Фонарь на краю света

Фонарь стоял у перекрёстка и делал вид, что это — центр мира. Так ему было проще. Перекрёсток был обыкновенный: четыре направления, две «зебры», знак, который давно хотел стать поувереннее, и мокрый асфальт, блестящий так, будто ночь специально полировала его, чтобы получался правильный отражённый свет. Фонарь светил жёлтым кругом. Круг был ровный и честный — не слишком яркий, чтобы не слепить, и не слишком тусклый, чтобы не стыдиться. Внутри круга всё было понятно: вот тротуар, вот бордюр, вот листок, который прилип и делает вид, что так и было задумано. А за кругом начиналась темнота. Темнота была не чернильная и не сказочная. Она была рабочая. Та, что стоит между домами, пока люди заняты своими делами, и никому до неё нет особого дела. Но Фонарю до неё было дело.
Ему казалось, что за пределами круга всё сразу становится опасным, неправильным и вообще не должно существовать в таком виде.
— Ты там? — спрашивал Фонарь у темноты.
— Я здесь, — отвечала Темнота. Она отвечала спокойно, без выражения. Темноте вообще некуда спешить.
— Я имею в виду… там, — уточнял Фонарь и чуть усиливал свет, насколько позволяла лампочка.
— И там, — говорила Темнота. — Тоже.
— А зачем? — нервничал Фонарь. — Внутри моего круга всё видно.
— Поздравляю, — говорила Темнота.
Фонарь не любил, когда его поздравляют без причины. Ему казалось, что это знак: сейчас скажут что-то неприятное. Он был фонарём опытным. Стоял здесь давно. Видел многое: как люди спешат, как люди стоят, как люди ругаются, как люди мирятся, как люди смотрят в телефон даже тогда, когда им надо смотреть под ноги. Он прекрасно знал, зачем он нужен: чтобы люди не падали. Чтобы машины не делали вид, что дорога принадлежит только им. Чтобы «зебра» не выглядела глупой полосатой идеей. Служба у Фонаря была понятная.
А вот темнота — нет.
Темнота снаружи круга казалась ему не территорией, а дырой. Иногда Фонарь даже думал: а вдруг, если он на секунду моргнёт, всё снаружи исчезнет? И останется один только его жёлтый круг — висящий в пустоте, как остров, забывший, где у него берег.
Эта мысль была настолько неприятная, что Фонарь начинал проверять лампочку. Он не мог подойти и потрогать её (с ногами у фонарей не складывается), поэтому проверял так: чуть-чуть усиливал свет, потом чуть-чуть ослаблял. Лампочка внутри его головы ворчала.
— Опять? — бурчала Лампочка. — У меня, между прочим, ресурс.
— А у меня, между прочим, ответственность, — отвечал Фонарь.
— Ты источник света, — говорила Лампочка. — Ты должен быть спокойным.
— Я источник света, — соглашался Фонарь. — Вот именно. Мне нельзя ошибиться. Темнота слушала эти разговоры снаружи, как слушают соседи через тонкую стенку: без интереса, но с пониманием, что это надолго.
Однажды ночью в жёлтый круг прилетел мотылёк. Он был маленький, пушистый, и, как водится, считал, что свет — это какая-то важная идея, к которой непременно надо прижаться.
— О, — сказал мотылёк. — Как тут уютно!
— Уютно, — подтвердил Фонарь. Ему приятно было слышать это слово в свой адрес.
Мотылёк покружил, потрогал воздух крыльями, посмотрел туда, где кончается круг.
— А что там? — спросил мотылёк.
Фонарь напрягся.
— Там… — сказал он, выбирая слова, чтобы не напугать.
Темнота тоже выбрала момент и сказала, почти лениво:
— Там я.
Мотылёк повёл усиками.
— А вы кто? — вежливо спросил он. — Вы тоже фонарь?
— Нет, — сказала Темнота. — Я то, что остаётся, когда фонарь не светит.
Фонарь вздрогнул, насколько может вздрогнуть столб.
— Вот! — сказал он мотыльку. — Слышал? Поэтому я и работаю. Чтобы темноты не оставалось.
— А что такого в том, чтобы оставалось? — удивился мотылёк. Он был из тех существ, которые не умеют бояться заранее.
— Там… ничего не видно, — сказал Фонарь.
— Это ещё не значит, что там ничего нет, — сказала Темнота.
Фонарь немного разозлился.
— Вы всегда так разговариваете? — спросил он.
— Я всегда так есть, — ответила Темнота. — А разговариваю редко. Обычно меня не спрашивают.
Фонарь хотел сказать: «и правильно», но удержался.
У фонарей, как ни странно, есть воспитание. В ту ночь в круг света вошёл человек в капюшоне. Он шёл быстро, но на перекрёстке почему-то замедлился, поднял голову и посмотрел на Фонарь. Фонарь, конечно, не умел улыбаться. Но он умел светить чуть теплее, когда на него смотрят. Человек постоял секунду, потом шагнул дальше — туда, где круг заканчивается и начинается темнота. Фонарь внутренне напрягся.
— Он же сейчас исчезнет, — прошептал он Лампочке.
— Кто исчезнет? — лениво спросила Лампочка.
— Человек! — сказал Фонарь. — Вот он был — и вот его нет!
— Он просто вышел из твоего света, — сказала Лампочка. — Это не одно и то же.
— Для меня — одно и то же, — упрямо сказал Фонарь.
Темнота снаружи чуть пошевелилась — так, как шевелится воздух, когда проезжает машина.
— Он не исчез, — сказала она. — Он идёт.
— Откуда вы знаете? — спросил Фонарь.
— Я его вижу, — спокойно ответила Темнота.
— Но там же ничего не видно! — возмутился Фонарь.
— Это тебе не видно, — сказала Темнота. — Ты смотришь светом.
Фонарь замолчал. Он не любил загадок, которые не решаются сразу. С тех пор он стал наблюдать за границей своего круга внимательнее. Граница была странная: вроде бы ничто, а всё время случается. Люди то входят, то выходят. Машины то появляются, то исчезают. Шорох приходит и уходит. Даже ветер ведёт себя иначе — внутри круга он будто приличнее. Темнота же не менялась. Она просто была. И вот однажды ночью Фонарь заметил, что его свет стал… чуть слабее. Не катастрофически. Не так, чтобы сразу звонить электрику и устраивать драму. Просто круг стал не таким уверенным. Жёлтый цвет немного устал. Тени в углу начали вести себя наглее.
Лампочка внутри тихо кашлянула.
— Не нравится мне это, — сказала она.
— Мне тоже, — сказал Фонарь. — Это опасно.
— Это жизнь, — сказала Лампочка.
Фонарь не любил, когда говорят «жизнь». Он предпочитал «регламент».
Свет моргнул.
Фонарь обомлел.
— Ты что делаешь?! — прошипел он Лампочке.
— Я ничего, — обиженно сказала Лампочка. — Это со мной делают. Я старею.
Фонарь почувствовал, как его круг стал чуть тоньше. Как будто ночь осторожно взяла его свет за край и попробовала потянуть на себя.
Темнота снаружи стояла тихо, как и всегда.
— Не подходи, — сказал Фонарь ей.
— Я никуда не подходила, — ответила Темнота. — Ты сам отступаешь.
Свет моргнул ещё раз — и на секунду погас. Эта секунда была длиннее, чем любая секунда в жизни фонаря. Внутри него всё закричало: «Вот! Сейчас! Сейчас пустота!» Но пустоты не случилось.

Случилось другое.

Он увидел — точнее, почувствовал — что темнота не пустая. Там, где обычно был «ничто», вдруг обнаружились вещи. Над крышами стояло небо — не жёлтое, как фонарь делает, а тёмно-синее. В этом синем были звёзды. Не киношные, а настоящие: маленькие, как точечки смысла, которые не любят громких слов. Вдалеке горели окна. Их свет не был правильным кругом, но был живой: то ярче, то слабее, то с шторой, то без. Как будто кто-то там дышал. Даже дорога — та самая, которая «исчезает» — не исчезла. Она просто стала другой: менее уверенной, но не пропавшей. Свет вернулся. Круг снова стал жёлтым. Звёзды исчезли для его взгляда, окна спрятались за его привычным «внутри видно».
Фонарь молчал.
— Ну? — спросила Лампочка. — Живы?
— Да, — сказал Фонарь.
— Никто не исчез? — спросила Лампочка.
Фонарь хотел сказать «исчез», по привычке. Но не смог.
— Нет, — сказал он. — Просто… я не видел.
Темнота снаружи не торопилась. Потом сказала:
— Ничего страшного.
Фонарь напрягся.
— Вы так говорите, будто вам меня жалко.
— Мне всё равно, — сказала Темнота честно. — Я просто сообщаю факт.
Лампочка внутри тихо усмехнулась.
— Видишь? — сказала она. — Даже Темнота умеет быть деловой.
Фонарь попробовал снова почувствовать границу круга. Она была там же. Но ощущалась иначе: не как край мира, а как граница его службы.
Свет снова моргнул. На этот раз не так страшно — как будто Лампочка предупреждала: «Я тут».
— Я… — начал Фонарь и замолчал.
Он не любил говорить «я», если не уверен, что дальше.
Темнота подождала. Она умела ждать лучше всех.
— Я думал, что без меня… — сказал Фонарь наконец.
— Без тебя темнее, — сказала Темнота. — Это правда.
Фонарь облегчённо выдохнул внутренним электрическим способом: всё-таки он нужен.
— Но не пусто, — добавила Темнота.
Фонарь помолчал.
— А зачем тогда я? — спросил он, уже тише.
Лампочка внутри чуть звякнула, словно поправила спираль. Темнота ответила не сразу. Потом сказала так просто, что это показалось обидным:
— Чтобы было видно, где ты.
Фонарь хотел возмутиться: «А люди?» — но почему-то не стал. Он вспомнил человека в капюшоне, который вышел за круг и не исчез. Вспомнил мотылька, который не боялся заранее. Вспомнил звёзды, которые не нуждаются в фонаре, чтобы быть.
— Понятно, — сказал Фонарь.
И сам удивился, что это слово прозвучало спокойно. В ту ночь свет больше не гас. Он только однажды чуть дрогнул — и Фонарь уже не сжался внутри, как раньше. Он просто заметил: «ага». Мотылёк снова прилетел — как будто у него были дела именно тут.
— Вы сегодня какой-то другой, — сказал он.
— Я? — спросил Фонарь.
— У вас круг… — мотылёк повёл усиками, подбирая слово, — не такой сердитый.
Фонарь хотел сказать: «он никогда не был сердитый, он был правильный», — но вовремя вспомнил, что правильность тоже бывает сердитой.
— Может быть, — сказал он.
Темнота снаружи не вмешивалась. Потом сказала, будто между делом:
— Неплохо.
Фонарь посмотрел туда, где кончается его свет. Там по-прежнему ничего не было видно. Но теперь он знал: это не дырка. Это просто другое зрение. Лампочка внутри зевнула.
— Ну что, — сказала она, — будем жить?
Фонарь помолчал и ответил не сразу — чтобы не звучало как привычная команда.
— Будем, — сказал он.
Темнота кивнула в ответ.