Антонина не произнесла ни слова. Она опустилась на колени рядом с учительницей и тоже громко, навзрыд, заплакала. Видя, что мать и учительница, обнявшись, рыдают в три ручья, Валерка решил убраться из дому как можно скорее. Застегнув сапоги, он схватил шапку и куртку и выскочил из квартиты. Подойдя к калитке, распахнул ее и прислонился к штакетнику.
На улице было светло от горящих по обеим сторонам фонарей. Из дома напротив, одну половину которого занимал директор школы, тянуло чем-то печеным, вкусно пахло ванилью. Из труб шел белым столбом густой прозрачный дым.
По тротуару все громче доносилось цоканье каблучков. Кто-то быстрой легкой походкой спешил в клуб, который яркими огнями светился сквозь каштановый парк. Оттуда доносились звуки музыки и веселый девичий смех.
- Валера? – узнал он голос школьной секретарши Тамары. – Ты кого-то ждешь?
Валерка промямлил в ответ что-то нечленораздельное.
- Нет? Так пойдем вместе, а то на дороге сплошной лед, - Тамара взяла его под руку.
Машинально сгибая руку в локте, Валерка глянул на черное, усеянное звездами небо. Месяц еще не показался, и все вокруг словно замерло в его ожидании.
Медленно, словно нехотя, шли молодые люди через каштановый парк, и деревья провожали их, одобрительно покачивая сильными ветвями. Ах, если б они могли говорить, эти старые, лысые каштаны! Сколько занимательных историй о любви услышал бы от них любопытный слушатель!
Истории, свидетелями которых они были и летом, когда выбрасывали вверх свои нарядные цветы-свечи, и осенью, когда шуршала под ногами влюбленных опавшая листва, и зимой, когда лютый мороз сковывал землю…
И сейчас, провожая взглядами новую пару, эти деревья, словно старые добрые великаны, согласно кивали им вслед.
А в квартире Брянцевых, плача и смеясь, перебивая друг друга, мать и дочь пытались что-то говорить. То прося прощение за прошлое, то вновь обнимая свою Аллочку, Венера Спиридоновна рассказывала ей, как в июне сорок первого года приехала бабушка Аллы, как увезла ее на Украину, куда во время отпуска должны были приехать они с Андреем. И не приехали. Началась война.
Как Аллочка оказалась в разбомбленном на Донбассе поезде, ни мать, ни дочь не знали. Очевидно, бабушка везла ее к родителям, и поезд попал под бомбежку…
И опять слезы, обессиленное всхлипывание и всепоглощающая радость…
Валерка пришел поздно, но его ждали. Мать и бабушка, перебивая друг друга, рассказали ему обо всем. Ни на минуту Венера Спиридоновна не захотела оставлять дочь и внука в этой квартире. Кое-как одевшись, они закрыли ее и пошли домой. «Домой!» - словно музыка звучала в ушах Антонины, то есть – Аллы Андреевны Хомутовой…
Когда дочь и внук заснули, связала в узел Венера Спиридоновна вещи Аллочки и отнесла их в большой мусорный ящик за котельной. «Никогда больше, девочка моя, ты не наденешь эти уродливые ботинки, жуткое пальто и не менее страшные платки!»
А утром старая учительница ехала в райцентр. Впервые в жизни она с трогательной нежностью перебирала струящийся шелк нижнего белья для дочери, придирчиво выбирала блузки и юбки, советуясь с продавцами, подбирала пальто. И когда она, нагруженная сумками и коробками, вышла из магазина, ее увидел шофер директорского газика Витя по кличке «Борман». Подхватив сумки, он легко отнес их в машину и распахнул перед счастливой теперь женщиной дверь.
И он, и весь совхоз знал уже о счастье, пришедшем в дом Венеры Спиридоновны. И не было в селе человека, который не радовался бы этому счастью. Это была самая приятная новость, которая обсуждалась на почте, в больнице, в магазинах.
Принимая после смены душ, говорили об этом рабочие мехцеха. Старый уже, опытный механизатор Матвей Иванович Неведров, натирая жесткой мочалкой спину, наконец-то, одумавшемуся после долгого запоя Мельникову, кричал тому на ухо:
- Хорошая смена растет!
- Что? – Мельников вышел из-под душа. - Не слышу, что ты сказал?
- Смена, говорю, хорошая растет! Ишь, какое доброе дело провернули, сорванцы. Молодцы ребята! А все говорят: «Молодежь у нас плохая…»
- Молодцы?! – крикнул ему в ответ Мельников. – Да что бы они без учительницы сделали? Учительница у них золотая!
- Это ты о дочке Максимыча говоришь? - обтирая жестким махровым полотенцем сильное тело, так и не потерявшее загара за зиму, спросил бригадир.
Мельников кивнул.
- Сдает Максимыч. После смерти жены стал совсем белым. Любил он Наташу, - закручивая вентиль душа, проговорил Матвей Иванович.
- «Любил», - хмыкнул Мельников. – А что же он к Нинке шастал?
- Цыть! – гневно прервал его Матвей и добавил уже помягче. – Жизнь прожить – не поле перейти. Конь о четырех ногах, и то спотыкается… О себе подумай!
- И то правда.
Одевшись, они вышли из душевой и закурили. Домой шагали молча. Говорить уже не хотелось, и каждый думал о чем-то своем.
Матвей Иванович завидовал Алексею: у того были дети. А вот им с Зиной Бог детей не дал, значит, чем-то прогневали его, а еще покойная мать, умирая, все повторяла Матвею: «Живи, сынок, с Богом в душе!» Видать, не всегда он помнил эти материнские слова…
В субботу у Алины Сергеевны не было двух первых уроков. Она всегда в это время проверяла дневники, выставляла оценки, и ее ученики знали об этом. К ее приходу в школу дневники ровной стопкой лежали на правой стороне стола у окна.
Когда она вошла в учительскую, народ уже разошелся по урокам, только у расписания стояла с карандашом в руках завуч. Алина Сергеевна поздоровалась и остановилась у зеркала, поправляя прическу. Потом подошла к своему столу, села, достала очки, ручку, дневник наблюдений и успеваемости класса и погрузилась в работу.
- А, Алина Сергеевна, как хорошо, что вы пришли пораньше, - словно только что заметила ее Лидия Петровна. – Отложите свою работу, она подождет, потому что вы пойдете сейчас в 5-Б вместо Горской, а на втором уроке - в 5-А.
- Простите, а что случилось с Людмилой Николаевной? – спросила Алина. - Я знаю, что Горская пришла в школу.
- У неё есть более важные дела, - резко ответила Лидия Петровна. - Да, а замену не записывайте, это, так сказать, полюбовная замена… Так вы идёте или нет?
- Что может быть важнее уроков для учителя? – спокойно ответила завучу учительница. - Нет, Лидия Петровна, не иду. Во-первых, о замене я была не предупреждена, следовательно, не подготовилась. А говорить на уроке что-нибудь и кое-как я не могу; во-вторых, у меня есть неотложная работа. Все мои родители сегодня будут ждать детей с дневниками. Извините, но у вас ведь тоже нет уроков.
- Не смейте со мной спорить! Я делаю то, что считаю нужным. А вы получите взыскание за невыполнение требований администрации.
Лидия Петровна, хлопнув дверью, вышла из учительской. Алина заставляла себя сосредоточиться и не могла.
Оба завуча в школе были новыми, и у них никак не ладились отношения с коллективом. Ни Лидия Петровна, ни Людмила Николаевна не умели просить о чём-то, а может, не хотели, они требовали неукоснительного выполнения своих распоряжений, которые часто появлялись на доске объявлений. Заместители директора не умели или не хотели считаться с возможностями учителей, и в их присутствии в учительской царило напряжение, тяжёлое, гнетущее.
Алина встала, подошла к окну.
В школу входил Сергей Иванович. Новый историк испытывал большую симпатию к учительнице литературы. Они часто вместе уходили из школы, и Сергей рассказал Алине о своей женитьбе, о тяжёлых родах жены и смерти сына. Жена, а может, тёща во всём обвинили Сергея, и ему пришлось уехать. Но он скучал без Тани, страдал, а писем не писал. Гордость, обида не позволяли сделать этого. Алина отругала его и просто заставила написать жене; шло время, а ответа не было.
- Здравствуй, Аля, - поздоровался Сергей, и Алина поняла, что у Сергея радость. - А у меня новость: Татьяна моя приезжает.
Сергей улыбался, рада была и Алина, но по глазам её Сергей понял: у неё что-то произошло.
- Что? – коротко спросил он.
И девушка рассказала о своём разговоре с завучем.
- Вот и хорошо, да не переживай ты! Почему ты должна работать за Горскую, если она здорова, не занята? Пусть идёт сама и заменяет её.
Дверь открылась.
- Алина Сергеевна, вас просит зайти Павел Ананьевич, - войдя, сказала Лидия Петровна. - Здравствуйте, Сергей Иванович.
Сергей Иванович кивнул и вышел вслед за Алиной.
Кабинет директора располагался на первом этаже. Алина постучала в дверь и вошла. Директор с кем-то говорил по телефону. Он кивнул ей и показал рукой на стул. Учительница села. Красное вязаное платье было ей к лицу, и Павел Ананьевич загляделся.
- Да, обязательно отреагируем, Виталий Иванович. До свидания.
«Заведующий? - удивилась Алина. - Что это он спозаранку?»
Директор положил трубку.
- Алина Сергеевна, я пригласил вас по поводу одного заявления, - директор говорил неуверенно, теребя пальцами листки лежавшей на столе бумаги. – Бумагу эту принесла одна родительница. Уже одно это даёт нам право думать, что факты имели место, ведь письмо не анонимное.
Он надел очки, поправив зачем-то длинные волосы, и вытащил конверт. Не обнаружив там нужной бумаги, поспешно стал рыться в столе, наконец, извлёк его из своей рабочей папки.
- Видите ли, вы проводили собрание мам и оскорбили ученицу. Я не понимаю, зачем вы организовываете какие-то новшества? Ведь есть же единая форма проведения собраний: лекция учителя, потом рассказать об успеваемости, дисциплине, ну, и послушать родителей, дети которых хорошо учатся, - он посмотрел на Алину.
Та, сняв очки, внимательно слушала директора. И молчала.
- Да, а вы вдруг обвиняете ученицу, говорите, что она мечтает о замужестве, звонит по ночам этому, как его?- он взглянул в листок, нашёл фамилию. - Мельникову.
Ах, вот оно что! Ну, Бобринева, ну, молодец! А она-то совсем забыла о её угрозах, которых и не поняла толком.
- Но, Павел Ананьевич, на том собрании я лично не говорила о детях. Говорили они сами своими сочинениями, говорили их матери, но не я...
- Не оправдывайтесь, как ученица. Все ошибаются или почти все. Я пригласил вас, чтоб предупредить ваши последующие ошибки.
- Но на этом собрании у меня не было ошибок. Были ведь родители, их можно спросить.
- Что вы!- директор испуганно взмахнул руками. - Зачем же выносить сор из избы? Устраивать какие-то следствия? Нам поступил сигнал, и мы должны прореагировать, тем более, что такой же сигнал поступил в районо.
Алина почувствовала странную усталость. Она сидела и смотрела перед собой. Что-то говорил директор, требуя выполнения распоряжений администрации. Упомянул имя Лидии Петровны, но Алина не поняла, зачем. В ушах стоял звон. Она постаралась заглушить его, тряхнула головой.
- Вы можете идти. И не будьте вы... новатором. Зачем изобретать велосипед? Идите той дорогой, которую протоптало не одно поколение учителей.
Педагог встала и в упор посмотрела на директора. Гневно сверкнули её глаза: как он боится за свою репутацию! Она надела очки и вышла. Удивительно долго поднималась на второй этаж в учительскую. Там была Звонарёва: она пришла на второй урок.
- Привет, Аля. Ты что такая мрачная?
И Алина чужим голосом рассказала Валентине Николаевне о своей стычке с завучем, о разговоре с директором.
- Как это не надо? Вызови родителей, которые были на собрании, пусть они всё подтвердят. Это же можно по любой кляузе опорочить человека! У хороших родителей учитель всегда хороший! И не бойся, вызывай.
Прозвенел звонок. Учительская заполнилась голосами. Вошла Яна Ивановна и объявила, что сегодня она работает последний день, так как с завтрашнего дня она в декретном отпуске.
- Ну и ну! Молодчина, Яна! Ведь ничего даже не заметно, - сказала ей Нина Петровна. – Я, как гора, ходила.
Все стали давать Яне Ивановне советы: не ходить на каблуках, не пить много воды, есть побольше яблок, особенно за день перед приёмом врача. Та смеялась, отшучиваясь. Она была счастлива, эта молоденькая учительница, проводившая осенью мужа, физика, в армию. Теперь физику вели математики. Были они сильно перегружены, но учителей не хватало.
День для Алины прошёл, как в тумане. Она извинилась перед ребятами, что проверила не все дневники, и её чуткие дети поняли, что произошло что-то очень недоброе с их Алиной. Особенно переживал Костя. Он смотрел на учительницу, мучительно стараясь понять, что же случилось.
На седьмом уроке в субботу в II-Б всегда проходит классный час. Сегодня он ни детям, ни их учителю не понравился. Все были чем-то взволнованы, даже рассеянны.
Алина Сергеевна говорила обычным голосом, приводила примеры, беря их из дневника наблюдения и успеваемости. Потом говорили Наташка, Мельников, Костя. Все шло, вроде, обычно, но дети чувствовали: случилась беда. Они переглядывались и пожимали плечами.
И только один человек в классе знал или догадывался, что произошло. Это была Бобринева. Еще вчера мать сказала, что пойдет в школу, что никому не позволит порочить имя дочери, что, если надо, она и до областного отдела образования дойдет. Дочка удивилась:
- Мама, а при чем тут Алина?
- А эти постоянные двойки по предметам, а замечания в дневнике? Или ты хуже всех в классе? Да она со своими дипломами не имеет и не будет иметь того, что имеешь ты. Вот она и взъелась на тебя, вот и отыгрывается.
Девушка молчала, соображая. Но в ее кукольной головке все перепуталось. Она привыкла, что в доме мама всем повелевает, за всех думает и сама решает, что правильно и что неправильно. И пусть сходит в школу. Хуже от этого не будет. В последние дни мать была раздражена. Что-то не ладилось у нее на работе, и она ругала вся и всех. «Обойдется», - привычно решила Линка и тут же забыла о разговоре с матерью.
Поднимаясь из раздевалки, где одевала своих ребят, Алина Сергеевна услышала негодующий голос Звонаревой, доносившийся из учительской. Алина вошла туда. Несколько человек стояли у доски объявлений и что-то читали. Венера Спиридоновна сидела за своим столом и заполняла журнал. При входе Алины она сняла очки и, покусывая их, успокаивающе улыбнулась.
- Вот и отреагировал! Осталось довести до сведения милой мамочки.
- Что это вы так увлеченно читаете? – раздался от двери голос Сергея Ивановича, и он подошел к коллегам.
- Приказ № 68 по средней школе…, - он стал читать, а Алина так и осталась стоять у шкафа. Краска стыда, досады, растерянности залила ее лицо. Ей казалось, что все смотрят на нее с жалостью и, возможно, считают, что приказ правильный. В ушах стоял звон. Она ничего не слышала и не видела, словно нырнув в глубокую реку, вдруг открыла глаза. О том, что в приказе шла речь о ней, она догадалась по реплике Звонаревой.
- Ого! «За невыполнение требований администрации»… Это - каких же?
Алина, наклонив голову, чтоб никто не заметил слез, готовых брызнуть из ее глаз, молча сложила в портфель свои книги и так же молча вышла из учительской. У нее горели уши, и в коридоре она поспешила надеть шапку, чтоб спрятать их.
Этот понедельник был самым тяжелым в рабочей жизни Алины. Вечером к ней пришла Звонарева и сказала, что завуч настояла вынести вопрос о нарушении педагогической этики Алиной Сергеевной на заседание месткома. Ее поддержали только организатор и Нина Петровна, но их тут же оборвали, а Борис Трофимович сказал, что этике у Алины следует поучиться некоторым нашим коллегам и администрации тоже. Директор в учительскую не заходил, и, когда он ушел, никто не видел.
Алина была уверена, что не переживет этого позора, но шли дни, она была загружена сочинениями, диктантами, и о приказе некогда было вспоминать. Потом он исчез, и о нем просто не говорили, так что никто его не понял и не принял.
Прошло несколько обычных рабочих дней. Как-то Алина Сергеевна вышла из магазина. Тяжелая сумка резала руку, и она поменяла ее.
- Мое почтение, Сергеевна, - остановил ее чей-то голос, как ей показалось, не совсем трезвый. Она обернулась. Перед ней стоял, пьяно улыбаясь, Алексей Мельников, отец ее ученика, Игоря.
Алексей Степанович Мельников – бывшая гордость всего района, лучший хлебороб, чья фотография пять лет бессменно красовалась у райисполкома на Доске почета. Ни один областной праздник урожая не проходил без Мельникова. В районной газете печатались большие статьи о его нелегком труде. А автором двух из них - «Его профессия» и «Его руки молодые народ руками золотыми назовет» - была Алина. Статьи эти жена Мельникова вставила в рамочки и повесила на почетном месте, среди грамот, над столом.
И Алексей загордился. Он считал, что бригада вполне может обойтись без него день – два. Стал прогуливать, все чаще останавливался около отдела «Спиртные напитки».
Бригада обходилась, тянула и за своего отличника трудового фронта, но это было недолго. Однажды его прямо в мехцехе на планерке, назвали бездельником, кто-то даже бросил «тунеядец».
- Это я - то? Я?! – загремел Алексей. – Да я…, - и он стал перечислять, где, когда получал грамоты, благодарности. - По-вашему, мне их так, задаром давали? Может, брат у меня какой есть там? – он указал пальцем наверх.
Все молчали, все знали, как Алексей умеет работать.
- Послушай, Леш, остепенись! Ну, что ты зелье это тянешь? - заговорил старейший член бригады, Матвей Иванович. – Ведь всего-то не выпьешь!
Матвей Иванович говорил мирно, спокойно, и от этого спокойствия у Алексея зарождалась злость на товарищей. Он молчал, а в свободное время напивался. И это сказалось на семье, на Игоре. Раньше Игорь всегда говорил «Мы с папой», «Папа говорил», «Папа обещал», и все знали, что если папа Игоря пообещал, то все будет железно. А теперь Игорь все реже говорил об отце. Он как-то весь съежился, притих, замкнулся.
Алла Васильевна пыталась урезонить мужа, остановить его, но он только бранился в ответ. И жена замолчала. День ото дня чувствовал Алексей отчуждение товарищей по бригаде, соседи отводили глаза при встрече, а дома выросла стена, отделившая его от жены, сына.
Мельников пил теперь каждый день. Он приходил домой и, если был не очень пьян, гремел посудой, наливая себе вкусный домашний борщ, а потом валился спать тут же, на кухне, где стоял старый диван с кожаными подушками.
Жена молча убирала посуду, укрывала одеялом спящего мужа и недоумевала: что могло случиться с Алешей, всегда веселым, скромным работящим? Его называли мировым парнем всегда, хоть он был уже женат и Игорь догонял его в росте.
Как-то Алексей удивился: о нем везде молчали, не говорили ни плохо, ни хорошо. При встрече товарищи словно не замечали его, разговаривая о том, о сем. Он сам как-то завел разговор, и опять о прошлом. Сказал, что если тут его перестали уважать, то в районе еще помнят Алексея Мельникова, его фотография все так же висит на районной Доске почета.
Бригадир поднял брови, но ничего не сказал. Промолчали и ребята из бригады. Выругавшись, Алексей вышел из подсобки и направился восвояси.
- Опять пошел к Нюрке, - махнул рукой Толик, молодой тракторист, указывая рукой на Алексея.
- Ну, и пусть катится к такой матери, - зло сплюнув, сказал Неведров Николай.
- Послушайте, ребята, а может, мы, того, перегнули палку? – подал голос Матвей Иванович, снимая очки и бережно всовывая их в узкий нагрудный карман кителя военного образца. – Может, мягче надо?
- Ничего, не рассыплется, не девка. Пусть радуется, что в бригаде держим, - резко ответил за всех Неведров - младший. – Постыдился бы, сын школу кончает, жена – передовая зверятница, а он – тьфу!
А потом была получка. Ее Алексей очень ждал, так как денег не было, задолжал Нюрке Голованихе за самогон. Получив деньги, Мельников поспешил в магазин, купил водки, два плавленых сырка, буханку хлеба. Прямо тут же около магазина он и Леха Сухов выпили водку, кое-как закусили и пошли опять к магазину. Тут и встретил Мельников Алину Сергеевну.
- Ну, как там мой Игорь? - поздоровавшись с учительницей, спросил Мельников.
- Если вас интересуют успехи сына, приходите в школу, - стараясь говорить ровно, ответила та.
- Нет, ты погоди, Сергеевна, ты вот объясни мне: ну, что толку, что Игорь – «хорошист»? Ведь он сдает экзамены, как и все. Так? Где же стимул? Поощрение где? Вот в Казахстане, я слышал, «отличники» и «хорошисты» экзамены вообще не сдают. Так там больше половины класса этих ударников. А почему? Потому что стимул есть!
Алина, к стыду своему, ничего не знала об этом, да и говорить с Мельниковым ей было противно. Он понял это, криво усмехнувшись, спросил:
- Что, не нравлюсь уже? А ведь ты обо мне писала. Вот эти руки, - он протянул вперед давно не мытые, покрасневшие от холода руки. Из-под рукава фуфайки выглядывала грязная, непонятного цвета рубашка - Ты называла золотыми.
Алексей почувствовал, что обида опять поднимается в его сердце, он сейчас злился на всех: на эту стройную девушку, которая почему-то до сих пор не замужем, и на жену, и на товарищей. Сейчас он выместит зло на учительнице, но та предупредила его желание. Сказала резко, словно хлестнула по лицу своей рукой с длинными яркими ногтями:
- Да, называла! И пусть слова мои станут памятником славным рукам бывшего хлебороба. Да, да, бывшего! Потому что такой человек, как вы сейчас, не смеет называть себя этим именем.
Она пошла, ступая удивительно легко, не чувствуя уже тяжести сумки, а Алексей все стоял с широко раскрытыми глазами и, глядя ей вслед, шевелил губами:
- Памятником, как покойнику, значит?
Нет, на покойника он был не похож, о покойнике вспоминают добром, и это чаще всего. А о нем вообще не говорили никак. Словно он растворился.
- Ишь, ты, фу-ты, ну - ты, ножки гнуты! – подошла к нему Нюрка Голованиха.
Была она в новой плюшке, красивом цветастом платке. Густо наведенные брови сошлись к переносице, крашеные губы ехидно улыбались вслед Алине. Нюрка гнала и продавала самогон и разорила уже не один кошелек, но на все у нее была отговорка: она-де клиентов не приваживает, они сами к ней идут. Мужа у нее не было, была дочь, Любка, но она выросла непутевой, уехала с каким-то грузином, и мать ничего не знала о ней.
- Ишь, как она тебя! Памятник тебе, живому-то? А сама в девках засиделась. Ты замуж сперва выйди, а потом уже чужих мужиков отчитывай. Краля! – почему-то последнее слово заставило Алексея очнуться, он понял, кому оно адресовано, увидел Нюрку, поднял кулаки и заревел:
- Не трожь! Не трожь!
Самогонщица, пришедшая пожалеть его, шарахнулась в сторону, крича:
- Ишь, черт полоумный! А долг-то отдай, бугай чертов, отдай!
Алексей нащупал в кармане деньги и швырнул их в сторону Нюрки. Ветер подхватил синие, зеленые бумажки и понес их прочь от магазина и Голованихи, словно боясь, что эти частички труда Алексея будут загублены, пропиты. Нюрка кинулась догонять их, торопливо комкая в руках и пряча за пазуху.
Утром, часов в шесть, Алину разбудил пронзительный звонок. Сергей Максимович, возившийся у печки, вышел посмотреть, кого это спозаранку принесло.
Алина набросила халат и вышла в кухню. Отец вошел, удивленно сказал:
- Иди, это к тебе.
У Алины бешено застучало сердце, она, даже не одевшись, шагнула к двери. Включила свет, разорвавший черноту раннего утра.
У порога стоял Алексей Степанович Мельников.
- А, это вы, - горько выдохнула девушка.
- Да, здрасьте, Алина Сергеевна. Я пришел извиниться и прощенья у вас попросить. За вчерашнее и …за все, – он говорил торопливо, словно боясь, что его не дослушают. – Я вот сегодня всю ночь не спал, курил и думал. Хотел на колени стать перед Игорем, Алкой… Аллой, - поправился он. - Да только понял, что прощения их не так надо добиваться.
Алина прислушивалась к словам Мельникова, увидела, что он выбрит, уловила даже запах одеколона. Она зябко поежилась.
- Извините, ради бога, что пришел, вам, может, это и ни к чему, но только и вам я хочу дать слово: вы не будете больше жалеть, что когда-то писали обо мне так хорошо. А Алке и Игорю я докажу…
- Послушайте, может, им-то и не надо доказывать? Докажите товарищам, что вы – хлебороб, а не пустое место. А с сыном и женой просто поговорите. Иногда так нужно ласковое слово надежного и верного друга, а вы им больше, чем друг. Правда же?
Прошла еще одна торопливая школьная неделя. С этого понедельника по школе дежурил 11-Б. И, как всегда, после уроков ребята собрались в тринадцатом кабинете на воспитательный час. Они были спокойны: день прошел хорошо, замечаний от дежурных учителей не было, особых нарушений – тоже.
Алина Сергеевна вошла в класс и сразу извинилась за опоздание.
- Начальство не опаздывает, а задерживается, - улыбнулся ей Мельников.
Его поддержали. Когда смех улегся, учительница продолжила:
- А задержалась я потому, что еще раз, сама, все посты нашего дежурства проверила.
Ребята притихли, но больше Алина ничего не сказала на этот счет.
- Итак, Сережа, - обратилась она к Данилову (Сергей просто перегружен всякими поручениями по школе: он был членом комитета ВЛКСМ, главным редактором школьной газеты «Ленинское племя», корреспондентом литературной, кружковой газеты «Муза», руководителем секции футбола четвертых-пятых классов, а в классе всегда оставался редактором «Колючек» и на этой неделе – старшим дежурным), - подведем итоги первого дня дежурства по школе.
Сергей четко доложил, кто опоздал на первый урок, кто пришел без сменной обуви, какой класс шумно вел себя на перемене и не услышал звонка на урок. Его отчет был краток и точен. Отчитавшись, юноша замолчал и посмотрел на Алину.
- И все?
Мальчик оглянулся, но класс был удивлен не меньше, и теперь уже все выжидающе посмотрели на классную даму.
- Все, - как-то неуверенно сказал Сергей, а про себя процитировал:
«Отчет неточен, это ясно!
Знать, отчитался я напрасно».
- Садись, Сережа. Кто дежурил на площадке между этажами, по лестнице спуска?
Встали Найденов и Мельников.
- Вот и хорошо. Значит, вы нам сейчас назовете человека, разбившего стекло на площадке.
Ребята переглянулись. Они явно не знали, что стекло было разбито.
- Идите на свой пост и убедитесь сами.
Мальчики вышли, они буквально побежали к своему посту.
- Послушай, Женька, на третьей перемене ты никуда не уходил? - повернулся к товарищу Игорь.
- Почему ты думаешь, что стекло разбили именно на третьей перемене?
- Потому что все остальное время я никуда не уходил.
Они спустились на площадку. Да, стекло было разбито именно с этой стороны, к счастью, рама была двойная, и ветер не врывался сюда.
- Уходил, - вздохнул Женька, - на одну минуту только и ушел.
- Куда? – сердито спросил Мельников. Женька поднял на него глаза и промолчал.
- Опять? Да ты что! – Игорь махнул рукой. - Вот и вставляйте теперь с ней. Я сейчас так и скажу, что ты будешь вставлять с …
- Игорь, ты что, сдурел? – перебил его Женька. – Она-то тут при чем? Она и не знала ничего, я только прошел мимо и сразу назад.
- Ну, ты даешь! – только и мог сказать Игорь, сам в это время ходивший к Линке. Хотелось посмотреть, слушают ли ее "школярики" (так они называли мальчишек-первоклашек). Она дежурила в узком коридоре - переходе около кабинета медсестры.
Когда они вернулись в класс, Линка стояла за партой, красная и смущенная. Мельников опешил, неужели она сказала, что он был на ее посту на третьей перемене?
- Итак, Лина, ты не знаешь, кто испачкал панели пастой? – спросила Алина Сергеевна, чтоб мальчики поняли, о чем речь.
Нет, Линка не знала.
- Вот вам качество вашего дежурства по школе.
Данилов встал:
- Идите и наводите порядок на своих постах сейчас.
Виновато опустив головы, ребята встали, но выйти не успели, так как в класс вошел директор. Дети стояли за своими партами.
Подняв правую руку, директор попросил всех сесть.
- Извините, Алина Сергеевна, что прерываю ваш классный час, но вот в чем дело. Теперь дежурный класс будет мыть детскую раздевалку и первый этаж.
- Почему? – встал Битков.
- А потому, Битков, что новая техничка рассчиталась, причем, очень срочно, так как ее сын попал в аварию и ей надо ехать в больницу и ухаживать за ним.
- Но ведь за это не рассчитывают с работы, - вслух подумала Зайцева.
- Да, не рассчитывают, но она сама просила об этом, потому что в школу возвращаться не собирается. А мы как раз подыщем замену, а то «как же школа - без технички?» - беспокоилась она.
- Ах, какая добрая тетя! – опять вскочил Битков. – Да не потому она рассчиталась. Она просто побоялась разоблачения.
- Битков, давай отчет своим словам. Чего ей бояться, какого разоблачения? – строго, пожалуй, даже сердито, спросил директор.
И Костя заговорил. Он вспомнил о пропаже хороших шапок (родители многих ребят работали на норковой ферме и могли позволить себе сшить детям норковые шапки) из раздевалки, о пропаже денег и лисьей горжетки у Венеры Спиридоновны и о том, что они нашли улики против новой технички.
Мельников и Найденов отошли от двери и сели на свои места.
Костя достал из сумки ключи, найденные в мусорном ящике за школой. Они были надеты на красную тряпочку.
- Видите? Она всегда ходила с такой красной тряпкой.
- Ну, и что?
- А то, - вставил Мельников, - что такой же красной тряпкой была перевязана скомканная газета, в которой мы нашли фотографию, пропавшую у Венеры Спиридоновны.
- Ну, и что? – настойчиво переспросил директор.
- А то, что в тот же день у Венеры Спиридоновны пропал кошелек с деньгами. И это, - Игорь опять позвенел ключами, - достаточная улика, чтоб ее разоблачить.
- Эх вы, следопыты, - улыбнулся Павел Ананьевич. – Да недостаточно этого. Совсем недостаточно. Разве это доказательство? А если это не она вынесла мусор? Ну, подумаешь, кто-то другой оторвал от тряпки лоскут, перевязал им газету с мусором…
- Кто? – Битков весь кипел.
- Не знаю, - директор развел руками, - не знаю. А, следуя вашей теории, можно обвинить человека и невиновного, - и, взглянув на Алину Сергеевну, поймал её взгляд. Смущенно кашлянул. – У юристов есть такой термин «презумпция невиновности»…
- Знаем и потому молчим. Пока молчим, - Костя потихоньку успокаивался. – Все хотим доказать сами.
- Как ты докажешь? Это ведь когда еще было! Уже и числа – то никто не помнит!
Ребята задвигались, загалдели. Директор не уходил. Он и сам замечал за новой техничкой, Дупкиной Клавдией Васильевной, много подозрительного: именно с ее приходом стал пропадать рабочий инвентарь из школы, посуда из столовой, потом вещи из раздевалки. Но не пойман – не вор, а уличить эту женщину не могли. И теперь, глядя на разбушевавшийся класс, которому до всего было дело, и не только в школе, директор понимал, что дети иногда четко и ясно видят то, что взрослые даже не замечают. Как эти вот красные тряпочки.
А ребята между тем пытались восстановить, когда в школе случилась эта кража.
- Борис, ну вспомни, ты ж в тот день, когда случилась пропажа у Венеры Спиридоновны, на первом уроке не был. Когда, какого числа это было?
- Не знаю, если б я один раз опоздал.
В классе засмеялись.
- Сокол! – вскрикнул вдруг Женька. - Да тогда ж твой отец вернулся!
- Точно, он тебе еще шапку новую привез, - подхватил Володя Неведров.
Борька наморщил лоб: он вспоминал. Да, вспомнил: в тот день он опоздал на урок, а чтобы не попадаться на глаза Алине, пошел в туалет, желая отсидеться там до звонка с урока. Когда он проходил мимо учительской, оттуда как-то странно вышла новая техничка. Она несла корзину для бумаг, а в ней тщательно завернутый в «Учительскую газету» мусор.
- Почему ты решил, что мусор «тщательно» завернут? – спросила Алина, сама взволнованная не меньше ребят, так как она узнала и ключи: их когда-то показала ей новая техничка, искавшая их хозяина. Борис смущенно засмеялся:
- Я тогда подумал: вот тупая. Завернула мусор и несет его в корзине. Можно ж было так вынести, чтоб корзину не нести назад.
- Много было мусора? – спросил Битков.
- Да, сверток был большой, из корзины высовывался, словно мячик.
- Вот и все, - сказал Битков, - а в газете этой были ключи и скомканная фотография.
- А газета где?
- Да у меня, - ответил Мельников, доставая из портфеля аккуратно свернутую газету. Директор взял ее.
- А, так вот она где, – он положил газету на учительский стол. Газета была давняя, но известная каждому учителю: в ней напечатана статья о дальнейшем улучшении идеологической и политико-воспитательной работы в школе. – А мы ее разыскиваем.
- Значит, газету она вырвала наугад, из середины подшивки, - задумчиво проговорила Алина Сергеевна.
- Почему – «она»? – спросил директор. – Все это пока слова. Но я прошу вас, - обратился он к классу, - о своих открытиях пока не трезвоньте. Все это надо доказать, может, все это – случайные совпадения.
- Ясно,- за всех ответил Костя и обвёл глазами всех ребят. И они поняли его: следить за новой техничкой.
- Так не забудьте, что убираете первый этаж.
- Нет, нет, не волнуйтесь,- ответила за ребят Алина Сергеевна, когда директор выходил из класса,
А Павел Ананьевич шёл и думал: да, преступник, даже самый опытный, всегда оставляет след. И директор решил подключить к этому делу своего бывшего выпускника Женю Белкина. Теперь Женя был их участковым.
Венера Спиридоновна любила ходить в магазин за покупками. В этом было для неё своего рода общение с людьми. Но сегодняшний день был явно не в её вкусе. Покупателей было мало, и старая учительница собралась было уходить, когда буквально перед глазами увидела свой портмоне. Она вздрогнула: ей показалось, что сейчас она вытащит оттуда фотографию Андрея. Женщина протянула руку и взялась за портмоне, но его с силой вырвали из руки. Венера Спиридоновна подняла глаза: на неё смотрело злое лицо новой технички.
- Ты что, бабка? Очумела? - пьяно выкрикнула та.
Окрик этой женщины вернул Венеру Спиридоновну к действительности. Она вдруг почувствовала такой стыд, словно её публично ударили. Пробормотав извинения, не поднимая глаз на женщину, обидевшую её, она подняла голову, направляясь к выходу. Но тут новое удивление заставило её вздрогнуть: на плечах "новой", теперь уже бывшей, технички школы покоилась её милая добрая "лиса". Боясь очередных оскорблений, учительница поспешила уйти и увидела почти весь 11-Б.
- Куда вы, Венера Спиридоновна? Подождите, - остановил её Костя Битков. - По-моему, мы все знаем эту "лисичку". - Костя подошёл к новой техничке и погладил пушистый мех на её плечах. - Одна лапка, правая, передняя, порвана и заштопана белыми нитками. Правильно я говорю? - повернулся он к товарищам.
- Да, её Наташка штопала, когда Венера Спиридоновна зацепилась лисой за ручку двери, - пояснила Лена Степанова обступившим их покупателям.
Новая техничка стала ругаться, кричать, сквернословить.
- А ну - цыть!- крикнул на неё оказавшийся тут Матвей Иванович. - Цыть! Если ребята врут, я первый дам вот ему, - он указал на Костю, - по шее, директору скажу, что не умеют воспитывать молодёжь.
Но техничка не слушала, она порывалась уйти. Венера Спиридоновна стояла в стороне и просила:
- Не надо, дети, не надо...
- Надо, мать, надо, - успокоил её Максим Кобзарь, недавно приехавший сюда с Полтавщины. - В селе люди, как на ладони, насквозь видны.
Вошёл участковый, все стихли. А Белкин тотчас понял, в чём дело.
- Ну, что, голубушка? Оскорбили вас?
- Это лиса Венеры Спиридоновны, - первой откликнулась Наташка. - Надо посмотреть. У неё правая лапка заштопана.
Костя изловчился и сорвал лису.
- Наша! Наша!- крикнул он.
- Так что,- загремел Матвей Иванович, - работать не хочешь, а воровать сюда приехала?
- Товарищи, идите по своим делам, - распорядился участковый. - Ребята, марш домой. Теперь без вас разберёмся.
Белкин пришёл с Клавдией Дупкиной - так звали новую техничку - к ней домой, пригласил понятых и, нарушая все правила и Уставы, произвёл обыск. В составленном акте было указано, что в результате обыска у гражданки Дупкиной К.С. изъято:
1) шапок меховых - 3,
2) воротник лисий - 1,
3) кошелёк /портмоне/-1.
Соседи подписались, а когда участковый собрался уходить с хозяйкой, взгляд его привлёк посылочный ящик, стоявший в духовке нетопленой печки. Вытащив и открыв его, Белкин обнаружил совсем ещё новые кожаные туфли вишнёвого цвета на тонком высоком каблуке, пропавшие неделю назад у его Ирины, учительницы начальной школы.
И в акт было добавлено:
4) туфли женские модельные, размер 36 - I пара.
Прошло ещё несколько дней. Четверть продолжалась, но зима заметно шла на убыль. Длиннее стал день. Всё чаще солнце задерживалось на небосклоне, радуя птах своими тоненькими, но тёплыми лучиками. И хоть злилась зима, швыряла в лицо прохожим пригоршни снега, все знали: скоро ей конец.
В один из таких дней около школы остановился газик, и из него вышел заведующий РайОНО. Он вошёл в школу, как-то задорно поздоровался с дежурным и сразу поднялся в учительскую. Его встретили просто, без натянутых улыбок, без боязни. Работающие в школе учителя знали Молоткова и уважали, даже любили его за прямоту, принципиальность и большую душевную доброту.
Венера Спиридоновна, пользуясь случаем, написала заявление. Виталий Иванович взял его.
- Как только будет учитель, я сразу пришлю его вам на замену, Венера Спиридоновна. Верьте моему слову.
- Спасибо, я знаю, так и будет.
О приезде Молоткова услышала Лидия Петровна. Она поспешила из своего кабинета в учительскую. До этого завуч, видно, что-то жевала: в краешках губ спрятались крошки.
- Здравствуйте, Виталий Иванович, - медленно, растягивая слова, выговорила она.
Заведующий РайОНО ответил на приветствие и сказал, указывая на доску объявлений:
- Эту доску следовало бы назвать "Доской информации", а?
- Да Алина Сергеевна уже предлагала, - бросил Борис Трофимович. - Но ей сказали, чтоб об этом её голова не болела.
Лицо завуча покрылось красными пятнами. Она смерила физрука взглядом, не обещающим ничего хорошего. Физрук только усмехнулся. «Да, не ладится у завуча с коллективом»,- сразу понял Молотков.
- Пойдёмте, Виталий Иванович, Павел Ананьевич будет рад вам.
- Ну?- удивился тот, выходя из учительской вслед за Лидией Петровной. - До свидания, товарищи!
- Всего доброго, - ответила за всех Венера Спиридоновна.
Пока они спускались по лестнице, Молотков поймал себя на мысли, что поступил неверно, сделав вид, что ничего не знает о счастье, пришедшем в дом старой учительницы. Надо было её поздравить. Но, с другой стороны, он и в самом деле толком ничего не знал.
Из кабинета директора доносился гневный голос Нины Петровны:
- Они опять сорвали мне урок. Это говорит о бездеятельности классного руководителя, о том, что воспитательная работа в классе на нуле.
Лидия Петровна остановилась около секретарши и стала давать какие-то указания очень тихим голосом. Молотков постучал.
- Войдите!
Увидев Виталия Ивановича, Нина Петровна хотела выйти, но он попросил её задержаться.
- В каком классе сорван урок?- спросил Молотков.
- В классе Сергеевой, в 11- Б, - гневно ответила учительница.
- Что послужило причиной тому? - спокойно продолжал Виталий Иванович.
Павел Ананьевич поднял голову: он ни разу не поинтересовался, почему 11-Б срывает уроки химии, ведь Нина Петровна - прекрасный учитель. Её уроки были интересны, увлекательны, изобиловали опытами, а их срывали.
- Так как же был сорван урок?
- Они отказались мне отвечать. Я поставила двенадцать двоек.
- Что же они сказали?
- Что не поняли материал.
- И Зайцева получила «2»?- спросил директор.
- И Зайцева тоже.
- Но почему? - удивился Павел Ананьевич.
- Не знаю и не хочу знать, - но Нина Петровна знала, что послужило причиной срыва урока. На прошлой неделе, не сдержавшись, она сказала 11-Б, что пусть они не любят её, Нину Петровну, но они не любят и не уважают свою Алину. Ребята вспыхнули, Наташка отрезала: «Не вам судить»! И тогда химичка рассказала им о строгом выговоре, о письмах, которые идут в РайОНО от их родителей.
- А родители всегда правы! – закончила учительница язвительно.
До конца урока она не сделала ни одного замечания, а сегодня – срыв.
- Лентяи, бездельники! Им ведь сдавать химию.
- Нина Петровна, я обещаю вам наказать их всех, а сейчас идите на урок, попробуйте ещё раз объяснить весь материал, - слова директора возымели действие, и учительница вышла, громко хлопнув дверью.
- А знаешь, Павел Ананьевич, количество двоек в журнале - это показатель работы учителя.
- Да, но Нина Петровна – лучший химик района!
- А воспитатель она какой? - директор промолчал. - Вот тебе и ответ на вопрос.
Поговорили о погоде, о здоровье близких и перешли к главному:
- Я заехал к тебе по поводу письма Бобриневой. Чем всё закончилось?
- А, всё в порядке, - директор достал из стола приказ № 68. Молотков прочитал его.
- Да, значит, факты подтвердились, а я, честно говоря, всё сомневался, не верил, что Сергеева может оскорбить ученика. Уж очень она любити ребят, и свою работу.
- Да, любит. Да и тут, может, и было что, но не в такой степени.
- Постой, почему «может»? Ты что, не проверял факты?
- Как же их проверишь? Мы поговорили с Алиной Сергеевной, предупредили её и написали приказ. Довели его в общих чертах до сведения заявительницы Бобриневой.
- Так, - глаза Молоткова блеснули недобрым огнём. - Значит, "поговорили"? А она что же? Признала себя виноватой? Тьфу ты, речь какая-то прокурорская.
- Нет, конечно. Говорит, что никого не оскорбляла. По ее словам, говорили родители на собрании, а не она.
- И вы не поверили словам своей учительницы, а поверили письму Бобриневой? -
Директор теперь уже растерянно пожал плечами:
- Но, Виталий Иванович, ведь было указание «отреагировать», мы и …
- Отреагировали! А знаете ли вы, Павел Ананьевич, что в магазине Бобриневой - большая недостача? Что этим занимается ОБХСС, а она готова обвинить всех и вся? Эх, Павел Ананьевич! Может, ты и прав, что не стал говорить с родителями, хоть и это можно было сделать, но Алину Сергеевну ты должен был выслушать спокойно, до конца. А ты? И что это за пункт номер два?
Долго говорил Молотков с директором. Он опять перешёл на «вы», и это подчёркивало, что он сердит, разгневан.
- А перед Алиной Сергеевной вы извинитесь на ближайшем совещании, собрании. Что там у вас будет?
- Хорошо! - директор как-то обмяк, под глазами собрались мешки, лицо стало бледным, с желтоватым оттенком.
- Слушай, а что это произошло у Венеры Спиридоновны? Я слышал, дочь нашлась?
- Да, и кто! - и директор с увлечением стал рассказывать, что и как узнали ребята из одиннадцатого класса. И теперь она не Антонина Васильевна Брянцева, а Алла Андреевна Хомутова, учитель иностранного языка. Нет, её сейчас нет. Она поехала в пединститут, где училась.
- Кто бы подумал, что эта женщина - педагог? - задумчиво сказал Молотков, вспоминая рабочую кухни, которая всех поражала своей молчаливостью, одеждой, какой-то приниженностью и даже забитостью.
- Да, все напоминает о себе проклятая война, и долго еще будут помниться людям ее пожары, голод, смерть.
А за окном начиналась метель. Февральский ветер поднимал легкий снег и кружил его вихрем, заметая дороги и дорожки, окна и двери, деревья и кустарники. Все кругом растворялось, таяло в этом снежном мареве.
- Виталий Иванович, метель началась, - поздоровавшись, сказал шофер газика, заглядывая в кабинет.
- Едем, Коля, едем.
Молотков попрощался, посмотрел Павлу Ананьевичу в глаза, словно проверял, все ли понял директор. На пороге кабинета показалась Лидия Петровна с подносом в руках.
- Вы уже едете? А как же чай?
- Как-нибудь потом, Лидия Петровна, в другой раз. А Алла Андреевна будет у вас работать, – продолжая прерванный разговор, заведующий районным отделом образования повернулся к директору школы. – Яна Ивановна ведь в декретном отпуске, и неизвестно, будет ли она тут работать после возвращения из армии мужа.
- Да, конечно. Только тяжело ей будет, Алле Андреевне, - сказал директор. - Ее ведь все привыкли видеть здесь в другом качестве.
- Да и привыкла она, наверное, к новой работе, - неприятно улыбнулась Лидия Петровна.
- Нет! – почему-то резко ответил Молотков. – Человеку с ее образованием к этому привыкнуть нельзя! Алла Андреевна всегда была тем, кем она вновь стала сейчас. Только счастья у нее прибавилось, - искренне радуясь и за старую учительницу, и за ее дочь, Виталий Иванович словно отсекал тяжелое прошлое обеих женщин и обещал жизнь интересную, радостную, счастливую.
Вот и прошел смотр учительской художественной самодеятельности. Разъехались участники, разошлись зрители, и только члены жюри все еще подводили итоги. Пройдет время, и забудутся волнения перед выходом на сцену, забудутся пляски учителей Шумаковской средней школы, хор учителей Никольского, но долго еще будет звучать в ушах голос Аллы Андреевны Хомутовой, учителя Орловской школы, чья судьба была известна всему району, - Аллы, которая читала стихотворение Леси Украинки «Без надежды надеюсь». Не было в ее голосе наигранного артистизма, она читала так, словно говорила с каждым слушателем, читала не голосом, а сердцем, обращаясь к залу:
Я цветы на морозе посею
В грустном поле, в убогом краю.
Те цветы я горючей своею
И горячей слезой окроплю...
Она читала, а перед её глазами вставала вся её жизнь, Всё, что выпало на её хрупкие плечи, всё, что она перенесла. История жизни этой женщины вкратце была известна многим учителям района, и зрители, затаив дыхание, следили за исполнительницей. По щекам многих катились слёзы, но женщины не опускали глаз, боясь пропустить жест, слово, даже паузу.
Да! И в горе я петь не забуду,
Улыбнусь и в ненастную ночь.
Без надежды надеяться буду,
Буду жить! Прочь, печальное, прочь!
Первое место за художественное чтение было присуждено исполнительнице стихотворения Леси Украинки. Члены комиссии обратились к Молоткову, он согласно кивнул; помолчал, потом обвёл глазами пустой зал и поймал себя на мысли, что растерян. Не совсем здоровое сердце его при выходе на сцену Аллы Андреевны, Аллы, замерло, предчувствуя какую-то тревогу, радостное волнение, да так и осталось в том же состоянии.
У Алины Сергеевны не было второго урока. Обычно она во время такого «окна» ходила завтракать в школьную столовую, но сегодня есть совсем не хотелось. Настроение было плохое, и ей казалось, что виноват в этом сон. Он снился ей за эти годы четыре раза, и всякий раз приносил душевные муки и расстраивал донельзя. А сегодня она так чётко видела во сне Сашу, что от ощущения горечи потери, о которой не забывала даже во сне, она проснулась: вокруг стояла та же знакомая мебель (Алина уже с ней сжилась, сроднилась), на стуле висел её халатик, как-то одиноко съёжившись. Она закрыла глаза и опять увидела всё: и себя в белом свадебном платье, и Сашу так близко, что разглядела морщинки у глаз, робкую растерянную улыбку, словно он извинялся за долгое отсутствие. И полузабытая боль уже не дала ей уснуть до утра, заставляя вспоминать его нежные заботливые руки, непокорные волосы. Ей показалось, что она даже ощутила их запах: они всегда пахли сиренью, чуть-чуть, еле слышно...
Алина спустилась вниз, остановилась у больших окон вестибюля. На улице было необычайно хорошо. Снег валил большими хлопьями. Их было так много, что они казались искусственными. Дороги, улицы почти не было видно, стояла просто стена падающего снега.
Кто-то приближался к школе. Вернее было бы сказать не кто-то, а «что-то», так как к школе двигалась громадная белая фигура. Она оказалась почти рядом с окном, у которого стояла Алина, ясно увидевшая, что это был мужчина, нет, женщина или ... И она уже не уходила, чтоб убедиться, какое же мнение её верно: первое или последнее. «Мужчина», - облегчённо улыбнулась, решительно направляясь к столовой, откуда вкусно пахло блинчиками. Девушка была довольна собой: зрение не подвело. Она прошла мимо входной двери как раз в тот момент, когда пришедший открыл её, и ощутила холод, пробежавший по ногам, обутым в чёрные лаковые туфли.
Старшая дежурная, видимо, десятиклассница, при входе незнакомца встала. Она была в форменном платье, белом фартуке, с красной повязкой на рукаве.
Вошедший снял шапку, отряхнул её, отчего пол в вестибюле сразу стал мокрым. Только после этого незнакомый посетитель подошёл к столику дежурной.
- Здравствуйте, - приветливо сказала девочка. - Вы к кому?
В ответ ей кивнули.
- К директору, если он есть, или к завучу.
- Павел Ананьевич в школе, я провожу вас.
Дежурная встала и пошла по первому этажу, потом свернула направо.
Молодой человек, а ему было лет тридцать-тридцать пять, прошёл за ней и, увидев стенды «Правила для учащихся», «Ритм школы», остановился. Они были сделаны отлично, девочка заметила, что гость с удивлением разглядывает стенды, и с гордостью сказала:
- Это наши ребята сделали.
- Сами?- вырвалось у мужчины.
- Да, - она остановилась у двери с надписью «Приёмная» и открыла ее.
У окна комнаты, выкрашенной в красивый серо-голубой цвет, стучала на машинке секретарша. Это была хорошенькая девушка с длинными, искусно подкрашенными ресницами, в батнике кофейного цвета. Она подняла глаза:
- Вы к директору? Он занят. Посидите, пожалуйста, - кивнула на стулья у стены, а сама маленькой изящной рукой с яркими длинными ногтями осторожно поправила волосы.
Гость сел, огляделся.
Приёмная ничем не отличалась от приёмных городских школ, даже была как-то уютнее. Слева, у стены, стояли два шкафа, видимо, для школьной документации; в самом углу примостился сейф тоже серо-голубого цвета. На окне висели зелёные нейлоновые шторы. Они гармонировали с обилием цветов, висящих и стоящих в приёмной.
Дверь кабинета приоткрылась, и оттуда донёсся сердитый голос директора. Гость явно узнал его: голос принадлежал его давнему приятелю, но теперь в этом голосе было много звонкого металла, подчёркивающего гнев и власть. Впрочем, посетитель мог и ошибиться.
- ...Поэтому и надо контролировать свои слова! – донеслось из кабинета.
Дверь захлопнули. А ещё через минуту из кабинета вышла женщина невысокого роста, в меру полная, с красным расстроенным лицом. Была она примерно одних лет с сидящим в приёмной человеком.
Незнакомый посетитель внимательно посмотрел на вышедшего от директора педагога. Она была в синем платье с белым кружевным воротничком, и даже не подняла глаз ни на кого и тихонько прикрылао за собой дверь.
- Вы ко мне? – появившись на пороге, обратился директор к сидящему в приемной мужчине. - Входите.
Он пропустил гостя, вошел следом, сел за свой стол и стал искать очки, но не нашёл.
- Павел Ананьевич, я из РайОНО. Меня прислал Молотков, - гость улыбнулся.
- Так вы учитель? – обрадовался директор. – Ну, спасибо Виталию Ивановичу. Математик? - повернулся он и неожиданно замолчал, вглядываясь в показавшееся знакомым лицо сидящего перед ним человека.
- Физик, - снова улыбнулся тот.
Что-то в его улыбке опять показалось директору знакомым. Он внимательно посмотрел на физика: молодой, видно, физически сильный, в очках с затемнёнными стёклами. «Пижонит», - неодобрительно подумал и сразу вспомнил, как в их школу, расположенную тогда в Семеновке, приехал новый физик. Он был тоже в очках, тёмных, модных, вспомнил дружбу нового учителя с тогда ещё молоденькой учительницей начальных классов, Алиной Сергеевой, и спросил:
- Вы уж извините меня. Я о ваших очках. Был тут у нас один…
И по его тону новый учитель понял, как насолил, видно, директору когда-то человек, если оставил о себе такую негативную память…
- Да, со зрением что-то. Вот выписали. Иначе от яркого света я просто слепну.
Учитель подошёл к столу директора, достал приказ, протянул ему:
- Так-так, посмотрим, - стал читать тот направление. - Озеров Александр Михайлович, - директор встал.
Он, наконец, нашёл очки. Ещё раз со всей внимательностью стал разглядывать фи-зика.
- Ты... вы что же сюда? Опять?
И Александр Михайлович понял, что «пижон» в очках, о котором так недружелюбно отозвался директор, это он сам в тот свой первый послеинститутский год.
- Ну, что ж, здравствуйте!
- Павел Ананьевич, да вы узнали ли меня?
- Да, теперь узнал совсем. Не волнуйтесь, жильём вас обеспечим, - и повторил после паузы. - Обеспечим. Сейчас где остановились?
- В гостинице, - удивлённый его холодностью ответил Александр. – Павел, ты не узнал меня? Ведь когда-то мы с тобой часто ходили на рыбалку, делились своими мыслями, даже мечтами. И вдруг - такой холод.
- Не ожидали?- сухо спросил директор. - Нет? А как же вас встречать? Может, туш сыграть?
Да, Александр понимал, как нелегко ему будет вернуться в коллектив, который он так предательски покинул в тот страшный для себя год. «Только для себя?» - подумал, горько усмехнувшись. Увидев усмешку бывшего приятеля, директор понял, что отныне и навеки он с физиком - только директор и учитель. Говорить было не о чем.
- Пройдите к завучу, Лидии Петровне, она даст вам все необходимое для оформления личного дела, - сказал и уткнулся в бумаги.
Александр встал, ему захотелось сразу уйти и из этого кабинета, и из этой школы. «Пойду в гостиницу», - подумал, направляясь к двери. Сразу заболела голова: сказалась бессонная ночь в поезде, усталость, суточная болтанка в районе, даже голод.
А директор вдруг встал:
- Я вас провожу.
На пороге кабинета их застал звонок.
- Это на урок? - спросил Павел Ананьевич у секретарши.
- На перемену,- ответила та.
Директор с приехавшим педагогом поднялись на второй этаж, вошли в учительскую, и Александр услышал женский металлический голос и повернулся.
Очень высокая, худая женщина с большой «гулей» на голове говорила, обращаясь к учителям:
- Товарищи! Каникул ещё нет, а вы уже забыли о своих обязанностях... Как - каких? О дежурстве, конечно.
- Извините, Людмила Николаевна, - прервал её директор. – Товарищи, познакомьтесь: это новый учитель физики, Александр Михайлович Озеров. Венера Спиридоновна может уходить на отдых хоть завтра.
В учительской стало тихо. Открылась дверь, Александр внутренне сжался, но это была не она.
- Венера Спиридоновна, замена вам пришла, - громко сказала невысокая, очень бойкая на вид женщина.
Старая учительница поставила свой саквояж, спустила со лба очки, подошла к молодому человеку.
- Саша, - тихо, удивлённо и растерянно сказала она. - Саша?
- Да, это я, Венера Спиридоновна, я.
- Пойдемте, Александр Михайлович, - позвал директор и забрал нового учителя в кабинет завуча, в котором приехавший узнал женщину, «распекаемую» несколько минут назад директором. Она, видимо, недавно что-то жевала: губы её были мокрыми, а в уголках застряли мелкие крошки хлеба. – Лидия Петровна, это новый физик, Александр Михайлович. Займитесь, пожалуйста, им, пока я свяжусь с сельсоветом и выясню что-нибудь о квартире для нашего нового коллеги.
Днём, в школе, Александру так и не удалось увидеть Алину, спросить же о ней даже у Венеры Спиридоновны, от которой принимал всё «хозяйство», Александр боялся.
«Вечером, - думал он, - вечером». И странно, что они не встретились на этом маленьком клочке земли даже случайно.
Алина Сергеевна вошла в учительскую за журналом, когда за физиком и директором захлопнулась дверь кабинета завуча, а в учительской почти никого не осталось: все разошлись на дежурство. После шестого урока она поставила журнал и стала спускаться по лестнице, а в учительскую вернулись Венера Спиридоновна с Александром.
Когда Алина, выйдя из раздевалки, стояла у зеркала, поправляя шапку, мимо нее прошёл новый физик, и они непременно увидели бы друг друга, если б в этот момент девушка не наклонилась, чтобы достать из портфеля перчатки.
И, когда она отошла уже на несколько шагов от школы, из раздевалки вышел Александр. Он поправил шапку перед зеркалом и увидел на тумбочке шпильку, случайно оброненную старшеклассницей или кем-то из педагогов. Сам не зная почему, поднял её и уловил тонкий, чуть слышимый запах духов «Ландыш». Это были любимые духи Алины.
Физик быстро подошёл к окну. Надоевший за день снег, к счастью, перестал падать, и Саша увидел, как в самом конце дорожки шла от школы девушка, одетая в светлую шубку и такую же светлую шапочку. «Наверное, песец», - мелькнула нелепая мысль. Александр разжал руку: маленькая чёрная шпилька лежала на ладони.
Теперь он точно знал, он просто был уверен: её шпилька.
Павел Ананьевич, проводив физика к Лидии Петровне, вернулся к себе в кабинет.
- Тамара, я занят. Ко мне – никого.
- Хорошо, - кивнула девушка и склонилась над пишущей машинкой.
А директор плотно закрыл за собой дверь. Он был очень расстроен, даже, пожалуй, раздавлен и сейчас впервые подумал, что все было зря. Павел Ананьевич никогда не курил, но сейчас он почувствовал острое желание сделать это. Вспомнив, что где-то в столе лежат сигареты, отобранные у восьмиклассника, директор стал рыться в ящиках. Нашёл полупустую пачку, вздохнул с облегчением. Отыскал там же спички, закурил. В горле запершило, глаза защипало, но он не оставил сигарету.
И, странное дело, закурив, почувствовал себя лет на десять моложе, более того, он ощутил желание объясниться с Алиной Сергеевной. Эта мысль всегда пугала его, он боялся деревенских пересудов, боялся, что пострадает его репутация.
Да, Павел всегда боялся за свою репутацию.
Когда он, горожанин, закончив институт в возрасте двадцати семи лет, получил направление в деревню, то страшно испугался. Ему казалось, что через год он станет таким же забитым, вечно занятым, как и все деревенские люди, человеком, о которых он знал только по кино и отзывам городских жителей. Так уж случилось, что раньше ему ни разу не пришлось побывать в деревне. И пуще всего он боялся влюбиться там, а это могло случиться, так как в деревне деть себя некуда, и тогда он твёрдо решил: никогда!
Прошёл год. Павел увидел и понял, что в деревне живут такие же люди, что и в городе; интересы у них тоже ничуть не отличаются от интересов горожан. Он уже привык и к людям, и к школе, и к ученикам. На намёки старших коллег о женитьбе отвечал, что подождёт, пока вырастет дочь Натальи Ванифатьевны (а ей тогда было лет пятнадцать). Все принимали эту шутку и прочили его учительнице в зятья. Для всех это так и осталось шуткой, а он вдруг влюбился в эту девочку, влюбился, как полный идиот, и стал ждать её взросления.
Закончив школу, девушка поступила в педучилище. Приезжая домой, ходила в кино, на танцы. Павел тоже ходил в клуб, но не танцевал. Он, сидя за столом Красного уголка, решал кроссворды из журнала «Огонек» и изредка бросал взгляды на танцплощадку.
Алька любила танцевать, она не пропускала ни одного танца, звонко смеялась над чем-то, кому-то улыбалась. Около этой веселой девушки всегда были ребята! Они наперебой рассказывали анекдоты или смешные истории из жизни, угощали её яблоками, конфетами, которые та очень любила. Молодой учитель как-то случайно услышал, как школьница Алька говорила подружкам:
- Вот закончу училище, стану работать и на первую зарплату накуплю себе шоколадных конфет!»
- На всю?! - ахнул кто-то из девчат.
- Конечно! Должна же я хоть раз наесться их до отвала!
А теперь вот ее угощают молодые парни, стараясь поймать благосклонную улыбку или просто слова благодарности. Павла это не волновало. Он знал, что все они - только её друзья. Не один раз хотел молодой учитель пригласить её на танец, но мысль, что это неверно истолкуют окружающие, всегда останавливала его.
Однажды он увидел Альку с высоким, цыганского типа, парнем из соседнего села. Тот был года на три-четыре старше девушки, смотрел на неё влюблёнными глазами и оберегал от всех.
Когда они шли по улице, редкие прохожие улыбались им вслед: уж очень хорошо смотрелась эта пара! Тогда Павел впервые понял, что опоздал. Это его раздосадовало, но обвинил он не себя, а этого верзилу Тимура. Однако и тому не повезло. Он вскоре уехал на Север. Ходили слухи, что заслал Тимур сватов, не переговорив с Алькой, а она только посмеялась над парнем.
Уж очень гордая она была, Алька, Аленька.
И опять надежда затеплилась в душе нынешнего директора школы. Более того, Алька приехала работать домой, сюда, в свою школу. «Теперь - или никогда!» - решился наконец подойти к ней Павел на январском совещании учителей, но увидел её с редактором районной газеты Бекетовым и отошёл. А когда во время перерыва вновь направился к девушке, она уже стояла и слушала нового физика, Александра Михайловича, а тот всячески старался произвести впечатление на молоденькую хорошенькую учительницу младшей школы. И, видно, достиг желаемого.
И опять досада на этого «выскочку», как он мысленно окрестил физика, с головой накрыла Павла Ананьевича. Он решил поговорить с новым учителем, но побоялся: а что, если об этом узнают в коллективе? И стал приятелем Александра. Они вместе ходили на рыбалку, когда Алька была занята, и Алекс не спешил на свидание.
Потом внезапная смерть Натальи Ванифатьевны, болезнь Алекса, его внезапный отъезд…, - всё это промелькнуло очень быстро, и теперь Павел понял, что пришло его время.
Но судьба опять приготовила ему неприятный сюрприз: Алина рассчиталась и уехала из деревни.
Вернулась она через пять лет. Теперь это была взрослая Алина Сергеевна, очень серьёзная, рассудительная. Она успела закончить институт, в котором училась, и приехала учителем русского языка и литературы.
В доме её матери жила двоюродная сестра с семьёй, отец после смерти матери ушел к другой женщине, и Альке дали сначала комнату, а потом квартиру в новом доме на Молодежной улице.
Павел Ананьевич иногда заходил в её тринадцатый кабинет – кабинет русской литературы. Это был единственный, уже оборудованный, класс во всей новой школе, и Павел радовался за Алину Сергеевну.
Теперешняя серьёзность, даже некоторая сухость девушки мешала влюбленному учителю; к тому же он стал уже директором школы, и это накладывало определённые трудности в объяснении.
Но Павел ждал удобного момента, сам, однако же, ничего не предпринимая для его приближения. А время шло…
И директор школы решил посоветоваться с Венерой Спиридоновной.
- Не торопитесь, Паша, не стоит спешить в этом деле, - сказала ему старая математичка. - Пусть Аля оглядится, привыкнет к мысли, что она дома и что одной жить очень тяжело.
И он ждал, ждал долго, а когда, наконец, решился, появилась жалоба Бобриневой, на которую директор должен был отреагировать. И на доску объявлений повесили приказ с выговором молодой учительнице литературы.
Павел, как сумел, предупредил тогда Алину о его формальности, временности, но Алина была оскорблена, оскорблена незаслуженно и, видно, перестала уважать в Павле Ананьевиче и человека, и директора.
Неженатому директору было очень тяжело, он метался, не находил себе места, а теперь ещё вернулся Алекс, Александр Михайлович. Зачем? Почему - сюда?
Приступ нового кашля, похожего на сдерживаемые рыдания, донёсся до секретарши. Она встала, прислушалась, взяла две-три нужных бумаги и, постучав, понесла их на подпись. В кабинете было накурено, директор, подперев голову руками, кашлял ... или?
- Вы курили, Павел Ананьевич?
- Да вот, попробовал. Теперь не отдышусь никак.
- Но… зачем?
Директор взглянул на секретаршу, как-то неловко усмехнулся и ответил:
- Все курят, и я попробовал. Но удовольствия не получил. Что там у тебя, Тома? Давай, - сказал после небольшой паузы.
Тамара вышла, унося запах дыма и чего-то неясного в поведении директора. «Раньше он никогда не курил, и глаза какие-то странные, словно он плакал до моего прихода», - убирая подписанные документы в папку, подумала девушка.
В этот день директора никто больше не видел. Он долго сидел у себя в кабинете, впервые проклиная свою осторожность и стремление сберечь свою репутацию.
В окнах квартиры Сергеевых горел свет. Александр Михайлович как-то торопливо, словно боясь передумать, подошёл к порогу. Потянулся рукой к кнопке звонка. «Совсем как в городе», - мелькнула и тут же исчезла мысль. Но вместо того, чтоб позвонить, он толкнул дверь. Она открылась. Гость шагнул в тёмный коридор.
В квартире слышался смех, ребячьи голоса. Александр остановился, нашёл ручку, но уверенность, с которой он шёл сюда, уже покинула его. И скорее по инерции он нажал на ручку, и дверь бесшумно открылась.
В кухне горел свет. У стола какой-то паренёк разливал чай по чашкам. При виде гостя он как-то неестественно выпрямился, горячая струя попала ему на ногу, видимо, обожгла, но он не бросил чайник, как бывает в этих случаях, а аккуратно поставил его и пошёл в комнату. Учитель вошёл следом.
В зале было человек десять-двенадцать ребят. Они сидели на диване, в креслах, некоторые на полу, застелеленном темно-зеленым паласом, и о чём-то спорили. Перед высоким красивым пареньком лежала карта, и он обводил там что-то красным карандашом, две девочки заглядывали через его плечо. Невысокая, рыженькая, с невероятно длинной и толстой косой что-то искала среди книг, которых было очень много. Они занимали все свободные полки в стенке гарнитура, стоявшего прямо против двери. При виде гостя все замолчали и уставились на него, удивлённые и несколько недовольные. Алины среди них не было.
- Кто-то пришёл?- донёсся её голос из соседней комнаты.
И Александр, услышав этот голос, забыл обо всех. Он смотрел только на дверь, за которой находилась хозяйка. Руки его почему-то потянулись к пуговицам. Он сам не заметил, как застегнул все до единой.
Щёлкнул выключатель в соседней комнате, дверь открылась, и к ребятам вышла учительница.
Она была все той же, какой он оставил её столько лет назад, она ничуть не изменилась.
Правой рукой девушка держала какой-то альбом. Взгляд его скользнул по руке Альки, и сердце радостно запело: «Нет кольца! Нет кольца!»
Алина Сергеевна сощурилась от яркого света, приглядываясь, и узнала его. Выскользнули придерживаемые указательным пальцем фотографии, а она даже не заметила этого. Алина почувствовала слабость, ей показалось, что она падает, и, чтобы этого не случилось, прислонилась к стене. В комнате воцарилась тишина.
Первым встал Битков и, не глядя на учительницу, быстро вышел на кухню. За ним последовали остальные, и только Лена Степанова никак не могла поставить обратно найденную книгу.
Одевались все молча, а, выйдя, так же молча разошлись по домам, ничего не понимая.
Игорь Мельников некоторое время шёл с Костей, но тот посмотрел на него, и Игорь понял: лишний. Он коснулся плеча приятеля и пошёл в сторону. Костя посмотрел ему вслед. Сейчас у него горело лицо, уши, вся грудь разрывалась, словно горячее сердце юноши хотело выскочить и спрятаться в снегу. Биткову хотелось броситься в самый глубокий сугроб, чтоб не видеть и не слышать ничего вокруг. Казалось, время остановилось.
«Ничего себе - заявочки, - думал он о новом учителе. - Только явился и сразу - к Алине». Косте хотелось кричать, оскорблять физика, грубить ему хоть наедине с самим собой. И, главное, почему - он?
Сейчас мальчику казалось, что если б Алина предпочла Сергея Ивановича, которого любила вся школа, ему было б не так тяжело. Но почему Алина так встретила учителя? Ведь когда ей сказали, что прислали нового физика вместо Венеры Спиридоновны, она никак не отреагировала.
- Она знала его! - произнёс вслух Костя и сел на плиту, лежащую у обочины. - А может..., - и какая-то новая мысль шевельнулась в мозгу паренька.
- Костя-а! – услышал юноша чей-то девичий голос, и его догнала Наташка. - Ты что мчишься, как угорелый?
Он молча смотрел на неё. Она была в белой пуховой шапке, в серенькой шубке и сейчас, раскрасневшаяся, с сияющими глазами, походила на снегурочку. Но её, казалось, вовсе не интересовало впечатление, произведённое на одноклассника. Она села рядом и отдышалась.
- Слушай, Костя, а ведь я его узнала! - выпалила Наташка, не переводя духа.
- Кого?- безразличным голосом спросил мальчик
- Да учителя нового, кого же ещё!
Костя вскочил:
- То есть как это «узнала»? Он что, твой знакомый? - Костя явно издевался, но Наташка не заметила этого.
- Понимаешь, когда я училась во втором классе, к нам в школу приходил учитель из восьмилетки. Тогда у нас была только начальная школа, а в Орловке - восьмилетка. Мы ещё звали их «жених и невеста».
- Кого - их?
- Ну, их, Алину Сергеевну и этого учителя. А потом он перестал приходить, а через год Алина Сергеевна уехала. Мы все писали ей письма, каждый в отдельности, и она отвечала нам. Ну, а дальше ты всё знаешь. Просто здорово, - искренне радуясь, заметила Наташка и добавила, помолчав. - Он красивый, правда?
Костя не ответил. Теперь, когда всё выяснилось, он вдруг разозлился, что этот очкарик куда-то исчез тогда, давно, когда Костя ничего не знал ни о нём, ни об Алине, ни о Наташке. Но в то же время он почувствовал облегчение: значит, это любовь, и такая любовь бывает не только в кино и в книгах?
- Послушай, а ты могла бы столько ждать? - спросил он у Наташки. Та подняла на него свои чёрные цыганские глаза и ответила просто, как о давно решённом:
- Да.
Они пошли по залитой светом улице. Мороз крепчал, дорога была скользкой, и, чтоб не упасть, взялись за руки. Сначала это их смутило, но вскоре они дружно шагали вместе навстречу огням, бегущим по дороге.
Стукнула дверь, давая понять, что Алина со своим неожиданным гостем остались вдвоём. Они всё ещё продолжали стоять каждый на своём месте, словно боясь, что предательски дрожащие ноги откажут.
Алина смотрела в лицо человека, о котором столько лет вспоминала, кого по-прежнему продолжала любить, и пыталась понять: явь это или сон? Саша изменился: чётче обозначились черты лица, он стал, кажется, ещё выше; только тёмные красивые волосы его были зачёсаны, как и раньше. Между бровей пролегла глубокая коротенькая морщинка, уголки рта были чуть опущены, а в глазах - столько любви, страдания и радости, что она без слов поняла: он уже никогда не уйдёт.
- Саша,- тихонько позвала она. - Саша, Саша, - ей хотелось повторять имя любимого человека еще и еще, повторять вслух, зная, что он слышит, и радоваться этому мягкому и нежному звучанию.
Молодой человек подошёл, а может, подбежал к ней, взял за плечи и стал разглядывать до боли знакомое и любимое лицо её.
Он всё увидел и всё понял, понял, как появилась морщинка между бровями (видно, она часто сдвигала их, стараясь понять что-то, а может, кого-то). Он видел уставшие, но столь же прекрасные глаза.
- Милая моя, милая, - шептал он, всё еще вглядываясь в неё, словно пытаясь раствориться в ней сам или же её растворить в себе.
Наглядевшись, обнял её, прижал к себе и стал осыпать поцелуями лицо, касаясь глаз, бровей, родинки на виске. Её пухлые, полуоткрытые губы так долго ждали его, были так нежны, горячи, что у Алекса закружилась голова. Все ещё не выпуская девушку из своих объятий, он стал кружить её по комнате, шепча когда-то любимое ими стихотворение В. Фёдорова:
- Милая моя, милая,
Милому вымолить мало.
Какой неземною силою
Ты меня приковала?
Он опустил на пол любимую, а сам, став на колени, уткнулся лицом в её руки и произнёс одно только слово:
- Прости.
И она поняла, о чём просит Саша. И вспомнила смерть матери, его, нежного и заботливого, его болезнь, медсестру Валю, которая часто навещала своего пациента (тогда как она, Алина, не пришла ни разу, потому что работала в две смены, заменяя заболевшую Нину Николаевну) и замена эта стала причиной их разрыва. И опять жгучая обида захлестнула сердце Алины, опять, как тогда, заныло где-то в груди, в горле застрял ком.
- Саша, Саша,- только и сказала она в ответ, но и он понял всё. Он встал, посмотрел в её глаза. В них застыла невыплаканная боль, которую не могла погасить радость встречи.
- Аленька, Аленька, - говорил он, вспоминая, что так называла дочь Наталья Ванифатьевна. - Я ждал этой встречи долго, ждал и боялся, что не смогу, не сумею объяснить, почему уехал тогда. Тут была и обида на тебя, что не пришла ни разу, и даже уверенность, что не любишь, что нужен был тебе только как утешитель, друг, а мне этого было мало, мне нужна была ты вся с твоим горем и твоими радостями.
Алина закрыла лицо руками: столько лет они могли быть вместе, если бы не ...
- А Валя?- спросила она, подняв на него глаза, посветлевшие, блестящие от готовых вот-вот брызнуть слёз.
- Аля, в ту зиму, когда я так не вовремя заболел, я думал только о тебе. Ну, кто ещё мне мог быть нужен? Забудь всё, что тебе сказали, ведь там не было и сотой доли правды.
Алька подняла голову.
- Правда, Саша? Ты говоришь сейчас правду? - она видела и верила: он не врёт.
И поняла сейчас, спустя столько лет, что обидела его, поверив клевете, и не захотела слушать ничего. Письма рвала, а ведь это – лишнее доказательство того, что не любила... Он так всё и понял тогда. Неужели не любила? Нет, любила, любила, но ведь злые языки - страшнее пистолета. Вот сейчас она верила каждому его слову, взгляду, улыбке, а тогда? Почему тогда она закрыла перед ним дверь, сказав, что здесь не медсанчасть? Почему не захотела выслушать его? Она вспомнила, в каких подробностях Нина Петровна передавала ей всё то, что переворачивало душу, захлёстывало горькой обидой сердце.
- Ты ещё молодая, Аля, а они все прохвосты!
- Нина Петровна имеет право так говорить: она всю жизнь прожила с человеком, который изменял ей, пока не свалила его болезнь, не скрутила, приковав к постели, - проговорила, погладив Алину по плечу, Надежда Васильевна, учительница географии.
И Алька поверила тогда горькому опыту старшей коллеги.
- За что же ты просишь прощения, Саша?
- За то, что не смог понять тебя в ту страшную для тебя зиму, за то, что уехал, дав лишние доказательства своей вины, за то, что заставил так долго ждать, – он обнял её, чуть поднял вверх голову, поцеловал, мягко коснувшись губами, её глаз. – Родная моя, девочка моя, прости, что все эти годы меня не было с тобой.
В дверь позвонили. Алина вышла и вернулась с отцом.
Сергей Максимович очень сдал за эти годы. Был он не седым, а совсем белым. Теперь он носил усы, они тоже были белыми, только брови, густые, широкие, всё ещё не сдавались и темнели над глазами.
- У нас гость, Аля? Удивительно. В такое позднее время – мужчина. Вот уж никто не поверит, - сказал отец, раздеваясь и заходя в комнату.
Он поздоровался. Голос гостя показался Сергею Максимовичу знакомым. Он надел очки, вгляделся.
- Саша? – как-то неуверенно произнёс он и вдруг обнял Александра. – Приехал, значит. Вот и хорошо, сынок. Теперь все наладится, и мы дружно заживём. Жаль, мать не дождалась…
Сергей Максимович засморкался в платок и вышел на кухню. Александр вдруг ощутил лёгкость: радостно стучало сердце. Все переживания, сомнения ушли, растаяли, уступив место заполнившему всё его существо счастью.
Он повесил куртку, снял галстук, подвернул рукава и вышел на кухню помочь любимой. На печке позванивал крышкой вскипевший чайник. Кот, большой, пушистый, выгнув спину, подошёл к нему и, мурлыкая, стал тереться спиной о его ноги.
Сергей Максимович резал хлеб, Алька хлопотала у печки, а Саша стал расставлять тарелки.
- Пап, принеси что-нибудь, - обратилась девушка к отцу, и Сергей Максимович понял дочь.
Саша, не понимая, куда и зачем его зовут, вышел вслед за хозяином в зал. Сергей Максимович открыл бар. В нём стояли марочные вина.
- Алька коллекционирует. Ей привозят их отовсюду и удивляются, что они нетронутые стоят.
- А вы что же, совсем не пьёте?
- Нет, Саша, не пью. После смерти жены пил страшно. А вот как стал с Алечкой жить, в рот не взял. Нет, она не просила. Сам. Виноват я перед ней и перед Наташей. К несчастью, мы узнаём или, лучше сказать, признаём свои ошибки, когда поправить уже ничего нельзя.
Он поднял глаза на Александра, и тот поторопился отвести свои. Сергей Максимович понял: и Саша тоже всё знал о его изменах и о том, как от этих измен страдала Наталья Ванифатьевна. Но понял Сергей Максимович, что и будущий зять осознал и понял свои ошибки.
- Я очень рад, - сказал отец за столом, - что ваша любовь выдержала все испытания. Пусть на вашем пути больше не будет невзгод и горя. Я пью за ваше счастье.
К сожалению, это пожелание Сергея Максимовича не сбылось.
Алька и Саша счастливо улыбнулись в ответ.
Часть 5. Счастья хватит на всех
© Copyright: Галина Сычёва, 2026
Свидетельство о публикации №226020101098
Свидетельство о публикации №226020101098
Рецензии