Испытание жизнью. Книга 2. Встреча

К выходу Алина Сергеевна подготовилась заранее. Сложив ровной стопкой постельное белье, она стала смотреть в окно, за которым проплывали терриконы, закрытые шахты, рабочие поселки и шахтерские городки.

Когда поезд стал замедлять ход, Алина оделась, взяла постельное белье и вышла в коридор. Около купе проводников она остановилась и постучала в дверь. Рыжий веснушчатый парень открыл ей.

- Вот белье, возьмите, пожалуйста! А Федора Павловича нет?
- Он спит. Разбудить? – с любопытством глянул на нее проводник.
- Нет-нет! Пусть спит. Я поблагодарить его хотела…

Поезд остановился. Открыв дверь, рыжий проводник протер поручни и вышел на перрон.

С волнением входила женщина в здание вокзала, по привычке вглядываясь в лица людей, все еще надеясь встретить человека, в смерть которого она столько лет не верила.

Домой она попала около семи часов вечера. Открыв дверь, везде включила свет, заглянула в шкаф, шифоньер, под кровати. Убедившись, что в квартире никого нет, хозяйка лишь тогда захлопнула входную дверь.

После исчезновения мужа ее охватывал страх, едва она переступала порог собственной квартиры.

Не заметив ничего подозрительного, вернулась в ванную и открыла кран с горячей водой.  Вот чего ей не хватает в деревне!

Слушая шум бегущей воды, Алина разобрала сумку, разложила все по местам, включила холодильник и поставила чайник на слабый огонь. Двигаясь по квартире, она стала испытывать непонятное, все нарастающее беспокойство.
 
Открыв дверь балкона, включила свет: пусто. Стараясь подавить усиливающееся волнение, взяла халат, полотенце и пошла купаться. Остановил ее телефонный звонок, показавшийся очень громким и резким в пустой квартире.

Звонок этот напугал Алину своей неожиданностью: год назад телефон отключили за неуплату и подключить его можно было, только погасив задолженность и уплатив шестьсот гривен – сумма для Алины немыслимая. Звонок повторился. Она подняла трубку и произнесла растерянно:

-  Да?

Ответом ей было молчание. Такие «молчащие» звонки начались давно, еще в тот год, когда пропал Саша. Стоило Алине, приехав в город, войти в свою квартиру, как начинал зво
нить телефон.
- Слушаю вас, - спокойно повторила она. Но на другом конце провода опять промолчали.

Алина положила трубку и, не убирая руки, замерла в непонятном ожидании: что это такое? Не отдавая себе отчета, подняла трубку и услышала ровный рабочий гудок.
Она еще какое-то время постояла у тумбочки с телефоном, потом открыла дверь в ванную.

Повесив на крючок полотенце и халат, разделась и опустилась в горячую воду. Мягкая блаженная теплота окутала ее тело, заставив забыть обо всем на свете. Она пробыла в ванне очень долго, вновь и вновь меняя воду.

Наконец она накупалась. Облившись холодной водой, вытерлась жестким полотенцем и надела халат, привезенный из Краснодара Сашей, когда он вернулся из первой своей поездки на заработки. После ванны Алина почувствовала, что голодна, и пошла на кухню.

 Наливая чай, она вдруг вспомнила о телефонном звонке, и страшная по своей нелепости догадка вспыхнула в ее мозгу: восстановить связь мог только Саша, больше никому не было дела ни до ее квартиры, ни до ее детей, ни до нее самой. И она решила проверить правильность своей догадки. Зажав прищепкой нос, Алина набрала номер старшей сестры Саши. Трубку подняла Нина.

- Здравствуйте, - Алина была сама любезность. - Не у вас ли мой друг?
- Нет, Шурик сегодня у нас не был, - ответила Нина. – А что это у тебя с голосом? Заболела?
Алина кашлянула в ответ.
- А ты позвони ему домой, может, он там, - продолжала золовка.

Даже не поблагодарив Нину за информацию, Алина положила трубку. Какое чувство переполнило ее сердце, она и сама бы не могла определить. Радость – он жив!

Негодование, обида, растерянность, ужас сплелись в ней в единый клубок, который жег сознание, отравляя разум и мешая понять, что же происходит в ней и вне ее? Было ясно одно: ее неверие в смерть мужа оправдалось.

Все правильно! Она всегда говорила, что не чувствует его мертвым, и, служа молебен «За упокой» погребенному "мужу", все не верила, что хоронит его. Теперь она понимала, почему не была убита горем мать Саши, его сестра, шутил на кладбище во время похорон «Саши» брат… Они знали, что Саша жив, что он просто бросил их, как знали и то, что хоронит Алина совсем чужого человека, оторвав несчастные гроши у себя и своих детей, знали и молчали, посмеиваясь в душе над глупой невесткой…

Все эти годы она искала его, жила в жутком изматывающем душу неведении, а он себе жил припеваючи где-то на стороне…

Жгучая волна боли, обиды, незаслуженного оскорбления заполнили сердце женщины.
Значит, родственники Саши все знали о нем и о его подруге, от лица которой Алина позвонила сейчас Нине?! Все они просто разыгрывали перед ней многолетний спектакль, все эти восемь лет играли, смеясь над ее чувствами, над ее горем, над ее  одиночеством.

Чай был отодвинут, из глаз готовы были брызнуть слезы.
Опять зазвонил телефон. Теперь она не удивилась бы, даже услышав голос мужа.

-  Да?

После паузы, показавшейся ей вечностью, трубка действительно заговорила голосом, который она бы узнала из тысячи рядом звучащих голосов. Это был голос единственного мужчины в ее жизни, голос ее Саши.

- Здравствуй, солнышко мое! – в его голосе звучала неподдельная радость.
- Кто вам позволил говорить так фамильярно? – как можно равнодушнее ответила она.
- Ты не узнала меня? – он был удивлен. – Это же я, -  он назвал свое имя.
- Вы ошиблись номером. Здесь такой не проживает, - и испуганно положила трубку.

Сердце стучало так, словно норовило выпрыгнуть из ее груди.
Она не смогла бы объяснить, какие чувства вызвал у нее голос мужа, которого она похоронила, судьбу которого она оплакивала все эти годы. Радость, необъяснимый восторг переплетались со жгучей обидой, едкой горечью. Ей хотелось увидеть его, живого, реального, прижаться к его груди, ощутить на своих плечах его сильные руки, взъерошить густые волосы…

Но тут же всплывал образ некой дамы, ради которой он бросил их, бросил подло, обрекая на вечное ожидание.

Сколько времени она простояла у тумбочки с телефоном? Осторожный стук в дверь вывел ее из этого состояния.

Это соседка. Она всегда возвращается с работы в это время и, увидев в окнах Алины свет, заходит к ней.

- Одну минуту! – Алина запахнула халат и открыла дверь.

На пороге стоял муж.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Саша сильно поседел. Его усы и борода – он раньше никогда не носил усов и бороды – были тоже подернуты сединой. Александр лихорадочным движением снял очки. На Алину глянули серо-зеленые внимательные глаза, которые, как всегда, светились умом и пониманием, но было в них что-то еще, доселе неведомое ей.

Алина поежилась.

- Можно? – он первым прервал тяжелое молчание, шагнув в квартиру. Она не смогла произнести ни слова, в горле застрял горячий ком. Алина лишь показала рукой: входи, и посторонилась. Прикрыв за собой дверь, Саша прошел в зал и сел в кресло, подвинув рукой тонкую ученическую тетрадь в синей обложке, которая лежала на журнальном столе.
 
Опершись о дверной косяк, жена стояла перед ним и молчала.

-  Как же я ждал этой встречи… - начал он, поднимая на нее глаза.
-  Неужели? – язвительно улыбнулась Алина. – Никогда не думала, что с того света можно вернуться. Но ты меня убедил: потусторонний мир не выдумали наши предки.
-  Зачем ты так?

Он встал, медленно прошелся по комнате. Взяв массажную щетку, Алина стала расчесывать еще мокрые волосы, подойдя к зеркалу.
-  Пожалуйста, выслушай меня, - остановившись за ее спиной, попросил Саша. – Я все тебе расскажу, и ты поймешь, я знаю.
-  А тебе не кажется, что ты несколько опоздал с объяснениями? – она отошла от зеркала и села на диван, по привычке поджав под себя ноги. – Немножко опоздал, чуть-чуть.   

Язвительная усмешка уже не сходила с ее губ. Александр помнил и не любил эту усмешку. Но молчать, обидеться - он не смел.

-  Ты помнишь, я когда-то поклялся, что сдеру кожу, но…
-  Да, помню! – прервала Алина мужа. – Помню. Ты завидовал брату, купившему машину, - и опять эта усмешка.
-  Нет, я не о том. Я говорю о детях.
-  У тебя есть дети? – ее сарказм был невыносим. – И кто же их счастливая мать?
-  Замолчи, - прошептал он. – Замолчи. Ты же ничего не знаешь, так дай мне возможность объяснить…
-  А ты – знаешь? – задохнулась Алина. – Ты знаешь, что твоя дочь поморозила ноги, потому что ходила зимой в легких ботинках, а другой обуви не было? Ты – знаешь, что твоего сына избили хулиганы, требуя денег, когда он сам падал в голодные обмороки на занятиях в колледже? Ты - знаешь, что однажды он упал на улице и его отвезли в «ментовку», а когда он пришел в себя, пытались навязать две кражи?  Уходи! – она уже не сдерживала себя. – Уходи, как ты ушел уже от нас однажды. Уходи!

Глядя на разгневанное, незнакомое (он никогда не видел Алину такой!) лицо жены, понял Александр, что разговора не получится.

Сжав голову руками, Алина какое-то время сидела молча, приходя в себя. Потом сказала уже спокойно:

- Мы похоронили тебя и свято чтим твою память. Если я расскажу детям, что ты жив и преспокойно живешь с …(она долго подбирала слово) с некоей мадам, они возненавидят и проклянут тебя, – и очень уставшим голосом закончила. – Сын, вернувшись домой из «ментовки», где его не смогли убедить взять на себя кражи, сказал: «Если отец жив, мама, и предал нас, я его убью!» Так что лучше, если он будет считать тебя похороненным с черепно-мозговой травмой, – и опять повторила глухим, потухшим голосом. – Уходи!

Уже стоя у порога, Саша сказал:

- Я когда-то поклялся, что ни ты, ни дети не будете нуждаться ни в чем. Никогда. И я сдержу слова своей клятвы.

И тут Алина вспомнила о телефоне. «Ты?» - спросила глазами, кивнув головой в сторону аппарата.

- Да. Я погасил все задолженности по квартире, оплатил все коммунальные услуги за год вперед, так что за квартиру ты можешь быть спокойна.
- Спасибо! Вот за это спасибо, а то душа разрывалась, а платить нечем. Думала, сейчас немножко заплачу да, может, в мае приеду, еще немного заплачу. А денег-то - всего ничего. О Насте надо уже думать. Собирается в университет, - сказала это просто, как сказала бы любому соседу.
- Прости, что я опять навязываю себя, - Саша вернулся в зал. - Но я столько лет никак не помогал вам. Позволь мне сейчас это сделать.

Она молчала. В ней боролись и гордость (да катись ты со своими деньгами!), и практичность (а почему бы и нет?)
- Не знаю, - сказала просто. - Не знаю. Деньги нужны. В здешний педагогический институт, чтобы поступить,  платят  восемьсот долларов, а  в России – не знаю. Она ведь иностранка, хоть и закончила русскую школу.

Легко, словно это была какая-то мелочь, Саша достал деньги и положил на стол пачку купюр.

-  Это на всякий случай... Думаю, хватит. А завтра я заеду за тобой, и мы поедем на рынок. Ты купишь все, что захочешь. Себе и детям.
-  Что захочу? – в ее голосе опять зазвенело недоверие и незаслуженное оскорбление. – Нет, ты забери эти деньги. Я не могу их взять. Что я скажу детям?
-  А я даю их тебе не даром. В обмен. У тебя целы мои документы?

Алина молча смотрела на мужа. Перед ней стоял другой, совершенно чужой ей человек. Так вот оно что! Ну, конечно! Ему надоело жить под чужой фамилией где-то, и он решил вернуться к ней домой, чтобы восстановить собственное имя…

Да, документы были целы. Все: трудовая книжка, военный билет, диплом, свидетельство о рождении, профсоюзный билет с нелепой фотографией. Более того, она привезла их сюда, как привозила каждый раз, надеясь на чудо. А когда чудо свершилось, она оказалась не готова к нему.

Алина внимательно посмотрела в глаза Саши и увидела в них столько горечи, боли и отчаяния, что почувствовала: она теряет контроль над собой. Ей захотелось, забыв и простив все, провести рукой по его седым волосам (видать, несладко жилось с мадам!) и спросить, как раньше: «Скажи, милый, что-то не так?» А вместо этого она кивнула: да, целы. И пошла в спальню за документами.
Саша наклонился над столом и, сам не зная, почему, раскрыл синюю школьную тетрадь:

« Где же ты, любимый мой, единственный?
   Как ты мог исчезнуть без следа?...»
 
- прочел он и испуганно закрыл тетрадь. Это были стихи Алины, стихи о нем. Значит, все эти годы она любила его? Значит, равнодушный голос, безразличие на лице – только маска? Чувствуя, что не в силах справиться с собой, Саша, взяв документы из рук жены,  пошел к выходу, бросив:
- До завтра!

Захлопнув входную дверь, Александр Михайлович едва перевел дух. Бешено стучало радостное сердце: лю-бит, лю-бит! А руки бережно скручивали трубочкой синюю ученическую тетрадь. Завтра он найдет способ зайти в квартиру и незаметно положить тетрадку, а сегодня… Сегодня бумага скажет ему то, чего он никогда, возможно, не услышит от самой Алины.

Спустившись по ступенькам вниз, Александр направился к стоянке, где стояла его машина. Сев за руль, он не сразу поехал от дома, какое-то время сидел, успокаиваясь. Но волнение, вызванное встречей с женой, все усиливалось. Тогда он достал из бардачка таблетки, высыпал на ладонь две из них и проглотил одну за другой. Положив голову на руль, замер.

А перед глазами стояла жена, большеглазая, тоненькая, словно и не было этих страшных восьми лет разлуки. Она совсем не изменилась, его Алина, Аленька… Вот только волосы заметно поседели. Ну, что такое волосы? Их можно покрасить, и седина исчезнет.

Ах, как ему хотелось вернуться, взять жену на руки и кружить, кружить по комнате! А вместо этого он сидел в машине, обхватив руль и успокаивая разбушевавшееся сердце.

Сегодня он не сумел ничего рассказать Алине, но это сегодня… Разве он надеялся, что первая встреча с женой после стольких лет разлуки принесет ему облегчение? Пожалуй, нет. Но он все равно постарается ускорить объяснение.
Оно будет таким нелегким…

Александр не знал, куда он поедет сейчас: к сестре ли, у которой теперь, после смерти последнего мужа, живет мать, к брату ли, в зависти к которому обвинила его Алина. Но он твердо знал: к своей новой подруге, с которой познакомился несколько дней назад, он не поедет никогда!

Саша не сомневался, что Алина все поймет и простит: судьба и так наказала его за ветреность. Простит за прошлое, лишь бы не узнала о его последней связи. В сестре и матери он был уверен, а брат и его жена ничего не знали об этом приключении Александра.

Выехав на шоссе, серая «девятка» помчалась к переезду и, свернув направо, поехала к жилмассиву «Комсомолец», где теперь, разменяв двухкомнатную квартиру на трехкомнатную, жила сестра Нина с матерью.

За ужином сестра, наливая чай, сказала:
-  Шурик, совсем забыла. Звонила твоя мадам, искала тебя.
-  Забудь о ней, словно ее никогда и не было.
-  Что-то случилось? – вступила в разговор мать. – Женщина-то ведь хорошая. Опять же – медсестра. Ты бы подумал, сынок.
-  Нечего думать, - и счастливо улыбнулся. – Я с Алиной виделся, мама! Она совсем не изменилась.
-  Тогда почему ты здесь? – после некоторого молчания спросила мать.
-  Неужели ты не понимаешь, мама?
-  А что тут понимать?! Ты вернулся живым из ада, да еще с такими деньгами, а она нос воротит! – негодовала старая женщина, так и не сумевшая полюбить невестку-кацапку.

 А после похорон Саши, - они думали все, что хоронят его останки, - Алина ни разу не заехала к ним, не спросила, как живут свекровь и золовка, ни разу не предложила свою помощь, а ведь она живет в деревне, у нее мясо по двору бегает! А они тут, в городе, бедовали. О мясе совсем забыли.

– И нечего к ней было ездить! Нашел женщину и живи с ней. Алина… Алина нам кружки молока сроду не привезла, а ведь у нее своя корова.
 - Хватит, мама! – резко прервал мать Александр. – Хватит! Ты мне лучше скажи, а как вы все эти годы помогали Алине и моим детям?

Мать и сестра смущенно промолчали. Первой заговорила мать:

-  Чем мы ей могли помочь? Мы сами голодовали…
-  И потом она ведь уехала в деревню, а там все свое, - оправдывалась Нина, которая всегда работала в торговле и не нуждалась ни в чем.

Впервые после возвращения заговорил об Алине Саша, заговорил, требуя объяснений у сестры и матери, спрашивая о том, что беспокоило, что мешало жить, о том, чего не говорили, не хотели говорить ему мать и сестра, наивно полагая, что былое быльем поросло и забылось. Они очень радовались, когда Шурику стала звонить женщина, и всячески откладывали разговор о семье Саши. Иногда сестра роняла фразу, что, де-скать, прошло столько лет, ни одна женщина этого не выдержит. Вышла, поди, жена замуж, вот и не стала к ним заезжать.

Молча смотрел Саша на родных людей и не понимал их. Он больше ничего не сказал матери и сестре, а молча ушел в отведенную ему комнату. Сев к столу, раскрыл синюю школьную тетрадь и с головой ушел в стихи-плачи, стихи-откровения, выстраданные Алиной. Читая, он видел ее глаза, слышал ее голос:

Как мало пройдено дорог,
Как много сделано ошибок.
Перешагнув за наш порог,
Ты мне забыл сказать спасибо
Я не виню тебя. Отнюдь.
Насильно сердцу мил не      
Будешь…

Глаза Саши застилали слезы, он их смахивал, продолжая читать, а все его существо кричало, обращаясь к Алине: «Прости! Прости! Прости, если сможешь…» А стихи молотками стучали в сердце, в мозг, кричали во весь голос:
 
Работа, работа, работа,
Работа во многих местах.
Работа до черного пота,
Работа до боли в глазах.
Усталость, слепая усталость
Когда твою душу мутит.
И сил уж совсем не осталось,
Но надо до края дойти…

Перевернув последнюю страницу, Александр закрыл лицо руками. От любви, нежности, жалости к жене сжималось сердце. Эта тетрадь и вправду рассказала все, что так мучило его все эти годы. Он подошел к окну и открыл форточку, он задыхался. Ему захотелось выскочить на улицу и через весь город бежать к жене, упасть перед ней на колени и повторять одно и то же слово: «Прости…»

Лихорадочно пошарив в кармане брюк, нашел таблетки, проглотил две из них. Там, в реабилитационном центре, врач сказал ему, что эти таблетки всегда должны быть под рукой. И с тех пор в любом кармане всегда лежала упаковка необходимого лекарства, которое поддерживало работу его исстрадавшегося сердца.

Когда бой молотков утих, Саша достал пачку «Мальборо» и с наслаждением затянулся. Он понимал, что в эту ночь ему не уснуть. Всю ночь он будет ходить по комнате и думать, думать, думать…

Заговорить с Алиной о прошлом он пока не сможет: она должна поверить в то, что Саша жив, что это не сон. А это значит, что ее зарубцевавшиеся раны опять станут кровоточить, болеть. Значит, говорить с ней о прошлом надо будет еще нескоро.

Алина тоже не спала в эту ночь. Она ходила по квартире, листала семейные альбомы и пыталась осмыслить все происходящее. Иногда ей все казалось сном, тогда она подходила к столу, трогала зеленые пятидесятидолларовые купюры…

Он жив! Эта мысль переполняла женщину радостью, даже счастьем. Но радость переплеталась с горьким отчаянием: он жив, но он чужой! У него другая женщина, ради которой он бросил ее; женщина,  знакомая с его родней; женщина, жившая с ним все эти годы…

Нет, не думать о нем, забыть!

«Господи! – молилась Алина. – Господи! Благодарю тебя, что не взял его жизнь! Но мне так тяжело, Господи, так тяжело. Дай мне сил вынести и это испытание и не сломаться. Помоги мне, Господи!»

Она заснула только под утро. Свернувшись калачиком, подложив руку под голову, Алина спала на диване без подушки и одеяла, спала, всхлипывая, как маленький обиженный ребенок, которого опять несправедливо наказала жизнь.

Разбудил ее осторожный стук в дверь. Открыв глаза, Алина посмотрела вокруг, постепенно вспоминая, что она в своей городской квартире.

Стук повторился. Это соседка! Не зашла вчера, надо сегодня заглянуть пораньше. Но открывать не хотелось. «Меня нет дома!» - мелькнула спасительная мысль. На цыпочках, словно ее могли услышать, пробралась в спальню, сняла халат, под которым ничего больше не было, и легла в приготовленную с вечера кровать, вытянув затекшие от неудобного лежания на диване ноги.

Ощутив всем телом приятную пахучую свежесть постельного белья (она всегда перекладывала постиранные и выглаженные вещи кусочками немецкого мыла), устроилась поудобнее и закрыла глаза. Так и не вспомнив толком события вчерашнего вечера, Алина заснула.

Александр тоже не спал всю ночь и рано утром, побрившись и почистив зубы, надел  светлый, крупной вязки пуловер, на цыпочках, чтобы не разбудить мать и сестру, прошел в прихожую, где висела его "косуха" со множеством карманов и молний, снял ее и вышел, тихонько закрыв за соборй дверь.

Он торопился к жене, зная ее привычку вставать очень рано. Было ясно, что приехала Алина по делу, но какое это дело и когда его надо делать (скорее всего, с утра), Александр не знал, поэтому и решил заехать пораньше, чтоб отвезти ее на рынок за покупками.

Так хотелось увидеть Алину в красивой модной одежде, хотелось накупить ей всего, чего она не могла позволить себе, перебиваясь кое-как, страдая от безденежья: ведь зарплату все эти годы не платили, и как они там жили все это время, известно только Господу Богу.

Он был у дверей некогда своей квартиры около семи часов утра. Звонить не стал, боясь, что резкий звонок напугает жену, поэтому тихонько постучал в дверь один раз, потом второй.

В квартире была тишина. «Неужели уехала уже? Но ведь еще совсем рано!» - подумал, открыв дверь своим ключом (какое счастье, что жена так и не сменила замок!), и вошел в прихожую.

Тихо. Сняв обувь, открыл дверь в зал  и положил унесенную вчера тетрадь (интересно, заметила ли Алина ее исчезновение?) на прежнее место.

Дверь в спальню была приоткрыта, и он увидел спящую жену. Осторожно, чтоб не разбудить ее, вошел и долго смотрел на такое родное, такое любимое лицо спящей перед ним женщины, которую он столько раз заставлял страдать, то беспричинно ревнуя, то изменяя ей. И только там, среди этих головорезов, понял Александр, каким сокровищем, подаренным ему судьбой, он владеет. Именно там он поклялся, что, если вернется живым и здоровым, он волосу с головы Алины не даст упасть.

А потом знакомство с новой подругой…

Понятно, что столько лет воздержания… Он уже думал, что его мужская плоть погибла, что - как мужик - он будет годен только для тяжелой работы, и боялся этого. Медсестра Зиночка – это случайный эпизод в его жизни – доказала ему, что это не так, что сексуально он силен, как прежде.

Глядя сейчас на спящую  Алину, Саша почувствовал тонкое покалывание и все возрастающую дрожь во всем теле. Он мгновенно вспомнил ее ласки, нежные упругие груди с розовыми сосками, которые всегда заводили его, едва он касался их руками, а уж если целовал …

Боясь не справиться с собой и этим только оттолкнуть жену,  выскочил из спальни.
Прижавшись лбом к холодному кафелю кухни, постепенно остыл и, вернувшись в зал,   уселся в кресло в ожидании, когда Алина проснется.

Он сидел, сперва перечитывая стихи в школьной тетрадке, потом пересел на диван и, подложив под голову кулак, стал дремать,  поминутно открывая глаза, чтобы не заснуть. Но бессонная ночь, возбуждение от встречи с женой, мирное тиканье старого будильника сделали свое дело. Саша заснул.
 
Солнце уже довольно высоко поднялось над крышами девятиэтажных  домов. Его веселые лучи скользнули по хрупкому ледку, которым затянулись за ночь лужи на мокром, скользком сейчас асфальте, играли в стеклах окон стоящих напротив пятиэтажек, проникая в квартиры через портьерную ткань.

Медленно двигаясь по комнате, солнечный лучик коснулся сначала подбородка спящей женщины, пощекотал ее нос и начал весело выплясывать на ресницах ее глаз. Ресницы дрогнули и взлетели вверх. Алина проснулась и какое-то время лежала,  блаженно щурясь от проникшего в комнату солнца. Потом подняла голову, взглянула на будильник:  одиннадцать  тридцать пять. Проспала! Застегивая на ходу халат, поспешила в ванную умываться. Уже почистив зубы и умывшись, вспомнила прошлый вечер. Выйдя из ванной в прихожую, увидела на коврике у двери коричневые, хорошей кожи мужские ботинки.

Думая, что еще спит, подняла их левой рукой, правой придерживая дверь ванной,  и внимательно оглядела: «Аветрил». Чьи это ботинки?» Не выпуская  из рук обувь,  вошла в зал. На журнальном столе лежала стопка зеленых купюр, чуть прикрытых школьной «двухкопеечной» тетрадью со стихами ее вдовьего периода. «Почему тетрадка лежит на баксах? - мелькнула мысль. - Я ее вчера не брала. Значит,  это …»

Она повернулась: на диване,  обняв маленькую, сшитую для Насти подушечку, спал Саша.

Не выпускаю из рук  ботинок, Алина опустилась в кресло.

Лицо мужа было спокойным, спокойным, но чужим, абсолютно незнакомым. Борода и усы делали его похожим на Чехова. Алина про себя усмехнулась: она разглядывала Сашу,  словно это  был  музейный экспонат,  а не человек, которого любила, которого все эти годы, не признаваясь себе самой, ждала.


Зазвонил телефон, заставив вздрогнуть Алину. Звонок разбудил и  Сашу. Он сел и увидел перед собой жену.

-  Доброе утро, солнышко! Прости, я, кажется, заснул.
-  Ты, - она помолчала, - давно тут… спишь?

Телефон зазвонил снова, и вопрос Алины остался без ответа.

-  Не поднимай трубку, - попросил Саша. - Пожалуйста, не поднимай, – он направился к аппарату.
-  Нет, почему же? Может, это Захарова или соседка, – она подняла трубку. – Да? Слушаю вас, - а сама не спускала глаз с мужа.  Он, конечно, знал, по крайней мере, догадывался, что звонит, разыскивая его, медсестра Зиночка. – Да, это квартира Озеровых. Нет, это не Нина. А кто вам-то нужен?... Да, он здесь, – и протянула трубку Саше, горько усмехнувшись. – Это тебя.

Алина направилась к спальне и тут увидела, что по-прежнему держит ботинки мужа. Открыв дверь в прихожую,  брезгливо, словно стряхнула с руки паука или мерзкую бородавчатую жабу, бросила их к входной двери. Это не осталось не замеченным Сашей.

Он говорил по телефону тихо, но очень настойчиво. Слов она не разобрала, но по тону его голоса поняла, что звонок  этот был ему неприятен.

Алина уже оделась, когда в спальню постучал муж.

- Ты готова? – словно и не было телефонного звонка, словно его не разыскивала женщина, спросил он. – Сейчас мы поедем на рынок, и ты сможешь купить, что  захочешь, себе и детям.

Сложив руки на груди, смотрела Алина в окно и даже не повернулась на голос мужа.
Напротив их дома, по четной стороне улицы,  высились девятиэтажки. Они были построены недавно, современные красивые дома с большими и удобными комнатами, не то что их «хрущевка». Но она все равно любила свою квартиру, любила трепетно и нежно, словно строила ее своими руками. Тут она  была счастлива,  тут родились ее дети,  сюда же вернулся теперь ее Саша. Нет, она обманывала себя и понимала: да, Саша вернулся, но был он давно не «ее».

Алина слышала слова мужа, и, странное дело, звонок незнакомой женщины помог ей принять решение. Повернувшись к Саше, она внимательно поглядела ему в глаза и ответила спокойно и просто:

-  Хорошо.

Муж, видимо, ожидал  упреков, усмешек,  категоричного «Нет!». Но ничего этого не было,  и он даже растерялся немного, потому что приготовился уже ее  убедить, подыскивая необходимые слова.

Алина заметила реакцию Саши на свое  согласие и улыбнулась: правильно ответила, спокойно и равнодушно. Пусть не думает, что ее задел этот звонок.

Но он ее так задел! И опять, словно лампочка включилась где-то  далеко, освещая темные, почти забытые  закоулки ее прошлого, мелькнула мысль: «горбатого могила исправит».

-  Ну, что же, с дохлой овцы хоть шерсти клок!
 Усмехнувшись, она пошла одеваться.
-  Это ты о чем? – Саша совсем не узнавал жену.

Появилась в ней деревенская практичность, расчетливость, совсем исчез восторженный романтизм, пропали золотые искорки из глаз. Алина стала совсем другой, и это надо было понять и принять, а он не знал, сможет ли.

-  Да так. Не обращай внимания.
-  Подожди. Пойди сюда, - Саша подвел ее к окну и достал маленькую коробочку. – Вот, посмотри, купил для Насти, да боюсь, не маловато ли.

На красной бархатной подушечке лежало маленькое колечко. Но какое! Золотая русалка, свернувшись, держала в руках по голубому камешку.
-  Семнадцатый размер, – и робко спросил. – Она по-прежнему играет на пианино?
-  Играет, конечно. Больше, чем тут играла… А ты откуда знаешь? Ах, да, родственнички... , - и добавила. - Красивое колечко. И ей впору будет. У Насти тонкие пальчики.
-  Ну, слава Богу! – Саша суетливо открыл дверь, пропуская жену. В голосе его трепетали и радость, и  тревога одновременно. – А какая она теперь, Настя? Маленькая или высокая? А Димка?

И попросил:

- Расскажи о них, Аленька, пожалуйста, расскажи.
- Зачем это тебе? – Алина пожала плечами. – Ведь столько лет  ты не вспоминал о них. Что это сейчас тебя прорвало?
-  Вспоминал, - захлопнув дверь машины, ответил Саша. – Вспоминал... Ведь если б  не мысли о них, о тебе, если б не желание увидеть вас, не знаю, сумел бы я выжить. Наверное, нет.
- Не надо начинать сначала наш вчерашний разговор, - попросила Алина. – Это  ни к чему не приведет. А дети… Как я скажу тебе, какие они? Нормальные, как у всех.
 
 И замолчала.

До рынка ехали молча. Не разговаривали и там.
 
Алина переходила от одной торговой палатки к другой,  прицениваясь, спрашивая размеры.  Муж сопровождал ее, стоя чуть поодаль, не мешая  и не торопя, как  было много лет назад.

Наконец, когда было все обойдено и просмотрено, Алина стала выбирать вещи. Сначала торговцы не удостаивали ее вниманием, презрительно смерив взглядом ее серое скромное пальто и видавшие виды купленные еще до отъезда в деревню сапоги,  и не сразу подходили к ней. Но когда женщина стала выбирать ту или иную вещь, продавцы поняли, что перед ними настоящий покупатель с хорошим вкусом и тонким чувством моды.

Еще при первом «обходе» рынка Саша купил  большую черную сумку,  и Алина поблагодарила его взглядом за  внимательность. Теперь в эту сумку складывались джинсовые вещи для сына и дочери, свитера и блузки,  обувь,  футболки.

-  На какую сумму я могу рассчитывать? – спросила Алина, когда они только входили в ворота рынка.
-  На любую, - спокойно ответил муж.

Когда для детей все было куплено, Алина направилась было к выходу.

-  Ты куда? – удивился Саша. – А о себе ты опять забыла?
-  Нет, не забыла,  но я истратила так много твоих денег, что …
-  Вот что, моя хорошая, пока ты покупала вещи детям, я молчал. А теперь я буду покупать для тебя. Идем!

Первое, что купил Александр жене – дорогое черное пальто. Оно было сшито словно на Алину, подчеркивая стройную фигуру, и совершенно преобразило ее. Потом купили белые, на высоком каблуке, осенние сапожки. Всю жизнь мечтала она о таких. Но по молодости не могла достать – они продавались только в валютных магазинах – потом уже просто не было денег. Белую сумку из мягкой лакированной кожи  и длинный, белый, в черных горохах, шарф Саша выбирал сам.

- Старые вещи давай выбросим в мусорный контейнер, -  любуясь женой, предложил он.  – Зачем они тебе?
- Нет, - покачала головой Алина. – Может,  пригодятся еще. Пусть дома будут. Мало ли что …
-  Ну, ладно, - засмеялся он. - А теперь иди, выбирай себе белье. Туда я с тобой не пойду.

Он знал,  как любила Алина красивое нижнее белье, и дал ей возможность выбрать  из этого бело-голубого, красно-розового перелива струящегося шелка, гипюра то, что приглянется ей  для себя и для  дочери.

А сам пошел с сумкой, полной новых вещей, и пакетом со старой одеждой и сапогами жены к машине. Саша был просто счастлив, что доставил Алине удовольствие купить столько красивых вещей. Но более счастлив оттого, что опять, как когда-то  в молодости, ходил за покупками с женой.

«А еще говорят, что не вещи красят человека. Еще как красят!» - и оглядывался на преображенную женщину, стоящую у палатки со всякими женскими штучками.

До самого дома Саша Алину не довез. Он остановился около автостоянки и, выйдя из машины, помог жене вытащить сумку.

-  Прости, но отсюда тебе придется идти одной. Там у подъезда теперь полно бабушек, а я не могу встречаться ни с кем. Я ведь пока еще покойник или – никто, понимаешь?

Алина все понимала, но ей так хотелось, чтоб все стало по-прежнему, как раньше! Однако она знала и другое: пройдет еще немало времени, прежде чем Саша вновь обретет свое имя. Сколько инстанций ему придется пройти для этого? И усмехнулась (похоже, усмешка становилась теперь ее постоянной спутницей)  «добрые» люди помогут ему, как помогали все эти годы жить без собственных документов.

-  Не тяжело?

Саша ласково смотрел на жену.

- Ничего. Своя ноша не тянет. Ну, прощай. И спасибо тебе. Давно я не испытывала радости… покупать красивые дорогие вещи.

И пошла к тротуару, стуча каблучками только что купленных сапожек. Она не оглянулась ни разу.

 Саша, сидя в машине, провожал глазами фигуру жены и не знал, что ждет его завтра.

Алину еще не видел никто из соседей,  и поэтому, когда она подходила к дому с большой  черной сумкой, стоящие  у подъезда женщины (Александр был прав: их было действительно несколько человек) решили, что она только что приехала.

- Ой, Алечка, здравствуй, дорогая!

Тетя Маша с  третьего этажа улыбалась, щуря свои маленькие, всегда злые глазки. Была она по-прежнему худой и длинной, по-прежнему, наверное, завистливой. Она была из тех, кто считал, что чужой калач завсегда слаще. Её притворная улыбка была неприятна Алине, но она умела говорить с разными людьми.

- Хорошо выглядишь, дорогая. Замуж не вышла?

- Здравствуйте, - поставив сумку, поздоровалась со всеми Алина. – Нет, тетя Маша, замуж не вышла. Не берут, - развела руками.

Женщины заговорили разом, перебивая друг друга, спрашивая о детях,  о ценах и откровенно завидуя Алине, у которой в деревне было свое хозяйство, а значит, молоко, мясо, яйца и овощи она не покупала.

Такова уж  человеческая натура – завидовать. Казалось бы, разве можно завидовать молодой женщине, оставшейся в годы этой страшной «перестройки» одной, без мужа,  пропавшего без вести, оплакиваемого столько лет? Женщине, которая в полуистлевшем трупе признала останки своего Саши и похоронила их, а потом терзалась сомнениями, он ли это? Женщине, которая,  бросив городскую  жизнь, уехала в  деревню, чтобы не погибнуть самой и поднять,  поставить на ноги детей,  забыв о своих привычках и способностях?

Все эти годы у нее была одна задача и одно стремление: выжить, выдержать, выстоять, не сломаться! Пожалуй, за долгие годы своего  вдовьего одиночества она только сегодня вспомнила, что она – женщина,  что она еще не старуха и что ей хочется жить и быть красивой и желанной. Ей помог об этом вспомнить Саша, Саша, которого все соседи и знакомые  считали похороненным на Октябрьском кладбище.
 
Алина слушала и не слышала их. Она что-то отвечала,  что-то рассказывала, а ей хотелось поскорей подняться в свою квартиру и остаться одной.

- Аля, пойдем-ка к тебе. У меня разговор есть, - взяла ее под руку баба Тоня.
 
Попрощавшись с соседками, Алина подняла сумку и вошла в подъезд. Баба Тоня жила над ней, и Алина поняла, что она хочет рассказать ей о том, чего  не должны слышать другие.

-  Не, доню, к тебе я не пиду, – баба Тоня говорила на русско-украинском наречии.-  Слухай, Аля, тут у тебя кто-то живет.
-  Как – живет? - не сразу поняла Алина.
-  Иногда ночью я слышу то кашель, то будто кто-то ходит, то вода в ванной шумит. У тебя ничего не пропало?
-  Да, вроде, нет. Я, правда, не смотрела.
- Ты вчера как приехала, я аж испугалась: ну, думаю, что если ты заснешь, а он явится, еще убьет. Бис его знает, що воно такэ.
- Не явится. Я ведь на внутренний замок закрываюсь. Его можно только с дверью взломать.
-  Ну, ладно. Если что, стучи по батарее.

Пожелав Алине всего доброго, баба Тоня стала тяжело подниматься по лестнице. «Сдала баба Тоня, сильно сдала», - открывая дверь, думала Алина.

Через несколько лет баба Тоня умрет в тяжелых муках. Сперва ей отрежут ступни ног: так врачи постараются спасти ее жизнь, угрозой которой станет всегда мучивший женщину диабет. Оставшись без ног, баба Тоня будет все время находиться в запертой квартире. Дочь, живущая через дорогу со своей семьей, поначалу часто навещающая привезенную из больницы мать, за что-то поссорится с ней и станет присылать с пакетиком еды внука или внучку бабы Тони. Со временем эти посещения больной матери и бабушки станут все реже. А перед смертью, месяца два-три старая больная женщина день и ночь будет кричать от невыносимой боли, смешанной с горечью и обидой брошенной на произвол судьбы умирающей матери…
 
Поставив тяжелую сумку у кресла в зале, Алина вернулась в прихожую и остановилась у трельяжа, разглядывая себя со всех сторон. Она очень нравилась себе в новом наряде. Шарф, умело выбранный Сашей, подчеркивал моложавость ее лица. «Надо купить помаду, ярко-красную, - подумала Алина. – И  я буду еще очень даже ничего!»
 
Ах, как хотелось быть молодой и красивой!

Усевшись прямо на трельяж, она подняла одну за другой ноги, рассматривая белые изящные сапожки.

Зазвонил телефон. Не дожидаясь второго звонка, подняла трубку. «Это Саша», - мелькнула мысль, вызвав тихую приятную улыбку.

-   Слушаю вас.

Алина ошиблась. Трубка заговорила женским голосом, голосом женщины, звонившей утром.

-   Это квартира Озеровых?
-   Да! – с возрастающим негодованием и возмущением ответила хозяйка.

Какое-то время трубка молчала.

- Слушай, женщина, - визгливо произнесли на другом конце провода. - Я не знаю, кто ты и что делаешь в квартире Шурика, но хочу, чтоб ты знала: я его сделала для себя, поняла? Ты не знаешь, каким он попал в мои руки, и я не собираюсь отдавать его первой встречной!

Звонившая продолжала визжать, выкрикивая что-то, но Алина уже ничего не слышала. Положив трубку на колени, она смотрела перед собой пустыми, ничего не видящими глазами. Радостное, приподнятое настроение сразу исчезло, душу обволокло липким тяжелым туманом.

Положив все еще кричащую трубку на рычаг, Алина машинально сняла пальто и шарф, расстегнула сапоги.

Набрав номер телефона, долго ждала, пока ей ответят.

-  Алло, Наташа? Здравствуйте! – заговорила она с почтальоном. – Это Озерова, из одиннадцатого дома… Да, вчера приехала… Хорошо. Подходите, я жду. Уезжаю? Сегодня. Ну, я не прощаюсь.

Ей хотелось уйти, поскорее убежать прочь из квартиры, скорее попасть в свой деревенский дом, к детям. Это был единственный уголок на земле, где ее ждали и любили.

- Сейчас придет Наташа, принесет пенсию за восемь месяцев на Настю, и я уеду отсюда, уеду навсегда! – сказала женщина своему отражению в зеркале. – Какими же мудрыми были наши предки, придумавшие пословицу «Горбатого могила исправит»! И я убеждаюсь в этом снова и снова…

Когда пришла почтальонка, чайник уже вскипел. Порезав домашнюю колбасу и сыр, Алина Сергеевна пригласила гостью к столу. После выпитого чая женщины прошли в зал, чтобы заняться делом.

- Ой, Алина Сергеевна, вы накупили столько красивых вещей… Это ваше пальто? – разглядывая ткань, Наташа провела рукой по рукаву висящего на двери пальто. – Дорогое пальто, очень красивое. Разбогатели, видно. Слава Богу, хоть тут вам повезло.
-  Нет, Наташа, не разбогатела, - устало ответила хозяйка. -  Это все не мое.
-  Как? – не поняла гостья, но Алина Сергеевна объяснять ничего не стала.
 
Поблагодарив почтальонку, она протянула ей десять гривен, и Наташа откланялась. Она всегда получала от Озеровой десятку за то, что собирала пенсию на дочь за несколько месяцев и потом, по приезде, отдавала Алине Сергеевне всю сумму. Это было нетрудно Наташе и хорошо Алине: не надо было разыскивать деньги, приехав за  пенсией через несколько месяцев.

Вытащив из пакета свое старое серенькое пальто, изрядно измятое, она включила утюг. Расстелив пальто на гладильной доске, решила освободить карманы, чтоб их содержимое не мешало глажке, и вытащила деньги, сложенные в маленькую трубочку. Сто двадцать рублей… Те самые, которые она отдала за проезд старому седому проводнику, которого звали Федором Павловичем…

В дверь постучали. Пришла соседка.
-  Ой, Алечка, - всплеснула она руками. – Можно посмотреть? – а сама уже вытаскивала из сумки купленные на рынке вещи и, раскладывая их на столе, диване, креслах, не переставала ахать:
-  Это где же ты столько денег взяла? – в голосе соседки звучала плохо скрытая зависть.
-  А я их печатаю. Сколько надо, столько и напечатаю, - не сдержавшись, произнесла Алина. – Извини, Люся, я спешу. Надо в сберкассу и в гастроном. Я ведь уезжаю. Зайди попозже, хорошо?

Закрыв за Люсей дверь, Алина оделась и вышла.

Домой она вернулась нескоро. Сначала постояла в валютном отделе сберкассы (меняла гривны на рубли), потом зашла в книжный магазин и только после этого отправилась в гастроном за покупками. Теперь она была богатой: за квартиру платить  было не нужно,  и стало возможным  набрать  полную сумку городской всякой всячины.

Упаковав вещи, села на диван. Голова гудела, ныло опять разболевшееся сердце. Она не помнила слов звонившей женщины, но в  ушах все  еще звенел ее визгливый голос.
«Из разбитой чашки воды не попить», - вздохнула и тут же встала с дивана.

-  Надо ехать, и немедленно. Лучше на вокзале посижу.

Одевшись, окинула прощальным взглядом квартиру, провела рукой по корешкам книг, ласково прикоснулась к Настиным куклам, Мишкам, зайчикам, в печальном ожидании замершим на кровати дочери, и пошла к двери.

Она уходила отсюда навсегда.

Взяв билет на поезд «Полтава-Харьков», который отправлялся с ее станции в девятнадцать часов тридцать минут, Алина подошла к окну.

 Вечерело. Темные тучи затянули небо, готовое пролиться сильным, холодным дождем. Она повернулась. Людей на вокзале было немного, да и те уезжали на идущих одна за другой электричках. Посмотрела на часы: семь.

Александр вернулся в квартиру сестры после шести вечера. Он задержался в банке, устал, но настроение было приподнятое.
 
Приняв душ и побрившись, пошел одеваться, чтобы поехать к Алине «при полном параде». Сегодня он заставит жену выслушать его. От одной мысли увидеть ее, быть рядом, слышать такой  любимый голос, возможно, коснуться губами ее мягких волос  его охватила дрожь.
 
Застегивая рубашку, услышал Саша звонок  в дверь.

-  Ой, Зиночка, - щелкнув замком, заворковала мать. - Промокла, небось? Давай помогу тебе, - и зашуршала бумагой, принимая пакет и коробку с тортом. Потом постучала к сыну.
-  Шурик, - промурлыкала она,  - скорее! Зиночка пришла, сейчас  чай пить  будем.
-  Она пришла не  ко мне, - равнодушно ответил Саша. - Так что развлекайте ее сами.
-  Нет, я пришла именно к тебе, - вошла в его комнату  белокурая Зиночка и улыбнулась. – Именно к тебе.
-  Да? А разве я тебе ничего не объяснил или ты не поняла?
-  Глупости это и блажь. Выброси все из головы и забудь о ней …
-  Ты что, в самом деле ничего не поняла? Не поняла, что у меня есть жена и дети,  не поняла, что между нами – мной и тобой – ничего бы не было, если б я только знал, что она по-прежнему любит и ждет меня?! Если ты действительно этого не поняла, это уже твои проблемы. А сейчас пропусти меня,  - он отодвинув ее от двери. - Я спешу.
-  Зря спешишь, - улыбнулась Зиночка. - Я сегодня поговорила с твоей «супружницей», объяснила ей, что к чему…

Повернувшись лицом к назойливой медсестре, Александр смотрел на нее так, словно перед ним стояла не красивая женщина, а сам сатана. В голове лихорадочно крутились обрывки мыслей.

Наконец, Саша взглянул на часы и подбежал к телефону. Набрал номер и долго ждал. Но  к телефону никто не подошел. Почуяв беду, сорвал с вешалки куртку, схватил ключи и выбежал из квартиры. Ожидая лифт, услышал за спиной слова стоящей у дверей Зиночки:

-  Каждый борется за счастье по-своему, дорогой…

Саша мчался на вокзал на бешеной скорости. Зная характер жены и язык своей новой подруги, он был абсолютно уверен, что Алина уже на вокзале. Обычно они уезжали ночным поездом «Новороссийск – Ленинград», но сегодня Алина не будет дожидаться ночи.

По крыше машины барабанил дождь, беспрерывно мелькали по стеклам «дворники». Было темно, холодно, неуютно как на улице, так и в его душе.

Бросив машину у дверей вокзала, Саша пробежался по залу ожидания. Алины не было.
- Пассажирский поезд «Полтава-Харьков» отправляется от второй платформы, - услышал он голос диктора и выскочил на перрон.

Мимо него медленно проплывали вагоны поезда с залитыми дождем мутными стеклами. У одного из окон стояла женщина. Прижавшись лбом к стеклу, она пристально смотрела на перрон, словно искала кого-то глазами. По ее лицу тонкими струйками текли слезы. А может, это дождевые капли (дождинки, как называла их Алина) ручейками сбегали по большому оконному стеклу?

Давно, мигнув огнями, скрылся за поворотом последний вагон, а Саша все стоял и смотрел вслед поезду, уносившему в хлипкую темноту ночи его самую любимую женщину. Он промок, рубашка прилипла к телу, стыла изуродованная чеченским мальчишкой нога...

Медленно, заметно прихрамывая, Александр пошел к машине. И, открыв дверь, он не сразу ощутил тепло салона.

В висках стучало так, что казалось, тысячи молотков забивают в голову длинные, острые, словно иголки, гвозди. В таком состоянии ехать нельзя, надо было подождать, успокоиться.

Открыв бардачок, хозяин машины достал дрожащей рукой свои "повседневные" таблетки и две из них бросил в рот. Постепенно бой молотков в висках затихал, сознание светлело.
 
Проехавшая мимо машина ослепила его, и свет ее фар словно выхватил из тайников памяти то, что он так и не смог рассказать уносимой в ночь пассажирским поездом жене, встречи с которой он так ждал и так ее боялся…