Испытание жизнью. Книга 2. Эпилог

 … Повернув ключ зажигания, Саша медленно выехал на мокрое черное шоссе. Яркие огни его машины прорезали стену проливного, зарядившего, видно, на всю ночь дождя. Доехав до перекрестка, он повернул налево  и поехал домой, к себе домой.
Открыв дверь, вошел в квартиру, не включая света. Он прошел в ванную и снял с себя мокрую одежду. В ванной всегда висел его старый спортивный костюм, в который он сейчас и облачился.

Щелкнув выключателем, заглянул в зал и застонал, застонал так, как не стонал даже в плену от невыносимой физической боли и унижений: на стене висело черное пальто, в рукав которого был вдет красивый шарф. На кресле, на диване, на столе лежали свитера и блузки, джинсы и обувь, тонкое нижнее белье в пакетах и пакетиках, купленные сегодня на рынке, словно Алина рассматривала все эти покупки и, испуганная чем-то, все бросила и уехала, умчалась отсюда прочь.

У окна лежала пустая дорожная сумка, рядом с которой стояли белые сапожки, купленные им для жены. А на журнальном столике веером лежали пятидесятидолларовые купюры, придавленные сверху красивым «зоновским» ножом с расписным лезвием (им в праздники Алина резала торт). На самом краешке стола, в маленькой коробочке, на красной бархатной подушечке покоилась золотая  тонкая русалочка, сверкая голубыми камешками, зажатыми в руках.

Саша опустился на диван, поискал записку от жены. Записки не было. Это напомнило мужу уехавшей женщины о том, что и он, решив исчезнуть из жизни своей семьи, не оставил ни одного слова, ни одного намека, которые могли объяснить принятое им решение.
 
Зазвонил телефон, но он даже не повернул головы. Телефон звонил долго, и Саша, наконец, встал и выдернул шнур из розетки.
 
 В квартире стало очень тихо,  только слышно было тиканье старого будильника, да время от времени включался холодильник, который Алина забыла или просто не стала отключать, зная, что он все равно приходит сюда.

Саша встал и вышел на кухню. Открыв холодильник, увидел аккуратно завернутый кусочек домашней колбасы и хороший ломоть сыра. Внизу, над емкостью для фруктов, стояла литровая банка густой деревенской сметаны.

И Саша улыбнулся. Он вернулся в зал, бережно закрыл коробочку с колечком для дочери и вошел в спальню. Разобрав постель, где спала этой ночью жена, уверенно направился ужинать. Ожидая, пока закипит чайник, он растирал замерзшие и промокшие ноги, тихонько напевая свою и по сей день любимую песню, что «…на кухне не наточены ножи».

Все возвращалось на круги своя.
Он знал, теперь он точно знал, что ему делать дальше.


Последнее воскресенье сентября выдалось на редкость пасмурным, даже хмурым. С утра небо затянули темные, рваные тучи, готовые вот-вот пролиться холодным дождем. Еще вчера искрящиеся золотом деревья поникли и съежились, опустив тонкие ветви-руки почти до земли. Они вздрагивали при каждом порыве ветра, зябко кутаясь в оставшееся золото листьев и пряча голые ветки от надвигающейся стужи, или просительно скреблись в светящиеся окна домов, завидуя теплу и уюту живущих там людей.

Горожане, отодвинув портьеры, выглядывали в окна и, удивленные столь резкой переменой на улице, опять ложились в теплую постель: в такую погоду идти никуда не хотелось.

Но к полудню прилетевший с юго-востока ветер разогнал тучи и очистил небо. Сначала из-за грязных туч показалась чистая, словно умытая синева, на которой через несколько мгновений засияло радостное солнце, посылая на землю все еще теплые лучи.

И опять заблестела, засветилась золотом листва на березах, ярким багрянцем вспыхнули осинки, зарделись от смущенья молоденькие рябины. Даже вечно зеленые елочки у административных зданий весело закивали верхушками пока еще редким прохожим, проносящимся мимо машинам, автобусам, троллейбусам.

А солнечные лучи, словно играя, зажигали вокруг позолоту деревьев, купола собора и церквей, торопили, звали горожан прогуляться, полюбоваться столь яркой красотой воскресного города, вспомнить близких и родных, оставивших грешную землю и ушедших в иной мир, куда даже самые теплые, самые сильные солнечные зайчики попасть не могли. Они скользили по свежевыкрашенным или давно забытым оградкам, шептались с листвой высокой, золотистой сейчас березки и убегали прочь по неширокой асфальтированной дорожке, ведущей от ворот кладбища.

Тут было очень тихо, и редкие посетители, сидя у могилки близкого человека, могли спокойно рассказывать о своих бедах и радостях, жаловаться на все растущие цены и на  ставшую такой невыносимо тяжелой  жизнь.

Ветер, разогнавший серые тучи над городом, вихрем примчался и сюда, но сразу притих, стал легким и теплым и мягко шелестел листвой деревьев, лепестками поздних цветов, хрустел бумажными цветами на недавно появившихся могилках.

Чистенькая центральная дорожка, бегущая от ворот кладбища, была пуста. Растущая на повороте уже старая, повидавшая на своем веку немало людских слез береза роняла на серый асфальт золотые листочки, и они тихонько шелестели, подгоняемые ветерком. Откуда-то справа донесся скрип открываемой или закрываемой калитки ограды, и послышались шаркающие шаги.

Это маленькая, одетая в черное старушка, попрощавшись с могилками мужа и сына, пробиралась к центральной дорожке. Добравшись до нее, она поклонилась могилкам, перекрестилась и пошла к выходу, опираясь на  верную спутницу последних лет- прочную суковатую палку. В левой руке женщина несла узелок с конфетками, чтобы раздать их, как помин, стоящим у церкви нищим.

Проходя мимо одинокой березы, старушка услышала мужские голоса и повернулась.
Неподалеку от березы высилась черная, очевидно, очень дорогая оградка, внутри которой сидел невысокий, очень красивый мужчина. Блестящие, черные, с легкой проседью волосы были зачесаны назад, лицо гладко выбрито. Белоснежный ворот рубашки с тугим темным галстуком, дорогой темный, в светлую полоску, костюм, золотые запонки, выглядывавшие из рукавов пиджака, подчеркивали его состоятельность. Это был, видимо, чиновник, но очень высокого ранга. Он что-то говорил, утверждая верность своих слов резким, сверху вниз, взмахом руки и повторяя: «Железно!»

Напротив, опираясь на черную ограду, стоял огромный, как медведь, его друг или родственник. Голубая рубашка плотно обтягивала его выпирающий живот. Темно-синий галстук был небрежно ослаблен. Пиджак, точно такого же цвета, что и галстук, перекинут через ограду.

Этот мужчина иногда возражал сидящему за врытым в землю столом важному господину, но тот явно не привык к возражениям и отметал их, повторяя раскатисто и громко: "А я утверждаю, что это именно так. Железно!" И рубил рукой по воздуху.

С ними был еще и третий. Среднего роста, худощавый, темноволосый, с низким лбом, мужчина стоял несколько поодаль, изредка поворачиваясь к воротам кладбищенской ограды и поглядывая на часы, явно кого-то ожидая. Он не участвовал в споре своих товарищей, стоял, сложив руки на груди и покусывая травинку. Тонкие губы его иногда трогала тихая улыбка, словно он вспоминал что-то давнее, почти забытое. Тогда он поворачивался к друзьям, пытаясь им что-то напомнить, но те были заняты спором, и третий, махнув рукой, отворачивался и опять смотрел на асфальтированную дорожку.

-  Нет, Леха, подожди! Толь, ты только послушай этого деятеля! - окликнул худощавого медвежьего вида товарищ.
- Слушай, Иван, бросьте вы спорить. Тоже мне еще нашли место! – повернулся к ним Анатолий. – Вон, гляньте, как осуждающе смотрит на вас бабушка.

Все трое сразу повернулись к старушке в черном, и та, смущенно кашлянув, пошла своей дорогой. Какое-то время доносились до замолчавших мужчин постукивание палкой и шаркающие шаги старой женщины.

-  Девчонки идут! – воскликнул Анатолий, увидев, как через кладбищенские ворота прошла группа женщин

 Их было человек семь-восемь. Издали не разобрать. Впереди в черном длинном пальто, широко шагая, шла высокая стройная женщина с темными, подстриженными волосами. Рядом с ней, опираясь на руку подруги, шагала очень полная светловолосая дама. Большие, светлые, чуть навыкате глаза ее  излучали спокойную доброту. Она несла тяжелую сумку. Другая женщина, тоже достаточно полная, помогала ей.

-  Ну, этих-то мы знаем! – затягивая узел галстука, сказал Иван и снял с оградки свой пиджак. – В красном – это Серова, в кожаных брюках – Петрунина… Но староста сказала, что нас ждет сюрприз. Интересно, какой?
- Н-да, - кашлянув, Алексей тоже поправил галстук и застегнул пиджак на все пуговицы: дам надо встречать при полном параде. – Посмотрим, посмотрим.
- Кого-то из девчонок разыскала Соня-Сонечка. Это ясно, как Божий день. Но кого? Многие на встречи ни разу не приезжали. Разве их теперь узнаешь? Тридцать лет – не тридцать дней, - качал головой Анатолий, приглаживая волосы и поправляя красивый серый пуловер.
- А голос, ребята? – оживился Иван. - Голос-то не меняется! По голосу и узнаем "новеньких", тех, кого за эти годы не видели ни разу.

Они вышли на центральую дорожку  кладбища и медленно пошли навстречу женщинам.

-  Привет! – поздоровалась староста, по очереди обнимая каждого, и подставила щеку для поцелуя.
- Вот, мальчики, - когда процедура приветствия со всеми знакомыми девчонками была закончена, сказала Соня – Сонечка. – Сегодня у нас пополнение. Еще двоих разыскали. Они приехали кто - откуда… Но об этом - потом. Сначала вы их должны узнать. Это легко, ведь они почти не изменились… Начнем? Иди сюда! – позвала она маленькую тоненькую, как подросток, женщину в красивом брючном костюме с дорогими сережками в ушах. Зеленые глаза женщины лукаво смотрели на трех солидных мужиков, переминающихся сейчас с ноги на ногу. Она вздернула  острый подбородок и, улыбаясь, ждала. Мужчины переглядывались и… не узнавали.

-  Нет, Сонечка, а почему с нее? Давай другую! – Алексей рубанул воздух холеной рукой. – Ту мы непременно узнаем. Железно!
-  Ну ладно, - староста усмехнулась. – Вот вам другая.

Вперед вышла среднего роста сероглазая женщина в длинном, по щиколотки, черном пальто и белых сапожках. На плечах ее покоился небрежно накинутый белый, в черных горохах, шарф. Длинные пальцы с хорошим маникюром перебирали лепестки белых гвоздик (она держала большой букет). Насмешливая улыбка скользила по ее красивым, словно обведенным карандашом, губам.

- Улыбка! Ну, кто мог улыбаться так, что хотелось и любить, и ненавидеть одновре
менно? – Иван, не отрываясь, смотрел на Алину. Стоящие вокруг «девочки» хорошо помнили историю их несостоявшейся любви и сейчас не могли понять, узнал Иван Альку или нет.

А та улыбалась. Ах, как же это было здорово – видеть их всех вместе, смотреть на их растерянность - и просто улыбаться!
- Подождите-ка! – Алексей перевел взгляд с одной женщины на другую. – А ну-ка, станьте вместе!
-  Зачем?- староста пожала плечами. – К чему ты это?

Остальные женщины посмеивались:

 - Придется, мальчики, вам платить сегодня за ресторан! Вы не узнаете девочек…
-  Не спеши! – медленно произнес Алексей и подошел к "новеньким" вплотную, внимательно глядя им в глаза, потом поменял их местами.
-  Ты в шахматы что ли ими играешь? – язвила Серова.
-  Не мешай! – в глазах Алексея засияла улыбка. – Ну? Братва, узнаете?
«Братва» не узнавала. По крайней мере, Анатолий переводил взгляд с одной на другую.
-  Да смотрите внимательно! Они же сидели за одной партой!
Первым ахнул Иван.
-  Я все-таки узнал ее первый! Алька?! – он уже обнимал Алину, потом Ларочку.
-  Ну, ладно! Ваша взяла, - староста опять взяла бразды правления в свои руки. – Теперь – к Елене Елизаровне, а потом ко мне.

К могиле Елены Елизаровны подошли все вместе, но за оградку вошли  Алина и Лариса Харламова. Они положили цветы к памятнику и замерли, каждая по своему здороваясь с любимой своей наставницей. И Алина, и Ларочка впервые были на ее могиле и чувствовали себя виноватыми.

Елена Елизаровна смотрела на них с фотографии умными, все понимающими глазами. Она не сердилась на них, зная, как удачно устроилась в жизни Ларочка и как много испытаний выпало на хрупкие плечи ее Алины. Теперь, находясь высоко над ними, знала Елена Елизаровна о смерти Венеры Спиридоновны, умершей спокойно, среди близких и самых дорогих для нее людей, а также о погибшем в Афгане офицере-летчике Косте Биткове, о не вернувшейся из похода подводной лодки, где служил Володя Перцев, о зверски убитой в Чечне медсестре Лине Бобриневой, той самой Линке - картинке, с которой было столько хлопот у начинавшей тогда работать после окончания инситута Алины Сергеевны...

Ласково смотрела Елена Елизаровна на своих выпускников и радовалась: девочки ее были вместе, они пришли к ней, как приходят всегда, когда съезжаются на встречу. Милые, славные ее ребятишки! И мальчики, несмотря на седину и приобретенную за годы солидность и высокие посты, остались прежними: добрыми, чуткими, внимательными.

Вот и Алечка пришла к ее последнему пристанищу. Она по-прежнему была красивой во всех отношениях. Жизнь не сломала ее студентку - ученицу, хоть очень старалась это сделать.

Присев на корточки, гладила Алина землю, под которой вечным сном спала ее любимая учительница. Подняв голову, долго смотрела она на улыбающееся с фотографии лицо Елены Елизаровны, и душа ее наполнялась мягким светом и теплотой.

А вокруг стояли друзья ее далекой юности. Они молчали. Они не мешали Алине. Они все понимали, настоящие верные друзья.

Ветер прошелся по траве, потом, подпрыгнув, взъерошил волосы стоявших у оградки людей, прошуршал золотом  залетевшей сюда листвы и затих, как будто понимая этих людей и проникаясь их настроением.

- Какой она была, когда ее хоронили? Очень старой? – Алина подняла глаза на Соню-Сонечку.
- Нет, - покачала головой староста. - Она почти не изменилась… Как на этой фотографии.

Уже у ворот кладбища Алина оглянулась. Маленькая старушка в черном платке, опираясь подбородком о суковатую палку, смотрела им вслед. Она завидовала похороненному тут человеку, у которого была  такая большая семья.

- По коням! – скомандовал Алексей, направляясь к машинам, стоящим у стены кладбищенского забора.

Машины понеслись по Курску, то обгоняя шуршащие шинами автомобили, то надолго задерживаясь на перекрестках, лишенных всевидящего ока светофора.

А кругом кипела, бурлила воскресная жизнь. Ясное солнце, этот вечный источник тепла и света, расшевелило сонных горожан, которые не захотели оставаться дома и из окон собственных квартир наблюдать за чудесными осенними превращениями природы.

Нарядные, красивые, люди шли в парки, гуляли по Красной площади, кормили с рук голубей.

Держа за руку маленького сынишку, стоял окруженный голубями Валера Хомутов (он же Брянцев)с бывшей секретаршей сельской школы, куда занесла его навстречу со своей судьбой, со своей Тамарой, как и мать, Антонину Васильевну Брянцеву (или Аллу Андреевну Хомутову), сама жизнь, зная и надеясь на чудо воссоединения Венеры Спиридоновны с потерянной во время Великой Отечественной войны маленькой дочуркой.

А вокруг ворковали голуби, вызывая радостную улыбку его малыша.

Жизнь продолжалась…