Хотел бы я взойти на тот Синай

Хотел бы быть, как старец Моисей, 
Но больно мне расстаться с крайней плотью. 
И в этом суть основы правды сей, — 
И эта боль мешает моему восходу. 

Хотел бы я взойти на тот Синай, 
Где Бог снимает маски ярким светом. 
Но каждый шаг — пропасти ближе край, 
И мысль «Мол, плоть отдал, но не получил ответа». 

И всё же, спотыкаясь, я иду — 
Несовершенный, злой, смешной и смертный. 
И солью жжёт слеза мою беду, 
Но в этом жженье — волшебство завета. 

Слеза сия — не позор, а верный знак, 
Что я живой, а не железо в храме. 
Я только человек — пылинка, мрак, 
Который Бог греет в своём пламени. 

И если плачу я за горечь дней — 
То это плата не за пораженья. 
То дождь с небес, стекая меж камней, 
Смывает с земли след небесного свеченья. 

И если путь мой тяжек и суров, 
И боль приносит шаг по камням острым, — 
Я всё равно иду, сквозь паутину снов. 
Где Бог шепнёт: «Ты не один, я — рядом, просто».

И в этот шёпот входит тишина, 
Что лечит глубже всех земных лекарств. 
В ней понимаешь: смиренье — не вина, 
А дверь, через которую входишь в царство. 

И я иду, хоть сердце — как костёр, 
Горит, трещит, но путь мой освещает. 
Если я плачу — это не укор, 
А знак, что осознать Бог помогает. 

И пусть я падал тысячу раз вниз, 
И пусть во мне живут и тень, и рана, — 
Я поднимаюсь, слыша шёпот, будто приз: 
«Взойди, дитя. Я жду тебя у двери храма». 

И я вхожу — не смелый, не святой, 
А просто босой путник в платье рваном. 
И вдруг тепло струится над землёй, 
Меня с пути уже не сбить обманом. 

И в этом свете тают страх и зло, 
И всё, что я скрывал в себя годами. 
Помог свет отбивать соблазны тяжело, 
И крест помог нести, что нёс я за плечами. 

И я стою, как есть — без масок, без щита, 
Без слов, что прячут слабость под гордыней. 
И слышу: «Ты пришёл. И это — высота. 
Ты смог со Мною слиться, стать единым». 

И в этот миг я чувствую: живу — 
Не в страхе, не в бегстве, не в сомненье. 
А в том, что, падая, я вновь встаю, — 
И каждый шаг — уже не боль, а откровенье.