Испытание жизнью. Книга 2. Пленники

 
А сознание, как экран телевизора, стало рисовать картины недавнего прошлого.
Проводив жену и детей в деревню, Александр испытал настоящее облегчение. Он наслаждался полным одиночеством. Настроение было отличное, и муж Алины решил идти с вокзала пешком.

А вокруг шумела весна. Вернувшиеся с юга грачи шумно переругивались на ветках еще голых тополей и каштанов, отстраивая свои и захватывая чужие гнезда. Вдоль тротуара тянулись, словно облитые молоком, абрикосы, источая нежный сладковатый запах, на который слетались уже проснувшиеся насекомые. Темно-коричневые ветки абрикос, на которых не было листьев, были унизаны бело-розовыми цветами с тонкими мягкими лепестками.

Было раннее утро. Яркое солнце сонно поднималось над крышами домов, золотя их стены, растущие рядом деревья веселым желтоватым цветом. По шоссе пролетали редкие машины, один за другим промчались усатые троллейбусы, и Александр пошел к автобусной остановке, не глядя по сторонам.

Серый, блестящий автомобиль едва не сбил его: резко завизжали тормоза, и машина остановилась.

За рулем сидела ярко накрашенная блондинка лет двадцати восьми. Несколько секунд водитель и пешеход смотрели друг на друга. Потом белая рука с длинными ярко-красными ногтями плавно скользнула к дверце, распахнув ее.

Домой Александр в тот день не попал. Его новая подруга (ее звали Элеонорой) увезла Алекса к себе в гостиницу. Какая это была роскошная женщина! Он почувствовал себя мальчишкой, которому море по колено. Словно в его сердце и не было горечи, обид, словно жизнь повернулась к нему другой, лучшей своей стороной!
Он вновь был спокоен, щедр, нежен. Он опять, как в далекой молодости, готов был любить весь мир.

С Элеонорой Алекс забыл обо всем на свете… На завод он так и не попал, нужда в деньгах отпала сама собой.

Новая подруга Алекса брезгливо собрала всю его одежду в целлофановый мешок и собралась было выбросить ее в мусоропровод, но у него на этот счет было свое соображение. И вскоре все его вещи перекочевали в его пустую теперь квартиру, а он исчез, то есть совсем исчез, растворился, словно его и не было.

Ах, как ему жилось с Элеонорой! Она ничего не жалела для своего нового возлюбленного, ничего не требовала, кроме любви. И он «любил» ее, «любил» так, как никого в своей жизни еще не «любил».
 
С Элеонорой он был настоящим Богом любви, а она знала этому цену.

Через неделю они уехали из родного города Алекса, где у его подруги была целая сеть торговых точек. Уехали в Краснодар, откуда совсем недавно с бригадой товарищей вернулся он сам, привезя немного денег, заработанных у «новых» русских. Часть этих денег он отдал жене, остальные спрятал в художественной книжке, предварительно вырезав ее середину. Много лет спустя Алина найдет эту книжку…

Больше года прошло с тех пор, как Александр Михайлович Озеров исчез из своей квартиры, исчез при очень странных обстоятельствах: все его вещи, вплоть до нижнего белья, остались в квартире, словно он разделся, чтобы принять ванну, и вместе с водой вытек из нее. Его документы, аккуратно сложенные ровной стопкой, лежали в пустом баре. Трижды подавала жена заявление на розыск мужа, и трижды заявление ее пропадало из комнаты номер семь уголовного розыска Калининского района города. Становилось очевидным, что это дело пополнит ряд «глухарей» в «уголовке»…

… Однажды, проснувшись среди ночи, Александр почувствовал, что он дома, в своей квартире. Включил ночник и понял: ошибся. Это была богатая спальня Элеоноры.
С той ночи он стал тосковать. Роскошью своей новой пассии он наелся досыта.

Его тянуло домой, на свою дачу – туда, где он гулял с детьми, с Алиной… Воспоминание о них больно отозвалось во всем его существе. Каждой клеткой своего тела он почувствовал всю тяжесть вины перед ними и понял, что этому нет и не может быть оправдания.

Обида на жену прошла сама собой. Холодность, отчужденность Алины были давно забыты. Перед его мысленным взором стояла восемнадцатилетняя девочка с огромными, темными от горя (она тогда похоронила мать) глазами, а он казался себе, нынешнему, настоящим рыцарем, вставшим на защиту слабого.

От матери - нет, она не одобряла его поступок: «Ну, встречался бы с «этой» потихоньку, а из семьи зачем же было уходить? И, потом, у тебя же дети, сынок, кому они нужны?» - он узнал, что жена ищет его, что она часто приезжает в их город, бывает в угрозыске, где у нее, оказывается, работает не то ученик, не то товарищ, с которым вместе училась в институте…

Милиция его не найдет никогда. Об этом позаботилась Элеонора, которая готова была перевести его из разряда любовника в ранг мужа.

Когда тоска стала особенно невыносимой, Александр решил съездить домой. Сказавшись больным, он не поехал с Элеонорой в торговый центр, где располагался ее офис. Написал записку, что уезжает навестить мать, и, не думая о последствиях, помчался на вокзал.

 …В город свой Александр Михайлович Озеров приехал около восьми вечера. Посидев в одном из баров, хозяйкой которого была его нынешняя подруга, до темноты, вышел на улицу.

Был поздний сентябрьский вечер, но на улице все еще прогуливались люди. Они проходили мимо одиноко стоящего человека, едва ли замечая его. До Александра долетали отдельные слова, смех, шутки парней, ожидающих троллейбус.

 Легкий ветер шуршал опавшей листвой, то чуть приподнимая ее над асфальтом, то плавно опуская на шоссе и бордюры. Иногда редкий лист, сорвавшийся с растущих вдоль дороги деревьев, опускался на голову прохожего или бродившей тут же, у остановки, собаки, и та, почуяв его прикосновение, отскакивала в сторону.

Александр подошел к остановке и сел на краешек скамьи. Подошедший к нему «хорошо поддатый» мужик неопределенного возраста попросил закурить. Угостив его сигаретой, наевшийся любовью досыта мужчина с удовольствием затянулся сам, желая погасить все нарастающее волнение.

Докурив, бросил окурок в стоящую у скамьи урну. Троллейбуса все не было, и остановка опустела. Вытащив опять пачку сигарет, Александр оперся спиной о столб фонаря, вглядываясь в приближающиеся светящиеся огни. Подъехавшая легковая машина остановилась, и из нее, открыв дверь, выглянул мужчина.

-  Эй, дружбан, не подскажешь, как проехать на улицу Шевченко? – с явным кавказским акцентом спросил он.
-  Это на другом конце города! – ответил Александр, а сам обрадовался: «Вот повезло! Это же рядом с моим домом». – Но я могу показать, мне это по дороге. Подвезете?
-  Садись! – в голосе мужчины прозвучала плохо скрытая радость.

Ничего не заподозрив, Саша загасил окурок и сел на заднее сиденье. Мужик, спрашивающий адрес, сел рядом и, словно старый знакомый, стал спрашивать о семье, работе. Набрав скорость, машина помчалась вперед, рассекая темноту ночи ярко горящими фарами.

-  Семьи у меня нет, - соврал Александр. - С работы уволился год назад. Помогаю, кому делать нечего.

И тут же почувствовав укол в шею и повернулся. Последнее, что он увидел, было расплывающееся лицо человека с черной бородой.

…Сознание возвращалось медленно, неохотно. Открыв глаза, Александр долго привыкал к темноте. Вокруг, как ему показалось, было много народу, говорили вполголоса и говорили по-русски. Осознав, что лежит, он хотел приподняться.

-  Хохол, новенький оклемался, - громким шепотом произнес мужской голос.
И сразу над Александром склонилась чья-то голова.

-  Ну, слава Богу! Думали уже, что тебе - каюк.
-  Где это я? – недоуменно спросил  Александр.
-  В  ментовке, - ответил один.
-  В Грозном, - добавил другой голос.
- Где? – ошарашенно переспросил Саша. – В ментовке – согласен. Вчера в баре хорошо посидел, но чтобы в Грозном… Разыгрываете меня?
-  «Вчера»? – вокруг невесело засмеялись. – Нет, брат, вчера утром тебя впихнули сюда, как мешок с говном, так что вычисляй сам, когда ты пил и где.
-  Ничого не кажи, - Александр услышал голос хохла. – Ни о профессии, ни о семье, но главное – о семье. Ты один, нет у тебя ни кола, ни двора.
-  Да что ты шепчешь, - не выдержал Александр. - А главное – почему?
-  Да объясни ты ему, Хохол, - опять невесело произнес кто-то. – Не понимает парень.
- Объяснять нечего, друже. Завтра закуют нас в цепи и вывезут на рынок. И продадут. Кого - кому.
- Как это – продадут? – теперь Новенький (так будут называть Александра все долгие годы его плена) совсем ничего не понимал.

Какая-то жуткая тоска тисками сдавила сердце. Глаза его уже привыкли к темноте. Под самым потолком над дверью было крошечное узкое окно, сквозь которое проникал электрический свет. Комната напоминала камеру, в которой находилось человек двадцать пять – тридцать. Они в основном сидели, прислоняясь к стенам или опираясь друг о друга. Тут были только мужчины от двадцати лет до сорока, и только Хохол – теперь Новенький рассмотрел его – был лет сорока пяти-пятидесяти. Невысокий крепыш с лысиной во всю голову, он сразу понравился Александру.
Ничего больше не спрашивая, Новенький замолчал.

- Браток, курева нет? – обратился к нему кто-то.
- Есть. По крайне мере, было, - Саша ощупал карманы своего серого дорогого пиджака и вытащил изрядно помятую пачку «Мальборо» и раздавленный коробок спичек. Деньги исчезли, бесследно пропали и командирские часы, подаренные ему Элеонорой.
Сигареты разобрали, разделили по-братски. Закурили, с наслаждением затягиваясь горьковатым дымом.
- Эх, «Приму» б сейчас покурить, - с мечтательной тоской затянул кто-то из давних пленников. – Я никогда не курил сигарет с фильтром.
-  Да, - вздохнув, ответили ему от двери.

И столько тоски было в этом вздохе, что каждый из присутствующих тут людей остро почувствовал горечь разлуки с домом, с семьей, оставшимися где-то там, в иной жизни.
- Ребята, не вздумайте грубить или сопротивляться этим сукам, - предостерег всех Хохол. - Перережут глотки, и рука не дрогнет. Я уже второй раз сюда попадаю, знаю их, бл…

На рассвете они услышали громкий топот и нерусскую речь. Дверь открылась, и в освещенном проеме появились шестеро чеченцев, одетых в милицейскую форму.

- Что, русские псы,  нагавкались за ночь? Хватит бездельничать! Кормить вас, дармоедов, никто не будет. Руки! – вдруг заорал говоривший, и вскоре все временные обитатели этой комнаты были прикованы наручниками к длинной цепи.
Для Новенького и еще нескольких человек, брошенных сюда только вчера, эта процедура казалась нелепым бессмысленным сном.

Пленников вывели в узкий длинный коридор и направили к выходу. Последним в этой страшной связке шел совсем еще молодой синеглазый парнишка с копной густых, почти белых волос. Подгоняя, сопровождающий ударил парня рукояткой пистолета. Парнишка отшатнулся и, изловчившись, пнул чеченца ногой в пах, пнул так, что тот свалился и завыл  от боли, прижимая руки к больному месту.

Один из напарников чеченца, почти не целясь, несколько раз выстрелил в светловолосого паренька. Тот, обливаясь кровью, повис на цепи. Охранники, бешено визжа, прыгали вокруг пленников, размахивая перед их лицами оружием. В немом ужасе смотрели закованные советские люди на истекающего кровью мальчика, не совсем понимая, что этот кошмар – их сегодняшний день.

-  Господи, да что же это? – спрашивал закованный в цепи рыжий молодой  человек.
-  Рай, дура! Для тебя – рай! Благодари Аллаха, что еще жив, - отстегнув наручник расстрелянного парнишки, осклабился чеченец.

Закованных людей погнали по коридору мимо дверей, из-за которых доносились женские голоса и плач детей. За этими дверями, ожидая своей участи, томились чьи-то жены, сестры, дочери…
 
А тело убитого мальчика кровавой кучей осталось лежать на полу грязного заплеванного коридора.

Пленников погрузили в закрытую машину – рефрижератор и куда-то повезли. Молча, тесно прижавшись друг к другу, сидели запертые люди, каждый по-своему переживая ужас увиденного. Новенького стошнило. Упираясь лбом в угол машины, стоял он, выплевывая, как ему казалось, собственные внутренности.

Весь этот день Новенький помнил смуто, бессмысленная нелепость происходящего сперва даже забавляла его. Даже убийство синеглазого мальчика казалось жутким сном.

Он понял, что все вокруг происходит наяву, когда получил плетью по лицу (очень медленно садился в повозку) от человека в бурке, который купил его и Хохла. Плеть рассекла щеку и губу, чудом не задев глаз.

Из рваной раны шла кровь, но задохнулся Новенький не от боли, а от бессильной ярости, обиды и еще какого-то чувства, которое жило в нем тайно, неведомое ему самому. Именно это чувство зажгло его разум, дало нужный сигнал и отточило, заострило память.

Их привезли в горный аул, покормили (если это можно назвать кормежкой) и сказали, что спать они будут тут же, вместе с другими рабами.
- Ищите себе место. А завтра вы начнете работать. Теперь вы, шакалы, моя собственность. Я заплатил за вас доллары. И смотрите у меня! – он погрозил плеткой Новенькому. – Захочу – убью, захочу – помилую.
- Рабы?! – повернулся к Хохлу Новенький, когда хозяин вышел. - Разве это может быть?

Хохол только похлопал товарища по плечу. В длинном добротном сарае каждый имел свою охапку соломы, застеленную непонятного цвета тряпьем (оно служило одеялом), и все.

Вечером, когда привели с работы остальных обитателей этого жилища, пришел старый чеченец, купивший Новенького  с Хохлом в Грозном.

- Повторяю вам, собаки, - кивнул он в сторону пришедших с работы оборванных людей с цепями на ногах, - и вам, новенькие, что вы будете отстраивать все, что уничтожили федералы в справедливой войне Ичкерии. И забудьте о своей вонючей России. Теперь ваша родина – я  и этот вот сарай, - довольно оглядев строение, хозяин удалился.

Шел 1996 год.
Чего только не строили пленники в Ичкерии!

Первое время Новенький ни с кем не говорил и никого не слушал. Оглушенный происшедшим, он притих, растворился в этой грязной серой массе похожих друг на друга рабов, которые когда-то назывались людьми. На работе все уставали так, что, едва переступив порог сарая, валились на охапку соломы и засыпали тяжелым, беспокойным сном.

 Шло время, и Новенький привык вставать на рассвете, ложиться с наступлением темноты, и усталость потихоньку уступала место его природной любознательности.

 Разглядывая живущих с ним людей, он выделил одного из них. Возраст этого человека определить было нельзя. Все звали его Псом. Так звали его чеченцы, так между собой стали называть и рабы. На шее Пса был не очень широкий металлический ошейник с длинной, метров двадцати, тяжелой цепью, которую хозяин мог укоротить или удлинить по своему усмотрению. Такая же цепь была и у Новенького, и у других рабов, но они были прикованы к ноге.

Рано утром один из чеченцев ударом ноги в бок будил Пса, а тот должен был лаять, будя остальную братию. Если к жилищу рабов приближался хозяин, Пес опять подавал сигнал, и рабы приветствовали хозяина стоя, сняв шапки и покорно опустив головы.

- Ты знаешь, - шепотом рассказывал Новенькому Хохол. - Этот Пес – храбрый парень. Он уже дважды уходил в горы, но оба раза был схвачен. За первый побег Салман отрубил ему пальцы на одной ноге, за второй – три пальца на левой руке.
-   Почему же на левой? – так же шепотом спросил Новенький.
-   Правую они не трогают. Пес – отличный механик. Он может починить любую технику, - услышав за дверью шаги, Хохол замолчал.

С этого дня Новенький не выпускал Пса из поля зрения. Тот находился в рабстве уже несколько лет. Узнав об этом, Новенький ахнул: возможно ли это?

- Отсюда нет дороги домой. Они могут отпустить только за очень большие деньги, а у кого их нет, тот и подохнет на цепи, как собака, - шепотом сказал Новенькому человек, спящий около двери, и смачно, матерно выругался.

«Сколько же Пес сидит на цепи? Неужели и вправду несколько лет?» - этот вопрос сверлил мозг Новенького, но поговорить с Псом он не мог: тот ни с кем вообще не общался.

Живущие рядом с ним люди даже не слышали его голоса. Ошейник его был тугим, и кожа вокруг него задубела, стала черной.

Иногда чеченские ребятишки кололи его пикой, заставляя лаять и прыгать на четвереньках им на потеху. Если он не подчинялся их требованиям, его секли плетью с вплетенными в ее хвосты проволочными жгутиками, оставлявшими на коже рваные, долго не заживающие раны, которые причиняли боль и страдания. Никто не знал ни имени Пса, ни его возраста, откуда он родом и есть ли у него семья.

 Все экзекуции рабов проводил бородатый чеченец, которого называли Салманом.

Большие партии рабов содержались в Комсомольском, Урус-Мартане, Шали. Названия эти постоянно срывались с языка охраны. Новенький знал, что почти все рабы заняты на стройках, и совсем немногие брали оружие и становились наемниками.

Чувствовалось, что Ичкерия готовится к долгой войне с Россией и никакого компромисса она не примет.
 
Из горного аула, куда привезли Новенького и Хохла, людей иногда увозили менять за солидный выкуп. На их место привозились другие…

Это был давно и хорошо отлаженный конвейер. Если среди привезенных рабов оказывались строптивые, не желающие назвать свой адрес или адрес своей родни, посылая хозяев куда подальше, с ними расправлялись тут же, на глазах  скованных цепями людей.
 
Быстрым, почти молниеносным движением строптивого заваливали на спину и, схватив за волосы, чиркали ножом по горлу. Через минуту голова непокорного пленника превращалась в футбольный мяч, который, громко хохоча, пинали чеченские головорезы.

Новенький не знал, когда стал седым: тогда ли, когда на его глазах застрелили мальчика, почти ровесника сына (он теперь думал только об Алине и детях), тогда ли, когда тот же бородатый Салман отрезал голову веселому (он всегда поднимал настроение пленникам) парню из Актюбинска, а может, когда один из рабов, сорвавшись, запустил мастерком в стоящего рядом с автоматом наизготовку чеченца-охранника. Нет, тот не застрелил взбунтовавшегося раба.  Вместе со своими соплеменниками охранник свалил парня на землю, выхватил из-за полы кривой нож и стал отрубать ему руку по кускам, пока не дошел до плеча… Пнув ногой потерявшего от боли сознание парня, охранники направили дула автоматов на невольных свидетелей этого зрелища, которые, искусывая до крови губы, смотрели на своих надсмотрщиков белыми от бессильной ярости глазами.

- Работать, псы! Работать!

Они потеряли счет времени.

Отрезанные от всего мира, рабы строили дома и подвалы - жилища для новых пленников, пасли скот, а с четырех сторон с автоматами в руках стерегли их чеченские подростки, не знающие жалости «горные орлы».

-   Мы ничего не знаем, что там, дома, и о нас ничего не знают. Как покойники, - не выдержал однажды один из пленников.
-  Покойники и есть. Родным вы не нужны, иначе бы они нашли деньги и выкупили вас, - заявил приехавший на стройку бородатый Салман. - Никто вас не ищет, а хоть и ищет – кто найдет? – он нехорошо засмеялся. - Сейчас России не до вас. У нее слишком много проблем. Зачем ей искать каких-то бродяг?

Слушая его гнусавый голос, глядя на тщедушного человека с редкой бороденкой, любой из пленников мечтал умереть, сомкнув руки на шее Салмана, олицетворявшего собой весь ужас сегодняшнего дня каждого из них.

В  Чечне что-то изменилось. Бородатого Салмана долго не было, а когда он появился, стало понятно, что теперь он – важная персона.

Нынче он носил френч и темные очки, его косматая борода была пострижена, а из слов переговаривающихся чеченцев было ясно, что стал их экзекутор полевым командиром.

Размахивая заряженным пистолетом перед глазами покорных пленников, Салман визжал, что взорвет всю Россию, даже если ему придется положить ради этого свою жизнь.

Опустив глаза и головы, стояли перед ним люди, которые еще совсем недавно были уверены, что рабство осталось только на страницах книг, подобных «Хижине дяди Тома», читанных и перечитанных ими в детстве.

Больше Салмана они не видели.

Вскоре некоторых из них перевезли работать в Комсомольский. Это был центр. Сюда свозилось оружие, в подвалах жилых домов складировались боеприпасы. Пленники, прошедшие службу в Советской армии, понимали, что Чечня замышляет новую пакость против России. Лишенные всякой информации узники страдали от неизвестности не меньше, чем от побоев, голода и издевательств.

Однажды, уже в Комсомольском, Новенький подобрал за сараем на куче битого кирпича и прочего мусора выброшенный поломанный транзисторный приемник. Большой радиолюбитель, он после работы посмотрел его и убедился, что приемник практически цел. В нем сгорел предохранитель. Заменив сгоревшую деталь куском проволоки, найденной тут же, в их сарае, услышал знакомый до боли голос Владимира Высоцкого:
 
«  Я не люблю, когда ударом в спину», - пел российский бард.

 Убрав звук почти до шепота, слушали узники голос с воли, и из глаз их бежали слезы бессилия и обреченности.

Уходя на работу, приемник прятали, закапывая его в солому, прикрывая тряпками. Боялись, что и эту тоненькую ниточку, связывающую с такой близкой и невыносимо далекой теперь Родиной, оборвут все те же нелюди с оружием в руках и за поясом.
 
А вечером пленники собирались в самом дальнем углу сарая и, затаив дыхание, слушали Москву. Именно в такие вечера в душе Новенького росла уверенность, что он вынесет все – надо вынести! – и вернется домой. Он еще не знал, как и когда, но об этом надо думать, смотреть, запоминать и готовиться.

Однажды кто-то проговорился о приемнике, и новый хозяин, маленький, толстый чеченец с полным ртом золотых зубов, жестоко избил Новенького.

- Русская собака! Безродный ишак! – кричал он. – Москву слушаешь? Я обрежу тебе твои ослиные уши и скормлю их твоим же русским свиньям!

И он действительно сделал бы это, если б не старый чеченец в высокой черной папахе и кожаной куртке, которого пленники видели не в первый раз.

-  Слушай, зачем портить товар? Пусть чинит и нашу радиостанцию, и другую аппаратуру починит… Не нужен станет – продашь. За целого специалиста больше возьмешь.
- Иди, собака! – толстый чеченец собрался было уходить, но передумал.

Размахнувшись, ударил Новенького по лицу пистолетом.

Не устояв на ногах, тот упал. Рот наполнился кровью, которую он выплевывал, пока шел в свой сарай. Вместе с кровью выплюнул избитый человек и передние зубы.

Но его новым хозяевам нужен был человек, способный починить спутниковую связь, и Новенький получил доступ к святая святых чеченской батареи Комсомольского. Его водили работать на цепи, но это не волновало принявшего решение  раба.

Теперь он занимался любимым делом: с удовольствием возился с паяльником, вдыхая такой знакомый запах канифоли, и мысленно переносился то в свою квартиру, то на дачу, где он часто что-то паял, собирал и разбирал радиоаппаратуру. В такие мгновения он забывал о физической боли, об ужасах и унижениях, которым подвергался все эти годы, забывал даже о положении раба.

Однажды утром по пути к радиостанции, куда вел его чеченец-охранник, Новенький увидел работающих неподалеку Хохла и Пса. «Значит, их тоже привезли сюда!» - мелькнула радостная мысль.

Но товарищи по несчастью даже не подняли голов.

Поневоле находясь среди элиты этого поселка, узнал пленник-радиолюбитель, что работорговля в Чечне процветала всегда, что поощряет ее высшее руководство республики, которое получает свою долю от каждой проданной партии рабов. Делая вид, что не понимает языка, Новенький работал с безучастным лицом, запоминая имена и фамилии украденных, как когда-то он сам, людей, о цене которых договаривались между собой хозяева-головорезы.

Нет, новые хозяева Пса, Хохла и Новенького совсем не были простаками и, когда все было починено и проверено, этих троих безродных решено было просто убить.
 
-  Выкупа за них все равно не дождешься! - утверждал золотозубый Ахмет.

Но их все-таки оставили в живых, решив, что в них еще может возникнуть необходимость.

Хохол был весел, общителен, улыбался чеченцам, шутил с чеченскими ребятишками и, казалось, был доволен жизнью. Он один из троих не получил никаких ранений, его зубы, руки и ноги были целы, его не секли плетью, и он даже пользовался благосклонностью хозяев.

-  Вы дураки, - говорил он Новенькому и Псу. – Наша задача – выжить и вернуться домой, вернуться, по возможности, целым. Так какого же хрена вы показываете свою гордость? Кому? Проклинайте их, ругайте, а на ваших мордах должна светиться угодливая улыбка, - и улыбался сам каждому проходящему мимо чеченцу или чеченскому мальчишке, замахнувшемуся на них плетью.

По вечерам им кидали по лепешке (дневной рацион) и ставили бидон с водой, пахнувший не то соляркой, не то бензином.

Однажды, когда они, сидя около саманного сарая, жевали свои лепешки (Новенький предварительно размачивал свою в воде: болели челюсти, разбитые хозяином), их стал фотографировать очкастый фотограф. Видно было, что занятие это доставляло ему большое удовольствие. Сначала трое пленников, привлекших внимание фотографа, думали, что это чеченец: борода, на голове чеченская шапочка, с чеченцами запанибрата.

С особым удовольствием снимал этот фотограф «хирургические операции», которые проводились и здесь. Нередко закованные цепью узники наблюдали за развлечениями этих «горных орлов», впившись зубами в остатки одежды.

Особенно неистовствовали «хирурги», проводя «операции» над пленными русскими солдатами.

Им отрезали уши, носы, выкалывали глаза, отрубали руки и ноги, а истерзанные тела этих мальчиков переправляли в места дислокации федеральных войск.

-  Пусть видят русские собаки, что ждет каждого неверного в справедливой войне Ичкерии!

И во время этих операций крутился со своей кинокамерой и фотоаппаратом юркий чернявый корреспондент.

Но он не был чеченцем. В разговоре хозяина со стариком, приехавшим из горного аула, услышал Новенький имя фотографа. Это был корреспондент радио «Свобода» Алексей Бабицкий.

Шел ноябрь или декабрь, Новенький не знал, но иногда холодный ветер приносил с гор дождь со снегом. Все ближе слышались взрывы, все чаще ему приходилось чинить выходившую из строя аппаратуру. Федералы наступали, и хозяин отправил всю свою многочисленную семью в дальний, скрытый в горах аул.

- А с этими, - чеченец, сопровождавший семью Ахмета, зло выругался. - Что делать будешь? Выкупа за них нет. Безродные собаки! – сплюнув под ноги, чеченец щелкнул затвором.
- О, шайтан! – сверкнув золотом зубов, толстый Ахмет посмотрел на равнодушное лицо Новенького. – Если получится, завтра продам. Самвел приезжал, человек нужен, как этот, - кивнул на Новенького. – Не сторгуемся, в расход его, как и тех двух.
-  Не спеши, может, всех продашь.
-  Я и не спешу. Мой товар, что хочу с ним, то и делаю.

К вечеру похолодало. В сарае согреться было невозможно, и узники сидели, прижавшись друг к другу. Говорить не хотелось: они понимали, что дни их сочтены. Зачем их еще держат здесь? Укрывшись оставшимся тряпьем, они все-таки уснули.
Разбудили их яростные вопли чеченца-хозяина. Прыгая около них, орал толстый Ахмет что-то на своем языке, брызгая слюной. Что именно орал, они спросонку не поняли.

- Убью! – перешел хозяин на русский. – Убью! – Новенький первым сообразил, в чем дело: в сарае, похожем на большую собачью конуру, их осталось двое. Хохол сбежал, сбежал вместе с браслетом на ноге, распилив кольцо длинной цепи, сбежал, воспользовавшись непогодой, разыгравшейся ночью.

Через два года Хохол появится в хозяйстве главного врача больницы в Курской области и будет с подробностями рассказывать о своем плене, показывая слушателям сине-черную полоску от сковывавшей его цепи.

- Выходи! – визжал хозяин, стуча плеткой по стене, и сам выбежал на улицу.
В открытую дверь ворвался мокрый холодный ветер.
-  Молодец Хохол! – шепнул Новенький на ухо Псу.
-  Да, - кивнул Пес. Только тут, в Комсомольском, услышал его голос Новенький. - Но накажут за него нас.

Во дворе толстого Ахмета собралось много народа, несмотря на раннее утро. Дождь шел не переставая. Чеченки и ребятишки из соседних домов, укрывшись на террасе дома, с любопытством ожидали наказания.
-   Ну, вот и все! Прощай, друг! – Новенький пожал руку Псу. – Не думал я… -
Но договорить он не успел. Ударом по голове он был сбит с ног.
- Я у вас отобью охоту бегать, - услышал он где-то далеко визг Ахмета. – Я вам все ребра переломаю…

Потом все заволокло черно-розовой пеленой, и он отключился.

…В себя Новенький пришел нескоро. Он не понимал, где находится, один он или есть кто-то еще. Попытался пошевелиться и не смог. Все тело болело, словно его набили осколками стекла или множеством острых длинных гвоздей. Измученный пленник хотел повернуть голову, но шею сковывал тугой металлический ошейник, мешавший даже дышать.

Услышав стон, Новенький понял, что не один. Он закрыл глаза, и это движение век причинило ему сильную боль. Казалось, что с него содрали кожу.

Новенький не знал, сколько прошло времени, пока он, то приходя в себя, то проваливаясь в черную пустоту, боролся за жизнь. Видно, желание жить было сильнее, и сознание его медленно возвращалось в его избитую голову. Придя в себя, огляделся: вокруг стояли и лежали ящики, корзины, еще какой-то хлам. Слева от него раскорячилась рама разобранного мотоцикла, на колесах которого кто-то сидел. С трудом приподняв гудевшую голову, Новенький узнал… Пса.

- Оклемался? – еле волоча ноги, подошел к нему Пес. – На, попей, - приподняв голову товарища, он влил в его рот немного воды.

Холодная вода чуть-чуть остудила жар истерзанного тела радиолюбителя.

- Где это мы? – с трудом ворочая языком, спросил у Пса, а сам, опираясь спиной о стену, медленно сел. И снова каждая клеточка его тела ощутила острую, проникающую прямо в сердце боль.
-  Да уж… не в раю. Пока, - в бесцветном голосе Пса Новенький уловил – или это ему только показалось? – слабую надежду. – Мы… в гараже. Где-то … внизу, но очень далеко… аул. Далеко, потому что… даже собак… не слышно.

Пес говорил, с трудом выталкивая слова.

 – Нас… привезли сюда… после побега… Хохла. Не помнишь?

Новенький вспомнил все.

- Попробуй… встать… Если… нет переломов… жить будешь…, - в словах Пса прозвучало что-то, отдаленно напоминающее улыбку.

Вставал Новенький долго, очень долго, опираясь спиной о стену. Сначала он подтянул одну, потом другую ноги, встал на четвереньки, с трудом оторвав от земли одну за другой руки. Выпрямившись, почувствовал такую боль в голове, что побоялся вновь упасть.

Прижавшись к стене, стоял какое-то время, успокаивая тысячи молотков, одновременно стучавших по голове. Потом, все так же держась за стену, сделал несколько шагов: ноги и руки были целы. Пошевелил пальцами рук. Норма. Но дышать было тяжело, болела грудь. Может, сломаны ребра? И еще – ошейник. Он мешал. Они потихоньку стали обходить гараж, натыкаясь на пустые ведра, разбросанные в беспорядке железки, рискуя ранить себя, изуродовать еще больше.

- Надо сделать перерыв, - задыхаясь, Новенький сел, закусив губу, чтобы не застонать. Его примеру последовал Пес.

Утомленные болью, уставшие, избитые, они то ли уснули, то ли опять потеряли сознание…

За стенами их нового прибежища разыгралась настоящая буря. Ветер выл раненым зверем, потоки холодного осеннего дождя обрушивались на крышу, на стены добротного, построенного на славу гаража. Ни одна дождевая капля не проникала внутрь строения, где, свалившись от боли и усталости, тяжелым лихорадочным сном спали двое истерзанных людей, возможно, не имеющих шанса встретить завтрашний день.

Пленники проспали почти сутки. И этот длительный сон принес им  облегчение. Проснувшись, Новенький долго лежал с открытыми глазами, пытаясь осмыслить окружающее. За стеной шумел дождь, в темноте было слышно, как потоки воды сбегают вниз, унося подхваченные по пути камни. Словно загнанный в угол зверь, скреблись о каменные стены ветки дерева…

- Ты спишь? – шепотом спросил лежащий рядом Пес.

Услышав его голос, Новенький повернул голову и ответил:

- Нет, лежу вот и думаю: зачем нас сюда привезли? Почему не кончили там, в поселке? – и добавил задумчиво с ноткой радости: – Молодец Хохол! Молодец! И как ему удалось?
- Ты что… не слышал? … Он каждую ночь… пилил… особенно… когда буря…
- Да, погода эта – наш союзник. Как думаешь, день сейчас или ночь?
- Не знаю…
- Я к тому спрашиваю, может ли кто-нибудь прийти сюда?
- Нет, в бурю в горы никто… не пойдет. Когда нас… бросили сюда…, - Пес загремел цепью, вставая, - заходил какой-то… старик, назвал нас дохлятиной… сказал, …что мы все равно подохнем… и нечего нас стеречь.

Это была хорошая новость, и Новенький по настоящему обрадовался.

- Давай-ка обшарим весь гараж, - с надеждой в голосе сказал Псу, - вдруг что-то попадется.

Он не сказал, что именно ему хотелось найти, но Пес понял его, и слабая надежда зажглась в измученном сердце парня.

В дальнем углу стояла большая бочка. Наткнувшись на нее, Новенький опустил внутрь руку и на самом дне нащупал немного жидкости, поднес руку к носу: солярка. И сразу боль ушла, уступая место все возрастающей надежде.

-  Сколько мы здесь? – спросил шепотом.
-  Сутки… а может, больше.

Гремя цепью, Новенький пошел к стене, где на ощупь нашел вкрученное в стену кольцо, к которому  и были пристегнуты их цепи, длинные, позволяющие свободно перемещаться по гаражу. Став на четвереньки, Новенький ползал вокруг, поднимая на своем пути все, что могло бы им сгодиться. Тем же был занят и Пес.

- Ключ! Я нашел… гаечный ключ, - почти не задыхаясь, произнес Пес. - Он может сгодиться… Иди-ка ко мне.

Они прислушались и не услышали ничего, кроме шумящего по-прежнему дождя да падающих время от времени на крышу их заброшенного гаража камней.

Ошейник Новенького был снят почти без труда. Руки Пса, привыкшие работать с подобным инструментом в любое время суток, освободили шею узника от железного обруча. Правда, Пес в некоторых местах поцарапал ему кожу, но что это значило по сравнению с той легкостью и свободой, которую получил Новенький!

С него была снята цепь – прочный и надежный атрибут чеченского рабства!

Тело стало легким и, казалось, оно готово было взлететь на вершину самой высокой горы. Ах, как оно ликовало, его измученное многолетним пленом, истерзанное, избитое тело! Необъяснимый восторг охватил Новенького.

Нащупав дверь, он толкнул ее. Дверь со страшным скрипом открылась. Их даже не заперли, решив, что эти русские собаки все равно не встанут, они так и подохнут, не приходя в сознание. Непонятно было, зачем их привезли сюда, почему не сбросили в какую-нибудь пропасть...

Открыв дверь, освободившийся от цепи узник шагнул через порог. Вокруг были горы, одни только горы и дождь. От гаража вела довольно широкая, полузасыпанная теперь разбросанными в беспорядке камнями дорога. Она шла влево и вниз. Но по этой дороге идти было нельзя. Скорее всего, она вела к аулу.

Он обошел гараж. Одна стена его, к которой были прикованы пленники, являла собой подножие горы. Около нее росло два – три абсолютно голых сейчас дерева. Две другие были сложены из горных, подобранных, наверное, тут же камней. Было раннее утро или вечер.

- Уходить надо! – вернувшись, сказал Псу и увидел у двери кувшин с водой и большую ячменную лепешку. – Садись, попробуем освободить тебя от твоих украшений.

Но не тут-то было! Пес носил ошейник несколько лет, гайки и винты на нем заржавели, скрепив ошейник намертво.

- Подожди! – Новенький еще раз обошел гараж, надеясь найти какую-нибудь ветошь.

Посередине гаража, прямо за рамой мотоцикла, стоял большой сундук на высоких ножках. Он, очевидно, служил и столом. Откинув тяжелую крышку, обнаружил Новенький старую, принесенную сюда когда-то одежду. Взяв первое, что попалось под руки, поспешил к бочке. Смочив соляркой тряпицу, приложил ее к ошейнику товарища. Через некоторое время попытался пошевелить гайку: ничего не вышло.

В открытую дверь гаража проникал серый мутноватый свет. Услышав звук падающего камня, узники замирали, боясь увидеть одного из своих тюремщиков. Но Бог услышал молитвы пленников: к ним никто не пришел.

Целый день ходил Новенький к бочке и обратно. И когда надежда была почти потеряна, гайка шевельнулась… Снят ошейник Пса был только ночью.

Обшаривая гараж днем, нашли его обитатели  «Атлас автомобильных дорог Советского Союза».
               
И поблагодарил Бога за эту находку механик-радиолюбитель.

В большом сундуке было много старых вещей. Там, на воле, ни один из них даже не посмотрел бы на это старье, которое  несказанно обрадовало их сейчас. В старых, с дырявыми карманами куртках, в целых, но явно не их размера штанах, обмотанные платками, они были похожи на небезызвестного героя Гоголя, помещика Плюшкина.

 За высокой, с остатками солярки бочкой нашли пару кирзовых сапог и довольно сносные валяные сапоги, обшитые грубой козьей кожей.

- Пора! – Новенький почувствовал прилив сил. - Дома нас уже заждались, – в голосе его звучали радость и торжество.
-  Мы все равно никуда не дойдем. Я дважды пытался сбежать, ты знаешь… Но лучше мы погибнем в горах, чем сдохнем на цепи, как собаки.
-  Дойдем! Ты знаешь, какое у меня было хобби? Карты. Обыкновенные географиические карты. Да я выведу тебя из любой точки Советского Союза, тем более, что у нас есть вот это! – он бережно засунул «Атлас» за пазуху. – Идем. Мешкать некогда, а то вдруг утром хозяин явится.
- Не явится, - Пес усмехнулся, - их, видно, наши хорошо поджарили. Все, кто может держать оружие, умчались в Комсомольский. Пока ты приходил в себя, я слушал, о чем они говорили. Хоть бы их там всех положили!

Беглецы бесшумно вышли из гаража и закрыли за собой дверь. Одетые в сухую теплую одежду, замотав шеи старыми шерстяными платками, пошли пленники в горы.
Дождь почти прекратился, а вокруг была кромешная тьма. Спотыкаясь и падая, поднимались они все выше, стараясь идти как можно быстрее. Уставшие, измученные, обессиленные от голода и плена, избитые так, что хозяева-чеченцы назвали их «дохлятиной», они двигались довольно быстро. Видимо, само Проведение пришло на помощь этим несчастным.

-  Ты веришь в Бога? – в голосе Пса звучала скорбная ирония.
-  Верю, - не задумываясь, ответил ему товарищ. И, помолчав, повторил твердо. - Верю!

За это короткое молчание в сознании опять мелькнула мысль, что не случайно он тут, что наказан он за то, что променял семейное счастье, любовь жены и детей на миф, на тщеславную гордость богатого человека, каким чувствовал себя, живя с Элеонорой.

И вдруг Новенький остановился.

-  Слушай, друг, давай познакомимся и обменяемся адресами. И если кому-то из нас двоих все-таки удастся добраться домой, пусть сообщит родным о товарище. Идет? Расскажи мне о себе.


Они прошли еще несколько метров и обнаружили пещеру.
Нависшая над ней каменная глыба скрывала их от глаз человеческих. Светало. Усталость давала о себе знать. Первые лучи солнца зажигали дождевые капли, и они светились, играя то желтым, то розовым, то голубым цветом. В горах дышалось легко и свободно. Воздух был чист, свеж и вкусен, как вкусен бывает запретный плод.

Сидя тут, в горах, без цепей, без окриков хозяина, без ежесекундного страха быть изуродованным чеченским кинжалом, они вновь, как когда-то давно, в той, другой жизни, увидели красоту гор, окрашенных розовым светом восходящего солнца, буреющую траву, а внизу – голубой вязкий туман, из которого совсем недавно вышли сами, укрывшись в этом временном убежище.

Прислонившись спиной к стене, не сводил глаз Александр Михайлович Озеров (он же Новенький) со своего напарника, слушая его рассказ.

Двадцатилетний Алеша Смоляков, два года назад закончивший Курское музыкальное училище, жил в Смоленске с бабушкой, заменившей ему родителей, погибших в автомобильной катастрофе. Он работал в музыкальной школе педагогом-пианистом. Вернувшись с работы, нашел свою бабушку лежащей у двери: опять сердечный приступ. Постучав к соседке, побежал к телефонной будке, чтобы вызвать «Скорую». А когда бежал обратно, дорогу ему перегородили красные «Жигули»…

-  Вот и все. Забрала бабушку «Скорая», нет ли – не знаю, - в голосе Алеши звучала горечь и боль. – И вот я больше десяти лет на цепи… Но больше я в плен на дамся! Брошусь со скалы, побегу, чтоб застрелили, но на цепь не сяду!
-  Успокойся, - Александр похлопал его по обезображенной руке и тихонько сжал ее кисть. – Мы непременно дойдем. Надо верить в это, надо!

Обменявшись адресами, они некоторое время сидели молча, чувствуя тепло друг друга. Александр достал из-за пазухи лепешку.

- Ты не забыл ее? – обрадовался Алеша. – Очень есть хочется.

Разломив на куски, ели черствый, но необычайно вкусный сейчас хлеб, еле двигая сведенными от усталости, боли и голода челюстями. Вскоре они уже спали, вытянув уставшие ноги.

Солнце было уже высоко, когда беглецы проснулись, разбуженные гулом моторов. Боясь выглянуть из пещеры, увидели, как промчались по земле большие черные тени: это летели вертолеты федеральных войск. Где-то над головой сидящих в пещере бывших пленников раздались взрывы, грохот камней и человеческие крики.

Затаив дыхание, сидели они в пещере, неуверенные, что выйдут отсюда живыми.

Вертолеты между тем утюжили какой-то определенный участок, поливая его шквальным огнем. Так же внезапно, как и появились, машины, резко набрав высоту, исчезли, и только еще какое-то время долетали до людей, сидящих в пещере, затихающий гул моторов да шум падающих с вершины камней.

Притаившись, сидели в пещере люди, рискуя быть погребенными в этом каменном мешке. Опасно было оставаться и не менее опасно выходить.

Переглянувшись, они все же решились выйти из своего укрытия. Надо было сориентироваться на местности.

Первым вышел Алексей. Он дважды был в этих горах и мог определить направление.
Осторожно, стараясь неслышно наступать на камни, поднялись они на каменную глыбу, служившую им крышей в момент отдыха. Туман рассеялся. Снизу, убегая куда-то наверх и вправо, вился голубоватый серпантин горной дороги. Раскрыв «Атлас», склонился над ним Александр, определяя, где они находятся и куда им идти дальше.

- Смотри, - шепнул ему на ухо подошедший Алексей. - Да не туда. Наверх.

Сверху спускалась узкая горная тропа. Собственно, тропы как таковой, не было. Между камней, ничем не отличавшихся от сотен таких же, вился едва заметный след примятой травы, чуть притоптанной, невесть откуда взявшейся земли.

Приложив палец к губам, Алексей замер. Но ничто живое не нарушало молчания гор: ни птица не трепетала крыльями, рассекая воздух, ни зверек не высовывался из своей норки. Только где-то вверху эхо все еще повторяло взрывы, недавно прозвучавшие над головами беглецов, да журчал сбегающий со снежных вершин ручеек.

Один за другим поднимались они вверх по тропинке, оглядываясь по сторонам, пока не вышли на широкое, почти квадратное плато.

По всей площадке валялись трупы людей и животных (похоже, ослов), ящики, мешки. Видно было, что шел через этот перевал караван. Наверное, именно он и был расстрелян с вертолетов. Долго стояли бывшие пленники, оглядывая все вокруг. Страх быть увиденными и любопытство боролись в них. Укрывшись за горным выступом, беглецы ждали. Но вокруг было тихо. Медленно, прячась за камни, подобрались они к месту недавнего обстрела. Оглядевшись и не найдя признаков жизни, осмелели.

- Это арабы, - уверенно шепнул Алексей. – Они идут через горные перевалы пешком, а груз везут на ослах. Я уже видел такие караваны. Не раз приходилось разгружать. Везут, наверное, оружие. Ящики уж больно тяжелые. И людей много. Пополнение Чечне прислали, - зло улыбнулся он.
-  Давай посмотрим. Может, еду какую найдем, - Александр всегда был практичным человеком.
Мешки были из плотной ткани, и руками их не разорвать.
-  Постой, - Алексей перевернул убитого и обнаружил на его поясе хороший острый кинжал. – За такой кинжал хозяин-чеченец отдал бы не одного раба.

Разрезав мешок, обнаружили беглецы теплую меховую одежду.

-  Смотри ты, - выругался Александр. - Видать, они долго еще воевать думают. К зиме готовятся.
В другом мешке были теплые мягкие сапоги с гнущимися подошвами.
-  Специально для гор. В таких сапогах ноги не устанут, - Алексей примерял сапоги.
- Ты продукты ищи. Нам еще сколько по горам идти, а с тряпками – потом.  Но продуктов не было. Открыв все тем же кинжалом один из ящиков, Александр присвистнул:
- Мать твою! - в ящике ровными пачками лежали зеленые банкноты разного достоинства. – Доллары…

 Остолбенев, стояли они перед ящиками. Их было много. Некоторые из них помечены черными в белом кружке крестами. Открыв ножом один из помеченных ящиков, обнаружили в нем оружие. Продуктов товарищи по несчастью не нашли. Черный, с белым пятном на лбу ослик, упав, придавил небольшой полосатый мешок. Вытащив его, Александр высыпал содержимое на землю. В мешке оказались сухари, банки с консервами, сигареты…

Надо было уходить. Отойдя от плато на значительное расстояние, беглецы решили отсидеться в горах, а с наступлением темноты продолжить свой путь. Отдохнув и подкрепившись, беглецы взяли направление на Кабарду.

Когда чеченские горы были далеко позади, двое счастливчиков облегченно вздохнули, хоть и понимали, что радоваться рано. Поэтому они шли, стараясь держаться далеко от дорог, избегая населенных пунктов. Сверяясь с «Атласом», вел Александр Михайлович Озеров Алексея уверенно, и тот вскоре поверил в возможность увидеть будущее.

-  А знаешь, - с грустью сказал он товарищу во время очередного отдыха. - Я ведь был отличным пианистом, а теперь… , – он поднял левую руку, на которой не хватало пальцев.
-  А технику чинить где научился? Неужели в плену?
-  Нет. Разве у них чему-нибудь научишься? - Алексей тяжело вздохнул. – Отец меня еще мальчишкой брал в гараж. Он был инженером-механиком. Я любую машину могу собрать и разобрать с закрытыми глазами. Но больше всего на свете я люблю музыку…
-  Вот и будешь ее писать, - уверенно ответил на это Александр. – Теперь ты о многом можешь написать, и не слюнявую какую-нибудь мелодию, а самый настоящий шедевр! Не раскисай, Алеша! Все у нас с тобой еще будет! Пошли, некогда рассиживаться!

Шли беглецы долго, шли ночами, а днем отсиживались в пещерах, прячась от всего живого. Больше всего они боялись встречи с человеком.

- Ты знаешь, когда я сбежал от них в первый раз, я дошел до Ингушетии, - рассказывал Алексей. -  Меня приютили, покормили, даже чистую сухую одежду дали, а утром сдали зашедшим туда чеченцам… Все они, суки черножопые, на одно лицо. Все. Гады! – он заскрипел зубами.
- Это ты зря, друг. Сволочи бывают и среди белых, и среди черных. Под одну гребенку нельзя всех причесать.

Алексей замолчал, но видно было, что товарищу не удалось убедить его, и он остался при своем мнении. Однако долго молчать Алеша не мог. Намолчавшись за одиннадцать лет плена, он все говорил и говорил, вспоминая о своем детстве, юности, с восторгом рассказывал о годах учебы в Курском музыкальном училище.
-  А знаешь, - улыбнулся Александр, - моя жена тоже училась в Курске, в  педагогическом училище.  Мир тесен.
-   Вот здорово! – воскликнул Алексей. – Значит, мы почти родственники.

Он был совсем не похож на того Пса, который столько лет молча просидел на цепи. Скорее, это был человек, влюбленный в свою землю. Видимо, воздух свободы ударил ему в голову и напрочь изменил его.

День сменялся вечером. Надо было продолжать путь. Теперь можно было идти не прячась, но они были очень осторожны и, пробыв в плену столько лет, хорошо изучили рысьи повадки чеченских головорезов. Осторожно пробираясь среди камней, ребята приближались к концу своего длительного спасительного путешествия.
На рассвете увидели бывшие узники раскинувшийся в долине большой поселок.

- Теперь можно спускаться, - присев на большой валун, Александр огляделся по сторонам.
 
Было раннее утро. Солнце еще не взошло, но его лучи уже окрасили восток розовым светом. Внимательно вглядывались сидевшие у подножия горы мужчины в раскинувшуюся перед ними картину, пытаясь понять, что ждет их там, внизу. По левому склону, за поселком, разбрелись белые и черные овцы, пощипывая все еще вкусную отаву. Пастух в черной длинной бурке стоял вверху, опираясь на палку, а у его ног лежали две большие рыжие собаки. Из труб домов  поднимались вверх легкие струйки дыма.

Уставшие, голодные путники обессилено и радостно смотрели вокруг, готовые смеяться и плакать одновременно: дошли! Осталось совсем немного, и весь тот кошмар, который они перенесли до побега и во время него, закончится. Но пройти оставшийся до поселка путь не было сил. Разморенные лучами восходящего солнца, путники смежили веки и уже готовы были провалиться в крепкий и – впервые! – спокойный сон, но Александр  встал:

- Не спи, Леш, давай-ка спрячем понадежнее нашу ношу, – кивнул на большие плотные узлы, с которыми ушли от разбитого каравана.

… Валентина Ивановна собиралась на кладбище. Каждое воскресенье она ходила на могилку недавно похороненного мужа, с которым прожила душа в душу сорок лет.

Валентина Ивановна Адыгеева жила в Кабарде уже больше сорока лет. Приехав сюда учительствовать еще девочкой, полюбила эту землю, добрых и щедрых людей и осталась тут навсегда. Замуж она вышла почти сразу, в тот же год, когда после окончания института ее направили работать в этот аул. Аслан Адыгеев души не чаял в своей жене.

Большой дом, в котором еще совсем недавно звенели ребячьи голоса, опустел: внуки разъехались после каникул, оставив ее одну.

Приезжали они к ней со всех концов бывшего Советского Союза. Из Тюмени, где жила ее дочь, Галинка, приезжали Арман и Аллочка,  из Анивы с Сахалина прилетал Шурик, которому в этом году исполнится восемнадцать, четверо внуков приезжали из Москвы, где жили оба ее сына, Алексей и Женя. И дом ее оживал. Все лето в нем звенели детские голоса, музыка, смех.

Она была на пенсии, занималась садом и огородом. И очень ждала детей и внуков.
И вдруг умер Аслан. Смерть мужа была внезапной, и Валентина Ивановна даже растрялась. Сначала она много плакала, но потом вспомнила, что муж как-то пошутил:
-  Ты знаешь, мать, о чем я все хочу просить тебя, да не решаюсь?
-  О  чем? – выпрямилась жена, вытирая руки фартуком.
-  Если я умру, - и, увидев испуганный жест своей Валентины, засмеялся. - Если я когда-нибудь умру, ты не проливай слез, а то мне там сыро будет. Лучше почаще приходи ко мне на могилку, чтоб было мне не так одиноко.

Почему он был уверен, что жена переживет его, Валентина Ивановна не знала. Он даже как-то сказал, что не пустит ее на тот свет, пока сам не проверит, что там и как.

Оставшись одна в пустом доме, учительница-пенсионерка думала недолго. Она пошла в школу и с сентября этого года уже учила детей своего поселка.

Сегодня было воскресенье, и она пойдет на кладбище, расскажет Аслану о новостях, о том, что война в Чечне не закончилась, что из чеченского плена иногда удается сбежать кому-то из узников, и она, если они подходят к их дому, всегда помогает беглецам.

Теперь Валентина Ивановна не спешила возвращаться домой. Со стороны горного хребта по пологому склону спускались какие-то люди. Их было двое. Издали было не видно, местные они или чужие. Шли они, поддерживая друг друга, и пожилая женщина подумала, что если это чужие, то они непременно зайдут к ней, потому что ее дом стоял на самом краю.

Открыв калитку ворот, она вошла во двор. Большая собака, овчарка, Мухтар, свободно разгуливающая по двору, ласково замахала хвостом.

-  Ну, что, Мухтар, все в порядке?

Услышав свою кличку, собака подошла к хозяйке и села подле нее. Погладив ее по голове, Валентина Ивановна поднялась в дом, сняла сапоги и села на диван, вытянув уставшие ноги. Она просидела так несколько минут и, переодевшись, пошла кормить кур, уток, готовить мешанку призывно хрюкающим в хлеву свиньям.

 Мухтар мирно дремал, грея под лучами осеннего солнца спину. Голову он положил на лапы.

Вдруг чьи-то шаги за калиткой насторожили пса. Подняв голову, собака зарычала. Не услышав знакомой  команды, зарычала громче и приподнялась.

- Лежать, Мухтар, лежать! – хозяйка, обмыв руки под колонкой, щелкнула карабином на ошейнике собаки. Та недовольно била хвостом, но не ослушалась.

Подойдя к калитке, Валентина Ивановна повернула ключ. За забором стоял истощенный заросший человек в меховой куртке и таких же штанах. Другой на корточках сидел рядом, опираясь спиной о столб калитки.

- Мать, дай попить, - шевеля потрескавшимися губами, произнес хриплым прерывающимся голосом стоящий человек.

Хозяйка метнулась к колонке и наполнила водой красную, с белыми горошинами, эмалированную кружку. Когда она вернулась к калитке, незваные гости ее, привалившись к забору, крепко спали. Расстегнутая куртка того мужчины, что попросил воды, обнажила худую грязную шею, на которой припухшим багряно-фиолетовым обручем выделялся след от недавно снятого ошейника…