Часть 6. На родину мужа...

На следующий день II-Б гудел, как встревоженный улей. Все ребята собрались в школе рано, уединились под лестницей и шёпотом обсуждали вчерашнее событие. Чуть позже пришли Наташка и Битков.
-  Слушайте, ребята, что я вам скажу, - сходу начала Наташка и заговорила, стараясь заставить товарищей вспомнить нового физика.
-  Помолчи, - перебил её Перцев. – Знаем мы тебя: сейчас защищать её начнёшь.
-  Да чем она виновата? - недоуменно пожала плечами Зайцева.
   
Что тут началось! Все закричали. Слышались имена Сергея Ивановича, Тимура, других совхозских парней, неприязненные клички «Пижон», «Очкарик», «Хлюст», придуманные для нового учителя.
Наташка вдруг разозлилась.
-  А ну вас, дураки! Идиоты! - бросила она, схватила портфель и пошла наверх, гордо неся свою цыганскую голову.

Все сразу замолчали.

-  А знаете, ребята, где-то я его видел, - посмотрел на друзей Борька Соколов.
-  Да ну? Сокол, ты, наверное, учился с ним вместе? - Мельников издевался.
-  Мне тоже лицо его показалось знакомым, особенно когда он очки снял, - не очень уверенно поддержала Соколова Катя Неведрова.
-  Да вы что, с ума посходили? – разозлился и Перцев. – Ну, молодцы!

Он вдруг тоже схватил свой портфель и пошёл догонять Наташку.

Постепенно в вестибюле никого не осталось.

Первым уроком была математика. Венера Спиридоновна, как всегда, пришла с горой учебников, саквояж нес Володя Неведров. Окинув опытным взглядом класс, учительница поняла, что все они перессорились, но виду не подала. Она начала урок с опроса. У доски уже деловито решал задачу Мельников, оглядываясь на Зайцеву, но та отводила глаза: не хотела прощать ему обиду за любимую учительницу. За первым столом работали по карточкам Найдёнов и Линка; Битков отвечал домашнее задание, а сама Венера Спиридоновна с тетрадью Мельникова ходила и смотрела, как учащиеся выполнили задание дома. По их неспокойным, даже растерянным лицам она поняла, что речь шла о чём-то важном для этих давно ставших взрослыми детей. «Уж не об Алине ли?» - мелькнула догадка.

Когда все запланированное было сделано, она взглянула на часы. Оставалось ещё четыре минуты.
-  Ну, а теперь спрашивайте, - это было обычным.

На каждом уроке старая учительница оставляла четыре-пять минут,  и дети спрашивали её обо всём, что имело хоть какое-то отношение к математике или к другим, житейским, делам. Но сегодня класс молчал. Все отводили глаза, смотрели в окно, изучали свои тетради.
 
- Та-ак, значит, вопросов нет? Тогда я задам вопрос. Что у вас случилось? - молчание. - Может, мне самой ответить?
- Нет, - встал Соколов. - Венера Спиридоновна, что вам известно о новом физике?

Мудрая учительница сняла очки, улыбулась одними глазами: так они ревновали свою Алину к новому учителю! Но ответила серьёзно, без улыбки:

- Александр Михайлович работал в нашей школе лет восемь назад или девять, точно не помню. Он хороший учитель. Я у него бывала на уроках тогда ещё, так как была его наставником.

Зазвенел звонок. Все заговорили разом, кто-то предложил найти Алину, ведь они её не видели ещё сегодня.
-  Алины Сергеевны сегодня в школе не будет, - улыбнулась Венера Спиридоновна.
-  А завтра?
-  И завтра, и послезавтра, - голос её журчал как-то особенно ласково и нежно, словно она радовалась отсутствию их Алины. - А в понедельник Алина Сергеевна на курсы уедет, - добавила она и, как показалось ребятам, лукаво улыбнулась, окинув всех сразу добрым и понимающим взглядом.

Учебный год подходил к концу. Всё время после смотра учительской художественной самодеятельности заведующий районным отделом народного образования,Виталий Иванович Молотков, думал об Алле Андреевне. Что б ни делал, чем бы ни занимался, сердце радостно выстукивало: Ал-ла, Ал-ла. Он был расстроен, понимал, что возраст не тот, положение не то, и, оставшись один в своей холостяцкой квартире, мысленно разговаривал с Аллой Андреевной.
 
А однажды позвонил ей, и с того вечера каждый из них ждал того часа, когда сможет услышать другого. Они всё ещё обращались друг к другу по имени и отчеству, втайне надеясь, что когда-нибудь станут называть только имя своего собеседника.

Сегодня Виталий Иванович чувствовал себя неважно: напоминало о себе больное сердце, а сейчас, после совещания, оно особенно разошлось. Молотков подошёл к телефону. Через минуту на том конце провода отозвался ставший таким родным и нужным голос.
 - Да?
-  Алла, Алла, - с расстановкой проговорил он в трубку. - Алла, мне нужно тебе что-то сказать. Сейчас, - мужчина на том конце провода тяжело опустился в кресло, переложил трубку в левую руку, а правой стал тереть грудь, словно успокаивая разбушевавшееся сердце. Сказалась усталость: последние годы он тоже работал без отпуска, стараясь везде успеть.

На другом конце провода замерла в ожидании женщина, столько лет блуждавшая в темноте, а теперь увидевшая свет на своей дороге жизни.

- Ал-ла, - раздельно, тяжело произнёс Молотков и повторил, - Ал-ла…, - а потом неловко склонился к телефону, все сильнее сжимая трубку.
Алла Андреевна встревожилась, всем нутром своим чувствуя и предвидя и радостное,  и страшное, испугавшее ее событие. 
               
- Виталий, - проговорила она, даже не заметив, что называет его так. – Что с тобой?

Молотков ещё слышал эти слова, счастливая улыбка скользнула по его губам и застыла. Он что-то хотел сказать Алле и не смог.
Не услышав ответа, она чего-то опять испугалась. Заметалась, позвонила в районную больницу:

-  Алло?! Больница? Скорее, скорее, ему плохо! Да помогите же ему!
-  Кому? Кому помочь? Говорите толком, - довольно недружелюбно ответили ей.
-  Молоткову, Виталию Ивановичу помогите... Улица ..., – она бессильно опустила трубку, она не знала адрес заведующего РайОНО и подняла голову: напротив стояла мать, у двери прислонился  к косяку Валерка.
-   Алло, алло! Вы слушаете? Адрес Виталия Ивановича мы знаем. Выезжаем, - ответила трубка чужим холодным голосом.

Увидев мать и сына, Алла Андреевна поняла, что, видно, кричала, если все собрались в прихожую, где стоял телефон.

- Мама, - выговорила Алла Андреевна, уткнувшись в тёплое плечо матери.

Валерка стал взрослым. Он не совсем чётко и ясно, но понял, что надо уйти, и вышел, одеваясь на ходу.

Две женщины остались вдвоём в пустой квартире. Тикали на стене часы с кукушкой, починенные Валеркой, тихонько потрескивал огонь в печи.

Женщины молчали. Что могла сказать дочери Венера Спиридоновна? Она всё поняла, чувствовала, что Алла полюбила,- может, впервые в жизни - полюбила этого уважаемого в районе человека, и радовалась.

Знала и верила, что и он имеет серьёзные намерения. Иначе он не мог. Оба они  достойны счастья, оба вынесли, выстрадали довольно, пора бы судьбе и порадовать их, но, видно, не всю чашу горечи испила Алла Андреевна, надо было пережить ещё что-то: болезнь или...? Нет, нет! Венера Спиридоновна отогнала от себя эту мысль, но она всё въедливее точила сознание.

- Алла, девочка моя, позвони сама, позвони ему, - мать нежно погладила грубые, совсем не учительские руки дочери.
 
Та подняла на неё глаза и покачала головой: нет!

Алла хотела и боялась звонить. Вот она потёрла лоб, словно раздумывая, потом решительно набрала номер и замерла в напряжённом ожидании. Венера Спиридоновна, затаив дыхание, стояла рядом. Сначала были слышны длинные гудки, потом трубку подняли, донеслась чья-то чужая речь.
-  Алло?- наконец отозвался незнакомый голос.
-  Кто это?- выдавила Алла Андреевна.
-  А вам кого надо? Куда вы звоните? - голос был раздражённый.
Хомутова ответила.
-  А, - подобрела трубка, потом добавила. - Опоздала ты, милочка, Виталия Ивановича нет...
-  Как нет? Он только что звонил мне...
-  Его нет, пойми ты, Господи! Нет его больше! –  трубка по-бабьи  всхлипнула и стала посылать короткие, сразу ставшие невероятно громкими, гудки.

Алла Андреевна стала белой, белой, как потолок в квартире матери. Венера Спиридоновна еле вытащила трубку из руки дочери.

-  Пойдём, Алла, ляжешь, пойдём.

Алла Андреевна подняла на мать сухие, в одну минуту ставшие страшными  глаза.
-  Почему, мама?! Почему…

Почему судьба так безжалостна к ней? Почему она опять вынуждена страдать, так и не изведав счастья с любимым, а только издали взглянув на него? Нет, где же справедливость? Почему всё ей, опять ей?

И слёзы, обильные, горькие, вдруг хлынули из глаз дочери. Мать молча прижимала к груди голову своей девочки... Алла плакала, и ей становилось легче. Она вспомнила, как приехала в РайОНО за приказом, как поражена была синевой глаз заведующего районным отделом образования, как унесла из его кабинета какую-то смутную тревогу и волнение…

 Потом был смотр, и он, не отрываясь, смотрел на неё, а она читала конкурсное стихотворение только для него. Понял ли он тогда?

Алла всхлипнула горько, по-бабьи. Каким коротким было её счастье! Коротким, но ярким, его не забыть.

- Живым - жить, дочка, - гладя её по голове, говорила Венера Спиридоновна.
 
Алла прижалась губами к тёплой, ласковой маминой руке...

А в воскресенье она поехала в райцентр. Алла никогда не была там на кладбище, но уверенность в том, что обязательно найдёт его могилу, была непоколебима. Женщина, казалось, видела её, эту свежую могилу, в цветах и венках. Венера Спиридоновна принесла ей из теплиц гвоздики и тюльпаны. Они были яркие, нарядные и стояли в ведре, словно задумавшись.

Теперь Алла везла их на могилу к Виталию... Она всего один раз назвала его просто по имени, но теперь в мыслях своих обращалась к нему только так.

Садясь в автобус, дочь старой учительницы увидела Бориса Трофимовича. Он приветливо поздоровался, она села рядом с ним, но говорить не хотелось, и физрук всё понял и не беспокоил пустым ненужным разговором. Давно овдовевший учитель, как и вся школа, знал о внезапной остановке сердца Молоткова, видел реакцию на смерть ЗавРОНо новой коллеги и все понял. И сейчас он не беспокоил ее, а сам искоса наблюдал за женщиной, которая, не спросясь, вошла в его сердце, вошла да и осталась в нём полновластной хозяйкой, ему же не разрешила подойти даже к ступеньке своего, напротив, своё сердце она отдала другому.

 Сейчас вот она едет к тому, другому, на могилу, везёт цветы. И Борис Трофимович позавидовал ему и пожалел его.

Эх! Если б он мог помочь Молоткову, он всё сделал бы для этого! Ведь вот какая женщина страдает, а помочь тут ничем нельзя, потому что нет ничего страшнее смерти…

 Весь день будет ходить школьный физрук по улицам и улочкам райцентра, но дождётся Аллу Андреевну, а вечером они опять будут ехать вместе и молчать. Они будут сидеть рядом, он вот так же станет следить за её лицом, а она останется далеко - далеко от него, но потом повернётся и увидит…

И кто знает, может, когда-нибудь и ему улыбнётся Алла Андреевна, ведь жизнь-то впереди! Им только по сорок  лет, ещё двадцать-тридцать лет у них впереди. Ах, если б хоть год из них - с ней, с Аллой...

Не было в школе Алины, не было и физика. Он появился только на четвёртый день после своего внезапного приезда. Венера Спиридоновна полностью сложила свои полномочия. Вдобавок ко всему она ещё заболела. И математику, и физику должен был вести Александр Михайлович.

Предупреждая звонок, в класс вошёл Перцев. Он стал у доски, подкатил глаза и стал судорожно застёгивать пуговицы на пиджаке. Когда все были застёгнуты, Вовка стал шарить под подбородком, словно и там искал пуговицу.

Первым, показав на него пальцем, засмеялся Мельников, за ним последовали другие. Стало шумно, кто-то книгой стучал по парте, визжали оба Неведровых, довольно похоже изображая девчонок. Звонка не слышал никто. Не заметили ребята и прихода учителя, а когда он оказался рядом с Перцевым, смех оборвался. Все встали, шумно отодвигая стулья. Перцев, подкатив глаза, пошёл к своему месту. Кто-то хохотнул. Физик молча смотрел в окно. Когда в классе наступила необходимая тишина, учитель повернулся, посмотрел на часы.

-  Итак, урок начался на четыре  минуты позже. Ровно на это время я задержу вас после звонка с урока.

Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на них серьёзно и понимающе. Ребята тоже разглядывали его. Девчонки отмечали красивый голос, ладную фигуру, густые волосы, немного странные очки.

Мальчишки - модную рубашку, галстук, завязанный двойным узлом, ладно сидящий серый костюм, видно, импортный. Эти смотрины длились секунд десять-пятнадцать, и обе стороны остались довольны.

- Меня зовут Александр Михайлович Озеров. Урок физики начнём с новой темы.

Повернувшись к доске, учитель взял мел и стал писать.

 В классе повисла звенящая тишина. Казалось, что 11-Б даже дышать перестал. Все взгляды были устремлены на правую руку Александра Михайловича, которая быстро двигалась по доске, оставляя за собой четко написанные буквы: название темы урока. На безымянном пальце поблескивало тонкое обручальное кольцо...

Алина была на курсах. Классное руководство 11-Б возложили на Нину Петровну, и в тот же день на доске информации появился приказ о её назначении. Нельзя сказать, что эта учительница была очень огорчена, но радости особой она тоже не испытывала.

Этот класс, бывший ее 7-Б, доставил ей немало горьких минут, но сейчас она думала о другом.

-  Вот я вам покажу, где раки зимуют! Отольются вам мои слезы!

 И всё же, идя к ним на урок, она боялась, что ребята откажутся ей отвечать или же совсем не явятся на химию. Но в классе было тихо, и урок прошёл хорошо, чего давно уже не было. После звонка Нина Петровна сообщила им о своём временном кураторстве. Ответом было молчание, но по недовольно сдвинутым бровям Биткова, Зайцевой, Данилова она поняла, что сообщение совсем не доставило радости одиннадцатому классу. Глубоким молчанием проводили её ученики Алины Сергеевны.

-  Слушайте, давайте думать, - прервал молчание Битков. - Неужели над нами обязательно должен кто-то стоять?
- Правильно! Ведь у нас в школах самоуправление. На завтрашнем заседании учкома мы дадим слово, что пока нет Алины Сергеевны, ни одного замечания класс не получит..., - продолжила Зайцева мысль Кости .
- И двоек тоже, - добавил Серёжа Данилов. - Заручившись поддержкой учкома, пойдём к директору.
-  Нет, к директору надо идти сейчас же, вернее, сегодня. А то будем тянуть резину.
-  Давайте и вправду перейдем на самоуправление? Это ещё лучше, - улыбаясь, предложил Борис Соколов.

Прозвенел звонок, и одиннадцатый – Б пошёл на урок немецкого языка. Больше этот разговор они не затевали, просто каждый должен был всё продумать до конца, взвесить своё решение, ведь теперь они сами будут следить и за успеваемостью, и за посещением уроков, и за дисциплиной.

Много хлопот всегда доставлял Алине день УПК, когда мальчики уходили работать и учиться в механические мастерские, девочки - в учебный пункт столовой. В этот день (а это был четверг) три-четыре человека либо опаздывали, либо вообще прогуливали, выдвигая довольно веские, по их мнению, причины. Правда, это было в начале года, но зная, что Алина Сергеевна не оставит в покое прогульщиков, ребята пропускать занятия перестали. Но теперь-то ее не будет целый месяц!

После шестого урока старшеклассники собрались в своём тринадцатом  кабинете и обговорили все до мелочей. Да, собственно, мелочей-то и не было. Но дети решили, что вопросом питания займётся Бобринева. Линка была поражена. Она поняла, что ребята поверили ей, стали её хоть чуть-чуть уважать, поставили рядом с собой, стали смотреть на нее по-другому. И она готова была заплакать от счастья.

Много и часто стала девочка думать и поняла, что человек, которого не уважают, не живёт совсем, что он - ничто, так, пылинка. Линка стала внимательнее прислушиваться к разговорам отца и мамы, бабушки. И поняла, что отец и бабушка стараются вра­зумить мать, но та упрямо ссорилась, даже плакала, но уступать не хотела, и опять тянулись дни, когда в семье почти не разговаривали. Молчали.

На улице Линка тоже стала слушать чужие разговоры и поняла, что мать, чьим мнением она дорожила, чьё «умение жить» ей казалось верхом совершенства, тоже не уважают, а отца, инженера-механика, ценят и считают каждое его слово на вес золота.

И девушка как-то вся съёжилась, притихла. Она больше не выпячивала своих нарядов, даже не надевала их, а ходила в своём полузабытом форменном платье, чем сначала удивила и озадачила, а потом заставила товарищей уважать себя.

И сегодня ей дали поручение. Она сама будет следить, чтоб каждый человек из 11-Б получал горячее питание, да и сама она теперь будет вместе со всеми завтракать в столовой.

- Следующий вопрос – опоздания. Его-то мы и поручим Борису Соколову, который частенько опаздывает сам. Теперь он станет следить за всеми «опоздунами», - под общий смех закончил Костя Битков.

Это заявление озадачило Бориса. Он картинно почесал затылок и согласился. Он же отвечал и за посещение УПК мальчиками. Среди девочек прогульщиц не было.

Когда всё было решено и обсуждено, Наташка, Битков и Данилов пошли к директору. Павел Ананьевич сначала и слушать ничего не хотел, но ребята стали говорить, что даже в «Комсомольской правде» ученики писали, что целый месяц были без классного руководителя и справились. Одиннадцатиклассники  напомнили директору о самоуправлении. Тот лишь поднял руки: он сдался. 
-  Ну, - усмехнулся он, - сейчас закричите «Ура!»? Закричите так, что задрожат стены и из окон вылетят стекла?

Старшеклассники только улыбнулись в ответ. Они сдержанно поблагодарили за доверие и вышли из кабинета, чуть не столкнувшись с Ниной Петровной в дверях. Та сразу заподозрила неладное.

-  Нина Петровна, - сказал ей директор. - Можете радоваться: 11-Б сам снял с вас все обязанности об их месячной опеке, так что вы, едва став их временным классным руководителем, освобождаетесь от сей неприятной миссии.
Директор говорил полушутя - полусерьёзно, и учительница почувствовала себя уставшей и никому не нужной.

-  Да вы огорчились? - опять заговорил директор. - Что так?
-  Да знаете, обидно стало: вот даже делегацией пришли, а мне ничего не сказали, -  она вздохнула. - Что они вам наговорили тут? - спросила уже другим, холодным и неприятным  голосом.
-  Сказали, что сами будут себя контролировать, и классные часы будут проводить, и прочее, прочее… Вот тут фамилии ответственных за все сектора, участки работы класса на месяц. Если где-то будет неувязка, просили наказывать по всей строгости. Но я думаю, неувязок не будет? А?
-  Да уж, наверное. Они самостоятельные… Ну, да время покажет.
-  А, знаете, - продолжал Павел Ананьевич, - это будет наш педагогический эксперимент. Почему бы не попробовать?
Нина Петровна отвернулась и вдруг всхлипнула.
-  Что вы? - испуганно спросил Павел Ананьевич.
-  Да всё Молотков из головы не выходит. И почему хорошие люди всегда рано умирают? Господи, умер один, в пустой квартире... Страшно.

У директора школы пересохло в горле: он ведь тоже один. Родителей давно нет, детей своих тоже. И ему стало страшно и пусто, и до слёз было жаль Виталия Ивановича.
-  Да, он был, видно, однолюбом. После смерти жены так и не женился, хоть столько лет прошло… И умер в одиночестве. Страшно...

А за дверью стояла Алла Андреевна, ожидая, когда директор освободится. Разговор Нины Петровны и директора был слышен ей, и новая острая боль утраты чуть не свалила её с ног. Алла Андреевна медленно вышла из приёмной.

... Алины не было в школе целый месяц. Она соскучилась по детям, по коллегам, даже по тетрадям - словом, по всему, что окружало её вот уже более десяти лет.

Возвращаясь домой, педагог думала о своих «бэшниках»: как-то встретят её ребята, чем? Она смотрела в окно электрички и вспоминала старичка - попутчика, который ехал с ней зимой. Всего несколько месяцев прошло, а сколько перемен в жизни Алины! А еще: вернулся её Саша, и она вышла замуж.

Молодая женщина улыбнулась. Раньше, еще девочкой лет семнадцати, она представляла себе свою свадьбу: обязательно длинное белое платье, длинная же фата, цветы, шампанское! Ведь это самый счастливый день в ее жизни! Но вот ничего этого не было: ни свадьбы, ни фаты (шампанское, правда было, и кольца они друг другу надели), но счастья от этого не убавилось.

Алина поймала себя нa мысли, что отклонилась от основного направления своих переживаний, тихонько вздохнула и стала думать о своём классе.
Скоро они разъедутся, разойдутся. Она примет четвертый  класс, но вряд ли смогут другие дети заменить её беспокойный, внимательный, душевный, неуёмный на выдумки 11-Б!

А класс Алины действительно подготовил сюрприз. На весенних каникулах ребята работали в совхозе. Мальчики - в механическом цехе, на ремонте техники, готовили её к посевной.
 
Девочки - кто где: часть на звероферме, часть - на молочно-товарной, Лена Степанова - в детском саду, Линка - за прилавком магазина. В общем, всем нашлось дело по душе. И решил 11-Б: останемся в совхозе. Все.

Алине Сергеевне это известие передали Битков и Наташка, которых уполномочили встретить её у автобуса. Все прийти постеснялись, так как знали, что её будет встречать муж.

Не увидев ребят, Алина погрустнела. Она посмотрела на Сашу беспомощно и растерянно, но он повёл глазами в сторону магазина, из-за стены которого показался весь 11-Б. Ребята всё же пришли встречать любимую учительницу, чем сначала удивили Костю и Наташку, но те все поняли.

Кто-то из мальчишек забрал тяжелую сумку, и все вместе пошли к зна­комому дому, где жила их Алина...

После окончания учебного года, когда выпускные экзамены были успешно сданы, семья Хомутовых уезжала в областной город. За тридцать лет работы в деревне у Венеры Спиридоновны собралась приличная сумма. Денег хватило на покупку дома на улице Красный Октябрь, где жила старая учительница в далекой молодости, жила счастливо, строила планы, которые непременно осуществились бы, если б не война…

… Венеру Спиридоновну и ее вновь обретенную семью провожали не только благодарные ученики. К автобусной остановке пришли, наверное, все жители совхоза. Провожающих было много больше даже, чем гостей на празднике Последнего звонка в школе.

Низко поклонилась старая учительница всем провожающим. Благодарные слезы текли по ее сморщенным розовым щекам, и она не вытирала их. Валерка Брянцев – так называли его одноклассники до последнего дня – прощался с друзьями, а глаза его все время останавливались на лице секретарши Тамары. Алла Андреевна не плакала. Обняв Марфу Трифоновну Лихачеву, она шептала ей слова благодарности.

Прежде чем сесть в автобус, Венера Спиридоновна трижды поцеловала Алину Сергеевну и сказала дрожащим от волнения голосом:

- Спасибо тебе, девочка, за то, что ты просто живешь на этой земле, за то, что смогла зажечь звездочку счастья и в моем исстрадавшемся сердце, и в сердце моей дочери и моего внука. Всех тебе благ. Знай, что ты всегда будешь желанным гостем в нашем доме.

Алина Сергеевна только обняла ее в ответ…

Первого октября умер Сергей Максимович Сергеев, бывший агроном, ветеран войны и труда, отец Алины.

Утром он, как обычно, проводил в школу дочь и зятя и решил собрать оставшиеся помидоры да сдернуть ботву: скоро станут пахать огороды.

Открыв дверь кладовки, где стояли починенные им пластмассовые ведра, он едва не наступил на кота, пулей вылетевшего оттуда. Задрав хвост, Кешка сбежал по ступенькам и остановился около сарая.

- Так вот где ты был, бедолага! – посмеиваясь в усы, Сергей Максимович спустился с высокого крыльца. – А я-то думал: загулял наш Кешка.

Наклонившись, старый хозяин почесал кота за ушками. Кешка встал, выгнул спину и стал тереться ею о ноги хозяина.

-  Здорово, Максимыч! С кем это ты разговариваешь? – подошел к забору сосед, Са-мойлов Николай Иванович по прозвищу «Машина».

«Машиной» был дед Николая, его отец, сам Николай и трое его сыновей, а вот к младшему, Сергею, это прозвище не пристало.

Сергей Максимович пожал протянутую ему руку:
-  Ну, как, не болеешь больше?
-  А, - махнул рукой Николай. - Мне теперь никакие больницы не помогут. От старости, брат, еще лекарств не придумали, - и, оглянувшись на дверь своей квартиры, спросил почти шепотом:
-   Закурить не найдется?
-   Тебе ж нельзя…, - начал было Сергей Максимович, но тут же был остановлен   соседом:
-   Да иди ты! – Николай всем своим грузным телом навалился на палку. – Хватит мне одной зануды, - договорить он не успел: на крыльцо вышла Нюра, жена Николая, маленькая шустрая женщина. – Вот холера, - выругался «Машина».
-  Здравствуй, сосед! – Нюра стряхнула половичок. – Ты куда это с ведром с утра пораньше?
-  Да помидоры последние собрать надо, - поздоровавшись, ответил Сергей Максимович. – А то не нынче – завтра трактора пойдут, а ботва не убрана. Непорядок! – и кивнул соседу: пойдем.

Николай «Машина» намек понял и, тяжело ступая, побрел к сараям.

-  Коль, а Коль, - позвала его жена. - Ты куда это собрался? Вон ведь еле идешь. Полежал бы лучше.
- Я сам знаю, что лучше, а что нет, - огрызнулся «Машина». - Пойду чуток ноги разомну.
- Ну, иди, - Нюра согласно кивнула головой. - Иди.

Николай Иванович, довольный, что провел жену, свернул за сарай и по дорожке, что вилась по-над огородом, подошел к Сергею Максимовичу, сидевшему на поваленном бурей тополе.

- Ну, давай покурим! – достал пачку «Примы» Сергей Максимович.
И вскоре они затягивались горьковатым, ароматным дымом и молчали. Каждый думал о своем.
- Ты знаешь,  а ко мне сегодня опять Наташа приходила. Она теперь почти каждую ночь приходит, – Сергей Максимович стряхнул пепел указательным пальцем.
Николай, поперхнувшись дымом, закашлялся:

-  Как это? Как приведение, что ль?
-  Нет, зачем как приведение? Во сне. Придет, сядет на стул около двери и ждет, пока я соберусь.
-  Ну, а ты?
-  А я что-то долго уж очень одеваюсь. Никак все нужное не найду. А она ждет. «Я, - говорит, - опять за тобой, а то ты все не соберешься никак». А потом вот так погрозила пальцем и говорит: «Я знаю, почему ты не торопишься, знаю. Больше ты меня не обманешь».

Сергей Максимович закурил новую сигарету.

-  Виноват я перед ней, ох, как виноват. Я это... через меня это..., - он закашлялся, смущенно отвернувшись от старого фронтового приятеля.
- Не казни себя, что уж теперь… Все там будем, - Николай понял, что до сих пор винит себя сосед в смерти жены.

Он хотел как-то утешить, успокоить его, но, видать, не сумел.

Докурив вторую сигарету, Сергей Максимович поднялся и пошел вниз, к реке, где в самом конце огорода росли у Сергеевых помидоры. Следом за ним бежал белый пушистый кот Сергеевых, большой и умный.

К Николаю подошла жена, присела на поваленное дерево, укоризненно качая головой. Глядя на жену, испытал Николай прилив нежности к этой маленькой женщине, родившей ему четырех сыновей, которые разъехались по разным городам, оставив их одних…

-  Прости, мать, я всего несколько затяжек. Они мне не повредят…
-  Да ладно уж, - ответила та, а сама гладила его большую, отечную теперь руку.
 
Знала Нюра, что недолго осталось Николаю смотреть на белый свет, потому прощала ему и грубое слово, и по-детски наивное непослушание.

-  А Максимычу все жена снится. Приходит и ждет, пока он соберется. Сидит и ждет, – Николай вздохнул.
- Что ты, что ты! – замахала руками Нюра. – Это плохой сон. Да неужто заберет его? Он же на здоровье не жалуется?
-  Не жалуется, а сердце иногда хватает, говорил как-то, на днях...

Помолчали. Опираясь на свою палку, Николай Иванович тяжело поднялся:

- Пойдем домой, мать. А то свалюсь еще, что делать станешь?
- Типун тебе на язык! – жена обогнала его и быстро скрылась во дворе.

Поглядев на огород, где сосед спокойно обрывал помидоры, а его кот лениво шевелил хвостом, развалившись на теплой, хорошо прогретой земле, Николай Иванович пошел домой. «Надо Максимычу груш принести, поспели уж!» - подумал старый «Машина», поднимаясь по ступенькам высокого крыльца.

Собрав помидоры и убрав ботву с огорода, Сергей Максимович пошел к дому. Кешка бежал впереди, часто оглядываясь, идет ли хозяин.

- Сейчас завтракать будем, - говорил коту Сергей Максимович, - неторопливо, спокойно. Алина с Сашей все бегом, все бегом. Наверное, и не жуют вовсе, а так глотают.

Подвинув лежащие на столе во дворе яблоки, он поставил ведро с помидорами и пошел в дом.
 
На стол падали листья с кленов, посаженных Алиной еще в ту осень, когда ей дали эту квартиру. Молодежь обновляла каштановый парк. Старые погибшие деревья выкорчевывали, а рядом сажали молодые тоненькие саженцы декоративного клена. Это он, будучи агрономом, ездил в питомник за ними. Несколько деревьев повредилось во время перевозки, и их решили выбросить.

- Отдайте испорченные деревья мне, - попросила тогда Алина. – Не надо выбрасывать.

Она посадила их во дворе вдоль всего забора, от тротуара до сараев. Деревца долго болели, но дочке удалось их выходить. И теперь они, словно в благодарность, осыпают весь двор золотом осенней листвы, и вокруг становится светлее, наряднее.

Разогрев котлеты, Сергей Максимович поставил на стол сковородку и пошел мыть помидоры.

Кешка стоял, словно заяц, столбиком и ждал. Он знал, что старый хозяин все равно поделится с ним. И не ошибся. Отломив коту половину котлеты, Сергей Максимович наклонился, чтобы бросить ее в Кешкину миску, и почувствовал, словно в грудь укололи чем-то острым. Уронив вилку с котлетой, отец Алины Сергеевны медленно, очень медленно добрался до дивана и сел. Боль в груди не отпускала. Ему не хватало воздуха. Он задыхался...

Съев котлету, Кешка вскочил на колени хозяина и стал благодарно мурлыкать и тереться об его руку. Рука старого человека, прижатая к груди, безжизненно упала на диван…

Видя, что хозяин не обращает никакого внимания на его мурлыканье, Кешка обиженно улегся к нему на колени, свернулся калачиком и затих.

Громко зазвонил телефон. Кот открыл глаза и поднял голову, но хозяин не встал к телефону.

И Кешка, спрыгнув с его похолодевших колен, улегся на подушку дивана и стал смотреть в окно.

После похорон отца Алина Сергеевна очень изменилась. Нет, внешне она была все та же: аккуратная, мягкая, спокойная. Беременность очень шла ей. Она сделала Алину еще более женственной и особенно привлекательной, но ее большие лучистые глаза словно потухли, погас в них веселый огонек человека с неуемной энергией.

Теперь Алина могла часами смотреть в окно на бушующее разноцветье поздней осени, наблюдать, как, медленно кружась под легким ветерком, падает на землю желто-оранжевый лист клена, или, покачивая ярко-красными гроздьями ягод, дразнит кого-то стройная молодая рябина, или как в чистом голубом небе, громко перекликаясь между собой, улетают на юг запоздавшие птицы.

Всегда веселая, тонко чувствующая любую остроту коллег, Алина теперь никак не реагировала на шутки, оставаясь ровно спокойной и равнодушно безразличной к веселому смеху окружающих.

Вместе с отцом она словно похоронила свою радость.
 
Алина вдруг отчетливо увидела себя со стороны: она осталась одна, совсем одна в этом огромном мире, и не было на земле никого, кому она была бы дорога так, как дорога была Сергею Максимовичу. Ей казалось даже, что смерть отца она оплакивает больше, чем мамину.

Возможно, с возрастом произошла переоценка ценностей? А, может быть, после смерти матери (Алине было тогда девятнадцать) оставался отец, которого она очень любила, любила,  не прощая ему измены, сожительство с билетершей клуба, любила даже сильнее, чем в детстве.

Рядом был муж, нежный, внимательный, заботливый. Но это было совсем другое. Она видела сочувствие соседей, коллег. Она была рада – если это слово подходит к теме похорон, - что разделить горе своей учительницы съехались почти все выпускники ее класса. Нет, они не остались работать в совхозе: Алина убедила их, что сначала надо было получить образование, профессию.
 
Они очень повзрослели, ее бывшие ребятишки, по-взрослому рассуждали, говоря с Алиной. Они словно поменялись ролями, учительница и ученики. Теперь дети учили ее жить, учили бороться с горем. Обняв ее, хрипловато говорил что-то ласковое Костя Битков, сидела перед ней на корточках и шептала слова утешения Наташа Зайцева.

Все они были правы: жизнь, к сожалению, конечна. И ничего тут не поделаешь. Она понимала это и сама, но от этого не становилось легче.

Пожалуй, не меньше жены страдал Саша, Александр Михайлович, наблюдая за Алиной и ожидая, когда ее горе станет понемногу уступать место радостям жизни.
 
Его тяготила деревня. Он, городской житель, даже рядом с любимой женой страдал от отсутствия элементарного городского комфорта. Страдал молча, ничем не показывая этого. И теперь, когда Алина похоронила отца и постоянно  нервничала, Саша боялся за нее и за ребенка, которого она носила. «Уехать, уехать назад, в город!» Эта мысль пришла как спасение, как единственный выход из создавшейся ситуации.

- Солнышко мое, у меня есть предложение, - начал он как-то вечером, когда они остались одни: ушли приятельницы Алины, Звонарева и молодая математичка Решетилова.
-  Да, я слушаю тебя, - отложив в сторону вязанье, посмотрела на него Алина.
-  Ты знаешь, я вот подумал, а может, нам уехать отсюда?
-  Уехать? Куда?
-  Ко мне. На мою родину, - и пошутил. – Жена обязана переехать к мужу, а не наоборот. Ты не волнуйся, - не поняв жест жены (она отрицательно покачала головой). - С работой будет полный порядок, а поживем пока у Нины, все равно сестра одна живет в двухкомнатной квартире.

Алина внимательно смотрела на Сашу. До смерти отца ей становилось иногда страшно: счастье било через край, и она понимала, что так не бывает, что все когда-нибудь кончится, и теперь вот она измучила и Сашу, и сама страдала. Надо было что-то менять.
-  Хорошо, - голос Алины был спокоен. – Давай уедем. Только жить у твоей сестры я не буду, не смогу. Лучше снять квартиру.
-  Да зачем снимать, Аля? Нина нам не будет мешать, даже помогать будет, когда малыш родится.
- Саша, я не хочу жить у твоих родственников. Не хочу! – и опять принялась за вязание.
-  Ну, хорошо, хорошо! – Саша обнял ее и поцеловал мягкие пушистые волосы. – Хорошо! Я поеду раньше и все устрою. Ты справишься без меня?
- С курами и утками? Справлюсь, конечно.

Александр Михайлович рассчитался двадцатого октября, чем озадачил и Павла Ананьевича, с которым они опять подружились, и коллег. Рассчитался и уехал в город. Алина осталась одна.

Начинался сезон дождей. Небо все чаще затягивали темные тучи, нагоняемые северным ветром. Деревья и кустарники, еще недавно золотые, оранжевые, малиново-фиолетовые, стали одинаково серыми. Солнце совсем не показывалось. Из-за рваных, грязно-синих туч обрывался сильный, холодный дождь. В такие дни Алине Сергеевне особенно не хватало отца, мужа, Венеры Спиридоновны, которая с дочерью и внуком переехала в Курск.

По вечерам Алина бродила одна по пустой квартире, вспоминая тихие счастливые вечера с отцом. Опять ей становилось тяжело, к горлу подкатывал горячий ком, из глаз текли слезы. Она усаживалась на «папин» диван и ревела, как в детстве, когда ее испугала огромная соседская овчарка. А в ней жил маленький человечек, который все чаще стучался, заявляя: «Спокойно, мама, ты не одна: я тут!»

Саша приехал через месяц. Он снял квартиру, устроился на работу, правда, не в школу. Его взяли на завод мастером, пообещав через год квартиру.

Алина Сергеевна уезжала с мужем через пять дней. Взяв билеты, Саша побежал за соком, а она стояла на перроне, провожая глазами электричку «Белгород-Курск», на которой еще совсем недавно ездила в город, разыскивая хоть малюсенький след прошлого Венеры Спиридоновны. А теперь вот уезжает она сама, уезжает насовсем. Скорый поезд увезет ее в новую жизнь.

Накрапывал дождь, готовясь вот-вот оборваться сильным ливнем. Робко, словно прощаясь, из-за тучи выглянуло белое солнце, скользнув по земле ярким одиноким лучом. Луч этот мягко коснулся лица Алины и исчез, уступив место ветру, порывы которого гнали по перрону серые, осенние листья, мелкие конфетные обертки, брошенные приезжими билеты.
-  Идет! – подбежавший Саша подхватил чемодан и сумки. – Пойдем, солнышко мое. Поезд приходит на вторую платформу.
-   Ребята, а кошка? - спешила к ним дежерная по станции, неся корзину с белым пушистым котом. - Кошку забыли!
-   Ой, Господи! Спасибо вам! - Алина взяла корзину с орущим от обиды Кешкой и прижала ее к скбе. - Прости, Кеша, прости меня, бестолковую! Нет-нет, не брошу я тебя никогда! Станешь теперь городским котом, - а сама, просунув руку в корзину, гладила перепуганного своего любимца. - Успокойся, мой золотой, успокойся! - и поспешила за мужем на вторую платформу, куда прибывал их пассажирский поезд.