Испытание жизнью. Книга 2. В поезде

 
Поезд «Москва – Кисловодск» подходил к небольшой станции. Падал мокрый снег, который, едва коснувшись асфальта перрона, таял. Редкий прохожий, спешащий по своим делам, был похож на большого снежного человека.

Из-за стены багажного отделения вышла женщина. Поезд остановился. Проводники со скучающим видом открывали двери. Отряхивая снег, люди входили в вагоны, на ходу договариваясь о цене проезда.

- Куда ехать будешь? – обратился к женщине седой проводник, открыв двери купейного вагона.
Та ответила.
- Входи, - кивнул проводник, посторонившись. – Выбирай любое купе. Вагон почти пустой.

Пассажирка нерешительно остановилась.
- Ты что, растерялась? – удивился проводник. – Идем.
Он прошел вперед и открыл дверь купе.
-  Давайте договоримся о цене, - неуверенно начала женщина. – Много я заплатить не могу, простите.
-  А сколько стоит билет отсюда?
- Сто шестьдесят семь рублей, но это плацкарт, а купейный - не знаю, - честно призналась она. – Но даже этих денег у меня нет.
- Зачем же ты садилась? – нахмурился проводник и добавил озадаченно. – А сколько же ты можешь заплатить?
-  Сто двадцать. Если это вас не устроит, я выйду раньше, - она назвала город, куда иногда ездила вот так, на скором поезде, экономя время, а порой - как повезет – и деньги.

Проводник взъерошил седые волосы, не сводя глаз с женщины.

Она была хороша собой: высокий лоб окаймляли пепельные, с редкой проседью волосы. Из-под тонких изогнутых бровей выжидательно смотрели большие умные глаза, которые совсем не портили мелкие, бегущие к вискам морщинки. Красивые, словно обведенные карандашом, губы были чуть-чуть приоткрыты.

-  Ладно, - вдруг улыбнулся ей проводник, - оставайся.

Женщина облегченно вздохнула и вытащила из кармана серого, когда-то модного пальто приготовленные заранее деньги.
- Отдыхайте, - прикрывая за собой дверь, проводник вышел.

Поставив сумку и сняв пальто, она вышла в коридор, оперлась лбом об оконное стекло и стала смотреть на проплывающие мимо знакомые с детства картины.

Шла весна. Шоссе, петляющее за посадкой у железнодорожного полотна, полностью очистилось от снега. За редкими машинами, пробегающими по дороге, уже поднималась легкая пыль. Но в самой посадке и логах, обильно рассыпанных в этой местности, снег лежал, еще не тронутый солнечными лучами. Промелькнули за окном последние дома, и поезд понесся по равнине, рассекая ее почти на равные части.

Это потянулись еще заснеженные колхозные поля, на которых лишь кое-где выделялись островки буро-зеленой озими, выглянувшей из-под полурастаявшего снега.

Пассажирка вошла в купе и переоделась. Ехать ей было долго, и поездки такие она любила. Забравшись с ногами на свое место, она обхватила их руками и замерла.

-  Постель брать будем? – постучав, вошел проводник.
-  Да, да, пожалуйста! – открыв кошелек, протянула ему деньги.
-  Чаю не хотите? Только что заварил, - неожиданно даже для себя предложил он.
-  Да, будьте добры! – благодарно кивнула головой женщина.

Поставив на столик два стакана ароматного, вкусного (такой бывает только в поездах!) чая, проводник вышел. Женщина взяла стакан двумя руками и стала пить дымящийся напиток.

За окном разыгралась настоящая метель. Снег сыпался, словно мука из мешка. Резкий, невесть откуда налетевший ветер швырял в окно огромные комья, как будто завидуя пассажирам и пытаясь ворваться в светлое теплое купе.

В дверь опять постучали. Пришел седовласый проводник.

- Скучно, когда пассажиров мало, а напарник спит, и поговорить не с кем. Я вам не помешаю?

Они разговорились. Вернее, говорил проводник, а женщина только слушала, изредка вставляя одно – два слова. Она и не думала, что сможет вот так, с ходу, рассказать о своей беде, внезапно ворвавшейся в ее размеренную, налаженную жизнь. Сначала она отвечала на его нехитрые вопросы, кто она, откуда да куда едет. Слушая плавную, спокойную (женщина говорила будто не о себе) речь этой пассажирки, уловил проводник в ее голосе и горечь женского одиночества, и тоску по мужской ласке, и черту сильного характера.

-   Да куда же он делся?
-   Не знаю. И не знает никто, – покачала головой собеседница. – Он исчез, словно его никогда и не было. В квартире остались все его документы, вся его одежда, обувь. Как будто он разделся, залез в ванну и растворился в воде.

Они помолчали.

-  А в милицию ты обращалась?
-  За восемь лет, куда я только не обращалась! И к колдунам, и к экстрасенсам. Трижды  обращалась в угрозыск. И трижды оттуда пропадали мои заявления и фотографии мужа. Может, у них работы много другой, когда им искать пропавшего человека? Не знаю… А год назад мне предъявили труп, точнее сказать, «остатки» от него. Из земли неподалеку от нашего дома был извлечен полуистлевший труп человека с черепно-мозговой травмой. Я признала в нем мужа. Пока хоронила, верила, что это он… А теперь вот сомневаюсь. Я не чувствую его мертвым. И все. Но если жив, то где он? Столько лет прошло, неужели бы он не дал о себе знать?

И опять в купе повисла тишина.

-  Слушай, дочка, а может, он не хочет, чтоб его нашли? Может, он просто ушел от вас? Ты об этом не думала?
- И вы о том же! – горько усмехнулась его собеседница. – Обо всем я думала. Но разве так уходят? И потом, все его документы, то есть абсолютно все, остались дома.
- Ну, документы! – усмехнулся проводник. – Да сейчас за деньги все, что угодно, купить можно, так что это не проблема.
- Не знаю, - она отрицательно покачала головой. – Столько людей расстаются, но чтобы так… Хоть бы записку оставил… Каждый раз, заходя в квартиру (я ведь её так и не продала), все думаю, вдруг вернется, а  куда ему идти? Потом перетряхиваю каждую книгу, перелистываю, вдруг где-то если не записка, то хоть строчка, хоть пара слов… Ничего.
-   И дети у тебя есть?
-   Двое. Сын и дочь.

Подперев лицо кулаком, женщина повернулась к заснеженному окну.

-  Прости меня, - нарушил молчание проводник. – Сколько тебе лет? Потому спрашиваю, что глаза у тебя молодые, ясные, а волосы вон снегом припорошило.
-  А на сколько я выгляжу? – в ее вопросе не было обычного женского кокетства. – Хочу, чтоб кто-нибудь сказал мне правду, не жалея и не сочувствуя. Вы посторонний человек, пожалуйста, скажите правду.

Она улыбнулась. Ему, прожившему большую половину жизни, был понятен ее вопрос: женщина всегда остается женщиной.

-  Я думаю, лет сорок пять, не больше, - помолчал и добавил. - Сейчас столько дал бы. А вот когда ты вошла, я думал, что тебе все шестьдесят будет.
-  Спасибо, - кивнула в ответ. – Мне сорок семь, - и добавила. - Было в сентябре.
 
И опять ее глаза угасли, лицо как-то поблекло:

-  Вот уже восемь лет мы отмечаем дни рождения одни и все надеемся, что получим весточку от…

Она замолчала. Поезд, прогрохотав по мосту, несся вперед. В купе было тепло, пахло свежезаваренным чаем. Женщина продолжала смотреть в окно, едва ли различая что-то в этом снежном мареве. Иногда по лицу ее пробегала еле уловимая тень: видно, какое-то горькое воспоминание омрачало это все еще красивое, на глазах постаревшее лицо.

Достав из кармана стеклянный пузырек, проводник высыпал на руку две маленькие таблетки и кинул их в рот. Закрыв глаза, посидел одну – две минуты и проговорил:

-  Видно, уж хватит мне работать. Сердце пошаливает, - и, немного смущаясь, опять спросил. - А как же ты жила все эти годы? Где работала? Теперь трудно найти работу. Родители хоть живы?

И опять лицо ее помрачнело. Закусив губу, женщина какое-то время молчала. Видно было, что вопрос этот доставил ей даже не неприятность, а боль.

-  Нет, родители умерли. Сначала мама, а потом отец, после смерти которого мы уехали на Украину, а восемь лет назад вернулись в дом отца, где живем теперь. А как «жила» - это неточно, скорее – как выжила, - и сама не знаю. Да, родственники есть. Дальние. Только кому я нужна была со своим горем?

Она опять усмехнулась. Голос стал холодным, хриплым. Слова тяжело давались ей, как будто кто-то сдавил горло мертвой хваткой, и она уже не говорила, а выдыхала эти слова.
–  За эти годы я поняла, что рассчитывать надо только на себя, только на себя. И на Бога, - вздохнула. – Ведь если б не он, меня, может, уже и не было бы.

Помолчали, и вдруг она тепло улыбнулась:

-  Нет, неправду сказала. Я знаю, почему и как я выжила…, - и опять лицо ее озарилось теплой улыбкой, в глазах вспыхнули золотые искорки. – Вы знаете, в ранней юности мне посчастливилось учиться в Курском педагогическом училище, по окончании которого мы получали не только дипломы учителей начальных классов…

Она опять умолкла, по губам ее блуждала ласковая улыбка, словно она коснулась чего-то мягкого, теплого и пушистого.
 
Проводник понимал, что сидящая напротив него женщина окунулась в далекое прошлое, которое было для нее полным радости и юношеского счастья.

- Нас было тридцать пять в группе, четырнадцати-пятнадцатилетних детей, выдержавших вступительные экзамены. Были среди нас красивые и не очень, скромные, спокойные, смышленые, завистливые – разные. Четыре года мы учились вместе, и никто из нас не заметил, когда стали одной семьей, когда чужое горе делилось поровну на всех, а чья-то радость всех нас делала счастливыми… Теперь, прожив большую половину своей жизни, я поняла, что самой счастливой порой прожитых лет было время учебы именно в педучилище. Мы вышли оттуда не только дипломированными специалистами, мы вышли стойкими оловянными солдатиками, способными выдержать натиск любой жизненной бури. Часто, оглядываясь назад, я задаю себе один и тот же вопрос: как удалось нашим преподавателям исправить все негативные качества, а из лучших изготовить сплав, не поддающийся никакой коррозии? И не нахожу ответа...

... -  Вы знаете, - она смущенно улыбнулась. - Когда мне было особенно тяжело, я становилась на колени и молилась Богу, прося у него силы и терпения. А перед моими глазами вставали лица преподавателей педагогического училища: всегда изящной классной «мамы» Елены Елизаровны, старой доброй математички, с которой я работала в одной школе - Венеры Спиридоновны -, преподавателя истории и обществоведения. Якова Моисеевича, и других наших "преподав". Они словно стояли со мной рядом, утешая и успокаивая. И мне становилось легче.

Она опять замолчала. Проводник, внимательно слушавший эту пассажирку, смотрел на нее и не узнавал. На его глазах с ее лицом происходили чудесные превращения: морщины разгладились, в глазах появился прямо юношеский задор. Она помолодела лет на десять. Он задумчиво покачал головой и сказал про себя: «Хорошо, что в твоей жизни встретилось столько хороших, добрых людей. Просто замечательно».

- А главное, - прервала молчание его собеседница, - главное, что педучилище дало нам путевку в жизнь. Не верите? – она заметила, что он качает головой. – Зря не верите. В нашей группе было три мальчика: Ванечка, Толик и Алешка. Теперь это известные всему городу люди: Иван Емельянович - судья, Анатолий Анатольевич – директор школы-интерната, Алексей Николаевич – начальник ФСБ. А девочки, какие у нас были умные, талантливые девочки! Одна из них, наша староста, профессор, член-корреспондент Академии Наук, другая – известный журналист…

-  А ты, дочка, что же ты о себе молчишь?
-  Я – учитель, - счастливо и спокойно ответила женщина. – Кому-то надо и собирать разбросанные камни.
- Ты вот все расхваливаешь своих бывших однокурсников, а почему же они не помогли тебе в тяжелую минуту, не разделили с тобой, как бывало в юности, твое горе?

Своим вопросом он словно возвращал ее с небес на землю, и возвращение это было тяжелым. Задумавшись, женщина резко смахнула непрошеную слезу, и проводник понял, что зашел слишком далеко.

-  Прости, дочка, прости.

Она подняла на него влажные от слез глаза. В них застыла то ли благодарность за участие, то ли тяжелый немой вопрос, на который ей может ответить разве что время.

- Отдохни, а я принесу тебе свежего чайку. Выпьешь и поспишь.

Когда он принес чай, женщина – имени ее он так и не спросил – спала, свернувшись под одеялом, положив под голову правую руку. Лицо ее было спокойно, и только на ладони под щекой блестели не успевшие еще высохнуть слезы. Поставив чай, проводник достал деньги, отданные ему этой дамой, и, боясь разбудить ее, тихонько засунул в карман бережно повешенного теперь уже немодного пальто. Он на цыпочках вышел из купе и закрыл за собой дверь: пусть поспит.

Алина Сергеевна Озерова (так звали женщину в купе) проснулась от щелчка закрывшейся двери. Полежав несколько секунд в прежнем положении, она встала и переложила подушку в противоположную сторону. Удобно устроившись, устремила взгляд в заснеженное окно.

-  Другая женщина?

Была в ее биографии и такая страница…

А поезд спешил на юг, разрывая белесую пелену снега и на всей скорости унося ее в прошлое.

Зима в тот год выдалась на Украине жестокой. Морозы достигали тридцати градусов, а снега все не было. Потрескавшаяся земля звенела и стонала, моля природу о снеге как о большой Божьей милости.

В квартире Озеровых было тепло и уютно. Праздники в их семье начинались задолго до Нового года: двадцать пятого декабря именинником был сын Алины, Димка, а двадцать седьмого декабря - муж, Саша, который так и не пошел работать в школу после переезда семьи поближе к его родственникам.

Сегодня Саше исполнилось сорок. На шесть часов вечера были приглашены гости, и двое уже пришли. Это была старшая сестра мужа Нина и Валентина Михайловна, его сотрудница, с которой Озеровы отдыхали в Ялте два года назад и подружились. Гости предложили свою помощь, которой Алина была очень рада. Сейчас ее добровольные помощницы вовсю трудились на кухне.

Сама Алина занималась сервировкой стола. Она любили праздники, гостей, и сейчас, веселая, счастливая (у нее был прекрасный заботливый муж, здоровые красивые дети, уютная теплая квартира и любимая работа), не ходила, а порхала вокруг стола, выставляя самую красивую посуду, укладывая веером салфетки. Все жило в трепетном ожидании праздника. Алина толкнула дверь и вошла в спальню. Ее четырехлетняя дочка Настя сидела на письменном столе сына с ногами, держа в руке чашку с мороженым, и ела его, набирая в ложку.

- Мамочка, я ем понемножку. Папа сказал, чтоб горлышко не болело. Хочешь? – девочка протянула чашку матери.
- Нет, спасибо! – она прикоснулась губами к шелковым кудряшкам дочки и подошла к окну.
- Малявка! – Димка демонстративно откусил мороженое.

Кусочек шоколада отломился и упал на раскрытый альбом с марками. Мальчик наклонился и слизал его языком, вызвав восхищенную зависть у девочки.

На улице было уже темно. Уличный фонарь бросал на тротуар яркий голубоватый свет. И в этом столбе света, кружась и играя, плясали белые снежные хлопья, похожие на гусиный пух. Резкий порывистый ветер то высоко приподнимал их, швыряя в лицо редким прохожим, то мягко стелил по земле, закрывая изболевшиеся раны-трещины.

- Снег идет! – удивленно и радостно произнесла Алина.

Сынишка мигом оказался около окна, секундой позже он выскочил в прихожую и, заглянув в спальню уже в куртке и в шапке, спросил:
-   Мама, можно?
-   Иди, - улыбнулась мать и, взяв на руки Настю, поднесла ее к окну.

Они стали смотреть, как быстро снег покрывает землю, делая ее абсолютно белой.

- Аленька, смотри, какую красоту я принес! – услышала она голос мужа (Саша уже трижды бегал в гастроном, где они заказывали праздничный торт) и добавил, заглянув в спальню. - Снег идет!

На его голос из кухни вышли обе женщины, стали отряхивать куртку Саши, шапку, искренне радуясь снегу – наконец-то! - и предстоящему празднику.
Быстро и ловко Саша развязал узелок на коробке и снял крышку с торта.

-  Ой! – всплеснула руками сестра Саши. - Да как же резать такую красоту?
-  А розы-то, розы! Ну, как живые, - в тон ей подхватила Валентина Михайловна.

Улыбаясь, Алина с Настей на руках подошла к торту. Он и вправду был красавец: большой, двухэтажный, весь в красных и желтых розах.
-  Мамочка, - прошептала Настя, прижимая ручонки к лицу. – Мамочка…, - никогда еще девочка не видела такой красоты. - Можно потрогать?

И видя улыбки родителей, дотронулась пальчиком до красной розы:
- Твердая…
Женщины опять пошли на кухню.
-  Устала, солнышко мое? – Саша поцеловал Алину в шею.
-  Нет, милый, - она светилась от счастья.
Ее большие серые глаза, будто излучая свет, рассыпали вокруг искорки радости, любви, нежности, заражая ими вся и всех.
- Папа, ты мне мешаешь, - убирая руки отца, говорила Настя. – И ты весь колючий и холодный.
- Ухожу, ухожу, - смеялся Саша. – Иду бриться и переодеваться. Где моя рубашка?

Снежным комом ввалился с улицы Димка. Он долго отряхивал снег, подпрыгивал и фыркал, а Настя, на которую летели брызги, визжала от восторга и хлопала в ладоши.

Гости начали собираться  чуть раньше назначенного времени. Первым ввалился Леонид Андреевич Харчевников, большой приятель и шеф Саши. Он напоминал огромного гималайского медведя. За ним, выставив вперед высокую грудь, вплыла его дородная супруга Катерина Ивановна.

-  Жене – цветы, детям – мороженое! – пробасил Харчевников. – Эй, Димыч, - позвал он сынишку Озеровых. – Иди-ка сюда!

К нему подошел Саша.

-  Цветы – жене, - отстранил его гость и, поцеловав руку Алине (он всегда это делал, когда бывал у них в гостях), протянул бережно укрытые от зимней стужи белые и красные гвоздики. – Пойдем-ка, Димыч! Тут и для вас с Настенькой кое-что есть, - и, шурша пакетом, Леонид Андреевич повел детей в спальню, а Катерина Ивановна уселась в кресло, боясь зацепить угол накрытого уже стола.

Следом за Харчевниковыми пришла коллега и подруга Алины, Татьяна Захарова. Ее муж, невысокий, щупленький, с рыжеватой редкой бородкой, прозванный с легкой руки Саши «дядюшкой Ау», прихрамывая, вошел следом. Последним пришел их кум, крестивший обоих детей, Дима Емельяненко (на работе Дмитрий Федорович), высокий красивый хохол, с женой Любаней – молодой, веселой хохотушкой.

- Эй, тезка! – позвал он крестника. – Подь сюда, подарки прибыли.
 
Кум сгреб в охапку выбежавших на голос Димку и Настю и потащил их за собой. Дети визжали и вопили от восторга, а следом за ними семенила Любаня, неся пакеты с коробками и коробочками.

-  Деток бы им, - проводив их глазами, произнесла Катерина Ивановна, когда дверь спальни закрылась.
-  Будут дети, - смеясь, заявил Леонид Андреевич. – А пока они технологию осваивают, правда, Алечка? – подмигнул он хозяйке.

Та вспыхнула, блеснув ярким светом своих глаз.

Потом гости шумно усаживались за стол, шутя и смеясь, что-то говорили Саше, а женщины, глядя на сияющую Алину, улыбались сами, словно и они прикасались к радости и свету, исходившим от жены именинника.

Расходились гости почти в полночь. Саша ушел проводить их на дежурный автобус. Алина убрала со стола. Золовка и Валентина Михайловна, жившие здесь же, на «Солнечном», остались помочь управиться с посудой.

- Ну, все собрала? – Нина, золовка, полная неповоротливая женщина, вытирала вымытые Валентиной Михайловной тарелки.
- Угу, - Алина поставила последнюю партию тарелок и ушла в зал собирать фужеры и стопки.
 
Она хотела было пойти в кухню сполоснуть их, но передумала. Чтоб не толкаться и не мешать золовке и приятельнице, отправилась с ними в ванную. Выйдя оттуда, хозяйка призамешкалась, закрывая на вертушку дверь ванной мокрыми руками.

-  Ну, как там наш Шурик? – услышала она голос что-то жующей золовки.
-  А что Шурик? Как гулял, так и гуляет, - Валентина Михайловна ответила на этот вопрос, словно ее спрашивали о погоде.
- Тсс! – зашипела золовка, включив радио на полную громкость, и, выглянув из кухни, плотно закрыла дверь.

Замерев на месте, Алина задохнулась. «Нет! Не может быть! Неправда! - кричало ее сердце. – Неправда!» Обида, ужас, стыд сковали ее легкое, по-девичьи стройное тело, зажигая все внутри уничтожающим огнем. Неслышно ступая, на цыпочках, словно ее уличили в воровстве, пробралась она мимо кухонной двери в зал. Глаза ее бессмысленно оглядели журнальный стол со сложенными на нем подарками, скользнули по цветам, наполовину съеденному торту. Она тяжело опустилась на стул и положила перед собой фужеры. Тоненько дзинькнув, они чудом остались лежать на месте. В голове, в сердце стучали тысячи молотков: «Гу-ля-ет! Как гу-лял, так и гу-ля-ет!» Ей хотелось заплакать, закричать, захотелось смахнуть со стола и разбить всю эту посуду, растоптать все еще красивый праздничный торт. Но тело стало тяжелым, холодно-неподвижным, словно его обернули мокрым ватным матрацем. Оно не слушалось.

С трудом поднявшись, Алина вошла в спальню. Дети спали. Громко посапывал Димка, раскидав во сне руки, и совсем неслышно, уткнувшись носиком в подушку, дышала Настя.

Остановившись у окна, Алина отодвинула штору.

«Снег идет», - произнесла про себя не то удивленно, не то растерянно, словно не понимая, зачем он теперь, когда все так внезапно рухнуло.

Проводив «дальних» гостей, вернулся именинник.

-  А снег все валит, - заглянув на кухню, улыбнулся он. – Собирайся, - сказал сестре. – Отведу сначала тебя, а потом Валентину Михайловну, – и пошутил. - И почему вы не в одном доме живете?
-  Да что ты, Саша, мне тут рядышком. Я и сама дойду, - запротестовала было его сотрудница.
- Нет, ждите меня. Я сказал – как отрезал! – пошутил Саша, и та сдалась.

Дверь открылась и закрылась абсолютно бесшумно. В квартире было тихо, только тикали на стене часы.

 Выйдя из спальни, Алина направилась в кухню за веником: надо было чем-то занять себя. Валентина Михайловна с удивлением посмотрела на жену именинника, еще несколько минут назад восхищавшую всех своим весельем, счастьем, готовую щедро поделиться своей радостью и теплотой семейного уюта со всеми окружающими, и не узнала ее: глаза Алины потухли, плечи опустились. Вся она как-то вдруг потускнела, поблекла.

Словно сомнамбула, двигалась Алина по квартире, подметая пол.

- Нет! Не могу! – она выпрямилась, в упор глядя на единственного человека, который может сейчас или спасти, или уничтожить ее. - Валентина Михайловна, я все слышала, - голос ее сорвался.

Судорожно глотнув, она взмолилась:

-  Скажите, что это неправда…

Валентина Михайловна аккуратно свернула полотенце и положила его на мойку. Она медлила. Она боролась с собой, желая и боясь рассказать Алине всю правду о муже. А правда была в том, что изменял ей Шурик, изменял открыто, не скрываясь. Нет, сначала, конечно, об этом никто и не догадывался, но потом…

Уверенный, что жена его выше пересудов, что она бесконечно преданно любит его и никому не поверит, а самой ей и в голову не придет подозревать в измене своего Сашу, он потерял всякий стыд, открыто появляясь со своей подругой то в гастрономе, то в булочной, то на даче у Емельяненко, пропадал из дому на два-три дня. Что он говорил Алине? Командировки?

- Прости, Алечка, я совсем не хотела испортить тебе настроение. Прости. Я прожила жизнь и знаю, что не он первый, не он последний. Забудь о том, что услышала. Плюнь и забудь. Поверь мне: перемелется, мука будет.
-  Кто она? – Алина думала, что закричит, но спросила почему-то шепотом.
-  Танька-то?  Нормировщица. У него в цехе работает.
-  Кто-нибудь еще знает … об этом?
-  Все знают.
-  Кто – все?
-  Все. Это только жена узнает все последней.

Сжав голову руками, сидела Алина, оглушенная, раздавленная, одинокая, словно вдруг разверзлась земля и поглотила все, чем она жила, чему радовалась, во что верила. Все знали, что Саша лжет ей, лжет давно, изощренно, и никто не сказал об этом. Горячая краска стыда, жалости к себе залила ее лицо. Значит, все эти улыбки, добрые пожелания – фальшь? Она застонала, раскачиваясь из стороны в сторону.

Валентина Михайловна не стала ждать Сашу, Александра Михайловича, технолога заготовительного цеха. Она ушла одна, но Алина Сергеевна даже не заметила этого, как не заметила и возвращения мужа.

-  А где Михайловна? Ушла? Ну и ладно.
 Он подошел к жене, сел на пол рядом с диваном, обнял ее колени.
 -  Устала, любимая?

Потом встал на колени, привлек Алину к себе и стал осыпать поцелуями ее глаза, волосы, шею. Она поежилась, пытаясь освободиться от сильных, нежных рук мужа, но он все крепче прижимал ее к себе, расстегивая пуговицы только что надетого халата. Он был прежний, ее Саша, такой же нежный и ласковый, как всегда. «А может, она врет? Или просто завидует!» - пронеслась успокоительная мысль.
И Алина ответила на поцелуй мужа.

- Дай мне полотенце, - шепнул Саша. - Я быстро.

Тихонько, чтоб не разбудить детей, он включил свою любимую песню. Хриплым голосом Шуфутинского магнитофон запел, что «…на кухне не наточены ножи».

Повесив полотенце на крючок, Алина вышла из ванной, захватив футболку мужа. Выворачивая ее с изнанки, она замерла: чуть выше рисунка на футболке ярко алело пятно губной помады...

…Поезд дернулся и остановился. Алина Сергеевна, словно проснувшись от тяжелого горького сна, встряхнула головой, пытаясь прогнать все эти воспоминания, и выглянула в окно. Обильный снегопад сменился проливным дождем. Окно совсем очистилось от снега. В стекло стучали крупные капли дождя, стекая частыми струйками.

«Белгород», - поняла она.

В коридоре вагона был слышен громкий разговор, открывались и закрывались двери купе: пассажиры готовились к таможенному досмотру. Проводник шел впереди таможенников.

- Это купе тоже пустое, - улыбаясь, говорил он. – Очень мало пассажиров.

Скоро все стихло, и двери вагона были открыты. В вагон хлынули продавцы конфет и мороженого, пива и более крепких напитков, бижутерии и галантереи. Теперь, если есть деньги, в поезде можно купить все, не выходя из вагона.

Алина ничего не купила из предлагаемых товаров: у нее попросту не было денег. Она, поджав ноги и укрыв их одеялом, смотрела в окно. На перроне и стояли, и быстро проходили мимо окна пассажиры с сумками, коробками. Все было мокрое, серое… Алина зябко поежилась, укутываясь одеялом…

Шустрые воробьи за окном весело прыгали по асфальту перрона, громко чирикая, и поднимались в воздух, спугнутые бегущими людьми. Тут же смело и уверенно прохаживались голуби, подбирая то упавшую крошку, то оброненное кем-то семечко подсолнуха. Птицы радовались весне.

Сколько минут просидела Алина, глядя в окно, она не знала. Поезд дернулся, и мимо окон медленно поплыл красивый современный вокзал. Провожая его глазами, женщина вновь вспомнила поездки всей семьи в деревню, на могилы родителей. Легкая усмешка тронула ее губы: ничего не изменилось. Ничего! Услужливая память преподнесла ей картинку из прошлого: после экзамена по обществоведению их преподаватель Яков Моисеевич Гольдман, совершенно лысый, всегда подтянутый человек, предпочитающий только светлые костюмы, объявив оценки, сказал:

- Я завидую вам, молодые люди! Вы будете жить уже в новом обществе, и название ему – коммунизм.

И они, студенты педагогического училища, свято верили ему…

А он ошибся. Никакого нового общества нет. Напротив, все покатилось, побежало назад, в прошлое. Возможно, потому, что «перестройку» все понимали по-своему. Авантюристы быстренько начали проворачивать какие-то темные дела, извлекая из них большую выгоду, и богатеть. Эти «богатенькие Буратино» прибирали к рукам заводы и фабрики, «прихватизировали» колхозные земли и технику, места общественного питания и магазины. Даже места общего пользования стали частными!

Появилась в обществе еще одна прослойка, именующая себя «новыми русскими». Она стала расти, застраивая долины и поляны дворцами, окруженными заборами, стоимость которых не укладывалась в головах нормальных людей, живущих на свою зарплату.

 А таких было большинство. И эта большая часть населения растерялась: воры и хапуги становились хозяевами жизни, они появлялись на экранах телевизоров, на страницах газет и журналов и учили жить тех, кто, по их мнению, жить «не умел».

Опытные врачи и учителя, механизаторы и доярки, строители и хлеборобы оказались не у дел и вынуждены были вести нищенскую жизнь. Больницы и школы были предоставлены сами себе, закрывались клубы и аптеки, садики и ясли. Над всеми республиками бывшего Советского Союза нависла черная туча нищеты и бедности…

Чтобы не погибнуть в этом море бушующего беспредела самим и прокормить детей, взрослое население металось по разным городам и республикам в поисках заработка. Участились случаи грабежей и убийств. Все чаще обращались люди к Богу, прося у него защиты и моля о терпении. И оказалось, что Бог живет в сердце каждого обездоленного человека.

Именно в такое страшное время Алина Сергеевна приняла решение: оставить свою городскую квартиру и переехать в деревенский дом, где она родилась, где встретила свою восемнадцатую весну, где умерли ее мать и отец…

Она ждала из Краснодара мужа, который с бригадой товарищей уехал строить дачи «новым русским»…

Но как ему сказать об этом?

  … После сорокалетнего юбилея мужа Алине казалось, что жизнь ее закончилась. Между ней и Сашей выросла стена отчуждения, которую воздвиг он сам.
Видя, как страдает Алина, Саша чувствовал себя виноватым и часто каялся, уверяя жену, что он ни в чем не виноват.

- Аленька, - говорил он, - я люблю только тебя. Мне больше никто не нужен.

Повернувшись, молча смотрела Алина в лицо мужа, в его глаза, по-прежнему любя его и ненавидя одновременно.

-  Не надо врать, Саша. Этим ты обижаешь меня еще больше.

Говорила она спокойно, ровно, не кричала и не оскорбляла его. Говорила так, словно это был не ее Саша, а совершенно посторонний человек.
 
И поведение жены стало невыносимо для него. Ему было бы легче, если б она накричала, оскорбила, даже ударила (это было бы нормально!) Но это ее спокойствие…

Алина Сергеевна ходила на работу, по-прежнему готовила, убирала, стирала белье. Внешне все в семье Озеровых оставалось как раньше, оставалось для соседей, знакомых, коллег и даже друзей. Никому не говорила Алина о той беде, которая внезапно обрушилась на ее голову. Но оставаться прежней во взаимоотношениях с мужем она больше не могла.

«Как сказала Валентина Михайловна? Перемелется - мука будет?»

Вот и ждала Алина Сергеевна, пока перемелется. Но это было так тяжело!

Саша не мог жить в такой обстановке. Ему всегда нужна была любовь и ласка, нежность жены, ее участие, постоянная забота, которой он был лишен сейчас.

«Уйти?» - эта мысль так напугала его, что он даже застонал.

Куда он пойдет? Кто ему рад? Ну, поживет он две – три недели у сестры, потом столько же у брата, а потом – куда? К матери, на Лобовку? (Она жила теперь в Ворошиловградской области, вышла замуж и уехала из города). Кто его ждет там? Что будет там делать он, привыкший к городской жизни, к уюту и семейному теплу? Да и где он будет работать на Лобовке? В шахте?

Совсем недавно получила Алина эту прекрасную квартиру от отдела образования, и все вот так, сразу, оставить? И все из-за какой-то ерунды! Все так живут, и ничего.

Все эти мысли роем пронеслись в голове в считанные секунды. И он испугался и рухнул перед ней на колени.

- Прости, прости! – шептал он, обнимая ее.

Он так и не понял, простила его жена или нет. С того злополучного юбилея прошел не один год. После нормировщицы у него были и другие женщины. Замечала что-то Алина, нет ли, он не знал. Теперь она часто ложилась спать с Настей, читая ей перед сном сказки, а к нему не приходила.

Жить становилось все труднее: зарплату не платили, и как жене удавалось что-то приготовить, чем-то покормить семью, Александр не знал, не знал он, что Алина постепенно – почти за бесценок – продавала золотые украшения, сдавала в ломбард свои вещи…  Такая жизнь ему надоела, и он опять стал пропадать на два – три дня, бывая  «в командировках».

Как-то в субботу он сказал, что ему на дежурство, и попросил разбудить его часа в четыре пополудни. Около четырех Алина тронула мужа за плечо:

- Саша, - тихонько произнесла она, глядя на такое любимое и такое спокойное сейчас лицо мужа. – Саша, пора, вставай.
- Сейчас, Танюш, сейчас, - сонно пробормотал он, обнимая подушку, и открыл глаза. Наверное, еще не отличая сон от яви, увидел перед собой лицо жены. – А, это ты… - и вдруг вскочил, окончательно проснувшись.

Увидев глаза Алины, понял, что сказал что-то не то. Надо было исправлять положение.
-  Спасибо, любимая, что разбудила, а то я что-то разоспался.
-  Это ты к кому обращаешься? – на губах Алины застыла горькая усмешка.
-  Как это – «к кому»? – шутливым тоном ответил Саша, пытаясь привлечь ее к себе. –  К тебе, солнышко мое.
-  Неужели ко мне? – она помолчала, глядя в упор на мужа. – Меня зовут… Алиной. Это ничего, что ты назвал меня Танюшей?

Лицо Александра покрылось испариной: «Что я еще мог ляпнуть?»  И он продолжал зализывать рану, невзначай нанесенную им жене.
-  Ну, ладно, хватит тебе! Иди ко мне, - и попытался уложить Алину рядом.
-  Перестань ломать комедию! – в голосе жены впервые зазвенел металл.
Она брезгливо освободилась от его рук и плотно прикрыла дверь в зал, где прыгали, радуясь елке, дети. – Хватит притворяться. Забирай все, что хочешь, - все! И уходи.

Она вышла из спальни, а он остался лежать, проклиная этот дневной сон, обернувшийся катастрофой. Ах, как верна была пословица «Сколько веревочка ни вейся, конец будет»! Кажется, это был уже настоящий конец, что называется, «finite la comedia».

На дежурство Александр не пошел, и это только подтвердило правильность выводов Алины. Из дома, из своей семьи он тоже не хотел уходить. Трое суток пролежал Александр на диване, не вставая. Дети не смеялись в его присутствии, они на цыпочках проходили мимо дивана, боясь потревожить «больного» отца, и плотно закрывали за собой дверь спальни. Оттуда доносился их смех, голос Алины: они готовились к Новому году, а он лежал бревном на диване, забытый и покинутый всеми.

Именно там, на этом проклятом диване, поклялся он – если все обойдется – отомстить жене за унижение, за ее невнимание к нему. За трое суток она ни разу не позвала его к столу, ни разу не подошла к нему, не спросила, каково ему… Она вела себя так, словно его совсем не существовало.

«Спасли» его мужики с работы. Тридцать первого декабря в дверь позвонили. Алина открыла. Раздался веселый бас Харчевникова:

-  Алечка, привет, солнышко! Ты все хорошеешь!

Александр Михайлович не слышал ответа жены, она ушла в спальню, закрыв за собой дверь. Он вышел к коллегам, небритый, похудевший. Шеф поднял большой палец: молодец, ведешь себя правильно.

Уверенно пройдя на кухню, Харчевников поставил на стол бутылку «Шампанского», положил коробку конфет. Дима Емельяненко, как всегда, пошел к детям с гостинцами; Воронков, начальник инструментального цеха, маленький веселый мужик лет сорока пяти (Саша и сам не знал его возраста), пошел «обрабатывать» Алину. Потом Дима с Воронковым, который почему-то называл их сына «дядей Федором», вернулись на кухню.

Алина Сергеевна сидела с друзьями мужа, слушая их убедительные речи в пользу «Михалыча» - так Александра называли друзья и коллеги – с усмешкой, но не спорила. Она просто молчала, и он подумал тогда, что все напрасно.

- Если б ты знала, Сергеевна, эту стерву (Воронков говорил о Валентине Михайловне) поближе, как мы, ты б не поверила ни одному ее слову, - вспомнил он о сорокалетнем юбилее Саши.
- Эта старая карга уже весь цех перессорила! Да что там цех – завод! Теперь и до вас добралась, посеяв в твоей душе зерна недоверия к мужу, - негодовал Дима, явно уже «остограммившийся».

Так и не узнал Александр Михайлович, простила ли его жена, но больше на дверь ему не указывала. И он опять стал примерным мужем. Вовремя приходил с работы, забирал из продленки Настю, бегал за покупками в гастроном.

Только Александр Михайлович не простил жену. Назло ей он продолжал встречаться с нормировщицей, вызывая ее «с бумагами» в свой кабинет. А время не стояло на месте. Началась «перестройка» и на Украине.

 А потом этот переезд в Россию…

Нет, он не хотел сюда ехать! Часто ломал голову, как избавиться от деревни, надоевшей ему еще в молодости. Стоило Алине завести речь о деревне, Саша всегда раздражался и приводил разные доводы в свое оправдание. Сердцем чувствовала Алина состояние Саши, но ей так хотелось сохранить семью. Обиженная гордость и терпеливая покорность не уживались в одном человеке. И однажды, видя нежелание мужа обсуждать тему переезда в Россию, бросила резко, словно по щеке хлестнула:

- Да что ты мечешься? Не хочешь ехать, оставайся! – и, повернувшись, вышла из комнаты.

И он уже готов был сдаться, но сделал еще одну попытку, последнюю.

- Алин, не кипятись, - старался говорить спокойно и ласково. – Ты же знаешь, ради вас я готов на все, - но слова эти прозвучали неубедительно, скорее фальшиво. И насмешливый взгляд жены остановил его. – Ну, что ты так смотришь? Надо ведь еще деньги постараться получить на заводе.

Деньги были очень нужны, и Алина, пожав плечами, согласно кивнула: муж не получил ни зарплату за последние семь месяцев, ни рассчетные.

- Хорошо. Решим так, - ободренный, заговорил Саша. – Ты уедешь в апреле, а я приеду сразу, как только получу деньги.

Напрасно ждала Алина Сергеевна мужа. Он так и не приехал к ним в деревню ни в апреле, ни в мае. Никогда она больше не видела своего Сашу. Он бесследно исчез. Ни брат и сестра мужа, ни милиция, к которой она обращалась не раз, не могли сказать ей ничего вразумительного, а свекровь все писала Алине в деревню, обвиняя в пропаже сына, утверждая, что она, Алина, испортила Саше всю жизнь…

  … Поезд, не останавливаясь, мчался по рельсам, словно пытаясь увезти Алину от тяжелых воспоминаний, но они роем жужжали в ее голове, больно жаля совсем недалеким прошлым и настоящим.
 
Но не дано было пока знать Алине всю истину ее опустевшей квартиры и очень ловко разыгранного исчезновения мужа.

Судьба сжалилась над несчастной женщиной, оставшейся в это перестроечное и постперестроечное время с двумя детьми, без работы, без средств к существованию. Сжалилась в том плане, что скрыла от нее неблаговидные (это мягко сказано!) поступки мужа и оставила слабую надежду на встречу с ним. Время шло, и надежда эта таяла, как утренний туман при восходе солнца.

И сейчас, глядя в окно, она не видела проносившегося пейзажа, не слышала стука колес: мысленно открывая дверь своей городской квартиры, она, затаив дыхание, надеялась встретить там мужа …
 
После Харькова, когда были уже закрыты двери и поезд медленно набирал скорость, к ней в купе опять пришел проводник. В руках его был большой, громко шуршащий целлофановый пакет, довольно тяжелый на вид.

- Ты знаешь, дочка, я не привык обедать один, - выкладывая свертки на стол, сказал он. – Вот я и пришел к тебе. Напарник мой спит, я не стал его будить, а решил, что ты и составишь мне компанию. Это ничего, что я тебя на «ты»?
- Ничего. Только есть я не хочу, - сказала смущенно, зная, что ей на стол выложить нечего. Те небольшие деньги, которые она оставила от платы за проезд, она отдала за постельное белье, считая, что лучше хорошо отдохнуть, чем истратить их на какую-нибудь булочку.
-  Неужели обидишь старика? – в голосе проводника прозвучала легкая нотка растерянности. – Или брезгуешь? А я-то хотел и тебе о своей жизни рассказать…

И Алине стало совестно: человек к ней с открытой душой, а она?

- Не обижайтесь, пожалуйста, - смущенно сказала старому проводнику и, чтобы как-то оправдать свой отказ, добавила. - Я на вокзале в буфете перекусила.
- А у меня горячая картошка с лучком. В Харькове на перроне купил. Не люблю я ресторанскую пищу, - а сам уже клал рядом колбасу и сыр, быстро, умело нарезал батон. – Московский, - сказал он, - да и все у меня еще московское, кроме картошки.

Когда все было приготовлено, проводник представился:

-  Федор Павлович, а то неловко как-то, говорим, говорим, а друг друга назвать никак не можем, - он достал из-за пазухи маленькую плоскую фляжечку и подмигнул Алине. - Ой, а про стаканы-то забыл, - он исчез в коридоре вагона, вернувшись через минуту с двумя чайными стаканами.
-  Вам же нельзя, наверное. Вы говорили, у вас сердце, - неуверенно произнесла Алина.
-  Много – нельзя, а капельку – можно, для здоровья полезно.
Федор Павлович разлил в стаканы прозрачную коричневатую жидкость.
- Давай помянем твоих родителей и моих сыновей, - и тихо добавил. - Всех трех.

Закрыв глаза, Алина Сергеевна залпом выпила пахнущий какими-то травами напиток и закашлялась, из глаз ее брызнули слезы, дыхание перехватило.

- Фу, - наконец-то выдохнула она, вытирая левой рукой глаза.
- Хорош? – спросил проводник и похвастался. - Сам делаю. На травах… А ты давай, закусывай. Хоть и по двадцать капель выпили, но захмелеть можно.

И пока Алина ела еще теплую, сваренную целиком картошку, хрустела соленым огурцом, поделился с ней Федор Павлович своим горем: остался он на старости лет один.

- Судьба такая, едри ее, - ввернул деревенское, почти не употребляемое теперь словцо. – Старшие сыновья, Ваня и Саня, закончили летное училище в Армавире, и надо же было такому случиться, что после двух лет службы отправили их в Афган, - он налил в стаканы еще понемножку. – А назад мы получили «груз 200» вместо сыновей… Жена моя после похорон слегла, - вылив в себя содержимое стакана, продолжал свой рассказ Федор Павлович.

Внимательно слушала Алина страшную повесть одиночества, отчетливо видя горящие вертолеты, подбитые «душманами», обгоревшие трупы молодых лейтенантов.

- Жена так и не оправилась после похорон сыновей, все плакала, говорила, что никто их там не пожалеет, не покормит… Через год мы поминали сыновей уже без нее… А три года назад погиб в Чечне младший сын, Костя, прибывший туда с отрядом милиции… А я не могу оставаться один в пустой квартире. Боюсь... Вот и езжу туда – сюда. Среди людей я о своей беде забываю…

Он замолчал, опустив седую голову. Из глаз одна за другой выкатились и задержались на усах две крупные  слезы.

-  Как выпью, так плачу, - не стесняясь своих слез, сказал Федор Павлович. – Никого у меня не осталось на этом свете. Нет, друзья, конечно, приходят, соседи хорошие…

Молча смотрела Алина на этого седого мужчину, чем-то похожего на ее покойного отца. Человек, переживший свое горе, тонко чувствует чужую боль. Но как сказать об этом, как утешить Федора Павловича, она не знала. Она не умела в таких случаях быстро подобрать нужные слова, сочувствовала, сопереживала, а как помочь человеку, не знала.

-  Знаешь что, дочка! – заговорил Федор Павлович. – Приезжай-ка ты с детьми в гости ко мне. Москву посмотрите и меня порадуете, - а сам уже на клочке бумаги, в которую была завернута колбаса, писал адрес. – Ты знаешь, как мы с моей Машей мечтали о внуках…
- Спасибо, Федор Павлович! Мы непременно приедем! Сын был в Москве, а вот дочка видела столицу только по телевизору.

Уходя, старый проводник задержал взгляд на Алине.
-   А о муже своем ты забудь. Не стоит он твоих страданий, не стоит. Если что и случилось с ним нехорошее, сам виноват. Что искал, то нашел... Пойду спать, - постояв, сказал он. - Смотри же, я буду ждать вас в гости.