень подозрительного сходства.
     Ведь в булгаковском романе участники «шайки» Воланда  действуют как в своих призрачных, мнимых обличьях (да и вся московская реальность в известном смысле – призрачная), так и в сущностно-демоническом облике
     Как я уже где-то писала, Булгаков не мог обойтись без образов при описании сущностей. Это невозможно. Вот он и передаёт представление о сущностном ("засмертном") "облике" своих персонажей через образы демонов - мрачного рыцаря, юного пажа-шута и убийцы. Которые несомненно должны соответствовать каким-то сущностным чертам прототипов этих персонажей. И соответствуют, если иметь в виду Блока и Белого (а также Брюсова), к тому времени умерших.      
     Да и Иван Бездомный "созревает", обретая способность видеть "мир иной" благодаря Мастеру, который, в конечном итоге, предстаёт перед ним в своём "засмертном" облике, а он, Иван, видит его.
     Далее. Понятие «неразлучность» применимо не только к личным взаимоотношениям Белого и Блока.            
     Два писателя, два поэта, два символиста - Александр Блок и  Андрей Белый «неразлучны» и с точки зрения того места, которые они занимают в русской литературе.
     Я ссылалась на статью выдающегося грузинского поэта Тициана Табизде  об Андрее Белом, опубликованную в газете «Заря Тифлиса» в 1927 году.   Она попалась мне на глаза совершенно случайно. Но высказанные в ней соображения как нельзя точно подходят к представлению о «неразлучности» Блока и Белого.
      Приведу выдержки из неё.
     « Андрей Белый и Александр Блок -«два трепетных крыла» русского символизма. Недаром воспоминания Андрея Белого о Блоке разрастаются в эпопею и объемлют историю русской поэзии начала века. Это—не воспоминания в обычном смысле слова, а разговор с самим собой, наедине. В этой эпопее Андрей Белый вспоминает необычайную историю встречи двух поэтов, историю сиамских близнецов, которым потом пришлось вынести на своих плечах последующую поэзию»
     «Андрей Белый и Александр Блок—две кариатиды, которые держат на своих раменах дооктябрьскую литературу и которые нашли пути послеоктябрьской России, приветствуя в революции великое начало труда и мира».
     Итак, два крыла русского символизма, сиамские близнецы (!), вынесшие на своих плечах дооктябрьскую литературу, две кариатиды, держащие её, литературу,  на своих плечах.   Иными словами, Блок и Белый – две важнейшие, ключевые фигуры в литературе Серебряного века, определившие своим творчеством  характер этой литературы,её специфические черты.
       Но  этим Табидзе не ограничивается. Грузинский поэт подчёркивает «неразлучность» Блока и Белого и с точки зрения их позиции в отношении революции в России, общность их судьбы после Октября.   
      «В России никто из символистов не был так подготовлен к Октябрьским потрясениям, как Андрей Белый и Александр Блок. Они на заре своей творческой работы почувствовали подземное течение и гул новых землетрясений <...>  и они это почувствовали как прелюдию к Октябрьскому пролому».
      «И Блок и Андрей Белый жили в предчувствии грядущих бурь, и понятно, почему из всех видных русских писателей после Октября они остались в России и не расстались с народом».  Сюда, конечно, надо бы добавить и Валерия Брюсова).   
      Читал Булгаков статью Табидзе или не читал (скорее всего, не читал), это совершенно неважно. Просто в ней изложено всё то, что объединяет Блока и Белого как именно писателей и что было очевидным для современников. Естественно,и  для Булгакова тоже.   
      Главные литературные фигуры Серебряного века – Блок, Белый, Брюсов  (три Б – я уже писала, как Маяковский, клеймя Булгакова и "булгаковщину" прошёлся по начальной букве его фамилии) – оказались в условиях новой, послереволюционной, советской реальности.
       Да, они остались в России. Да, они продолжали писать. Но их «роман с революцией» (воспользуемся выражением А.В. Луначарского применительно к Блоку) складывался непросто, порою драматично и даже трагично. Особенно в случае с Блоком.
      Именно им, своим творчеством приближавшим революцию (хотя она им виделась в ином свете), а затем сотрудничавшим с новой властью Михаил Афанасьевичf в качестве наказания «поручил» «покуролесить» в советской Москве (в её литературных кругах и в кругах ответственных за культурно-зрелищную деятельность).  Причём, в пародийных масках «шайки» Воланда.
     И именно их  писатель «записал» в «свиту Дьявола». Как и положено подлинным поэтам, ибо «каждый поэт – в свите Дьявола». Впрочем, об этом я тоже уже писала.