Дедушкин паспорт. 1 часть. Барин приехал!

После похорон матери Светлана, проводив родственников, стала наводить порядок в старом, еще дедушкином доме. Перемыв посуду, расставила по местам стулья, подвинула к окну стол и села на диван. «Завтра я разберусь с этим огромным сундуком. И почему мама не разрешала мне покопаться в нем?»

Вспомнив о матери, закрыла лицо руками и громко, навзрыд, заплакала…
Утро заглянуло в окно опустевшего дома, пробежалось по застеленному пледом дивану, коснулось лучом лица спящей женщины. Светлана заснула, не раздеваясь.

 Рядом примостилась осиротевшая кошка, которая всегда спала на этом диване, ложась на больные ноги старой хозяйки, согревая их. Она еще не понимала, какое горе свалилось на ее серую голову!

Она проспала до утра, уставшая после похорон, поминок, а также после уборки. Приходившие поминать покойницу односельчане оставили на полу, в зале, где стояли столы, в коридоре и на крыльце грязные следы от своей обуви.  Открыв глаза, дочь покойной осмотрелась. «Пожалуй, пора вставать. Сейчас придут Шевелевы… Они всегда появляются с рассветом», - подумала женщина и заплакала, глядя на стену, откуда  смотрели на нее с портрета мать с дедом.

- Ну, что же вы наделали? – говорила Светлана. – Оставили меня одну-одинешеньку на всем белом свете. Куда теперь преклоню свою головушку? Кто скажет мне доброе слово утешения? Кто пожалеет теперь?

А руки гладили кошку, которая, мурлыча, терлась головой о колени плачущей женщины.

- Вот теперь, мамочка, разберу твой сундук, и ты мне ничего не скажешь…

В дверь застучали. Светлана открыла, даже не спросив, кто это.

- Ты что же открываешь, не спрашивая? А вдруг – воры? – входя, отряхивал снег с фуфайки Шевелев – старший.
- Да я знала, что это вы. Кто еще в такую рань придет?
- Вот ты, значит, как о нас! Вот ты, значит, как отблагодарила за все добро, что мы для тетки Наташи делали, - топтались у порога Шевелевы, не зная, идти им в дом или восвояси.
- Слушай, Вов, не устраивай мне тут концерт, ладно? Имей хоть какую-нибудь совесть… Я мать вчера похоронила. Это для тебя – что свадьба, что похороны – все едино. Лишь бы напиться…, - Светлана доставала из холодильника закуски. – Рыбу будете есть, жареную?
- Нет, ты погоди, ты объясни, почему так неуважительно с родными родственниками разговариваешь? – не унимался Владимир. – Вот из-за своего вредного характера и замуж не вышла до сих пор. И не выйдешь никогда! Это я тебе говорю!
- Да угомонись ты, наконец, пап! – одернул разошедшегося отца Шевелев - средний. – У человека горе, а ты… Теть Свет, ты не обращай внимания! Что ты его первый день знаешь?

И только младший сын Вовки Шевелева по привычке молчал.

- Наливайте сами, - поставив бутылку водки на стол, сказала Светлана. – Мне надо печку растапливать.
- Да ты не беспокойся, мы сами справимся. Иди, хлопочи по хозяйству, - Шевелев - старший уже разливал по стопкам холодную, прозрачную жидкость, облюбовывая, какой огурчик взять на закуску…

 После кладбища, когда завтрак был отнесен покойной и соблюдены все правила похоронного церемониала, все опять пришли в дом Орловых поминать тетку Наталью…

- Господи, дай мне сил выдержать и не сорваться, глядя на все эти пьяные рожи, помоги выслушать весь бред, который несут подвыпившие родичи, - шептала про себя Светлана, разливая оставшуюся водку.
-   Это последняя, - предупредила она.
-  Да нам хватит, - кивая головой, успокоил ее Шевелев-старший. – Мы же не лошади, правда, мужики?

Его поддержал дружный хор голосов. Выпив, стали стучать вилками, ложками… Доставая мясо из холодца руками, что-то пытался сказать совсем пьяный сосед, Иван Ливанов, но у него с речью были проблемы: водка связала его язык тугим узлом.

- «Ой, кто-то с горочки спустился…», - запел Шевелев – старший, и это положило конец терпению Светланы.
- Пошли отсюда вон! – очень тихо сказала она, но было в ее голосе столько гнева, что и поющие, и жующие быстренько, насколько позволяло им теперешнее состояние, встали из-за стола и вышли, бормоча слова возмущения в адрес неблагодарной дочери покойной.

- Что с домом будешь делать, Светочка? – спросила на кладбище соседка. – Продашь, конечно? Да и то, зачем он тебе, если в городе квартира есть?
- Не знаю еще. Возможно, сама сюда перееду. Время есть,  подумать надо.

Отпуск, взятый на свой счет, заканчивался, и надо было подумать о кошке.

- Что же мне делать с тобой, Мурочка? Не знаю, не знаю, - гладила Светлана пушистую шерстку ласковой маминой кошки. – Видно, придется везти с собой. Я не могу тебя оставить тут на голодную смерть. Поедешь со мной?

Кошка урчала под добрыми руками Светланы, она была согласна не только ехать, а даже бежать за ней сколько угодно долго.

Посадив кошку на диван, осиротевшая дочь подошла к сундуку. До сих пор она все не могла нарушить запрет матери, но времени оставалось немного, и Светлана подняла крышку.  Вытаскивая вещи, она аккуратно складывала их рядом. Тут лежали вышедшие из моды кружевные покрывала, вышитые рушники, скатерти, расшитые мережкой, платья, которые носили при царе Горохе.
 
- Зачем все это ты берегла, мама? Какая в них польза?

А руки продолжали вынимать вещи, за которыми скрывалась целая эпоха. На самом дне сундука обнаружила Светлана красивую резную коробку из красного дерева. Размером со средней величины кейс, она была перевязана кожаной, очень тоненькой, веревочкой крест-накрест.

- Интересно, что тут может быть? Может, фамильные драгоценности, как думаешь? – повернула голову к кошке наследница.

Но драгоценностей в шкатулке не оказалось. В ней лежали бумаги, старые, желтые бумаги. Под ними – маленькая темно-зеленая книжечка: паспорт, раскрыв который, Светлана увидела черно-белую, пожелтевшую от времени фотографию своего деда.

- Орлов Ванифатий Давидович, - прочла женщина вслух. – Год рождения – 1887… Почему ты прятала это от меня, мамочка? Я же помню дедушку, мы часто ходили с ним по грибы, по ягоды. Непонятно! – а сама уже разворачивала желтую бумагу, связанную такой же тесемкой, как и шкатулка. – Дневник! Это же дневник дедушки!
Подвинув к себе лампу, Светлана раскрыла самодельную, сшитую суровыми нитками тетрадь…


1913 год. Пристень утопала в бело-розовом тумане цветущих яблонь. Господские дома на главных улицах уезда, избы крестьян, церковь, упирающаяся в небо тремя куполами, – все было окружено цветущими яблоневыми садами, которые тянулись кольцом почти до самой железнодорожной станции.

Был воскресный день. Служба закончилась, и из церковных ворот, крестясь, стали выходить прихожане. Одни направлялись в трактир, расположенный рядом с небольшим  деревянным вокзалом, другие стали прогуливаться по центральной улице в ожидании столичного поезда, который приходил сюда один раз в неделю. Последними из храма вышли две женщины. Остановившись за воротами, они повернулись лицом к церкви, и, трижды осенив лбы крестным знамением, поклонились и  направились домой. Одна из них сняла красивый белый платок с длинными шелковыми кистями и поправила косу, короной уложенную на голове.

- Покрой голову, бесстыдница! – зашипела на нее старшая. – От храма Божьего еще и трех шагов не ступила, а уже красоту свою напоказ выставляешь! Немедля накройся!
- А чего ее прятать, красоту-то? – беззлобно огрызнулась молодая. – Чай, не краденая! – Она поправила косу и спустила платок до локтей. – Жарко сегодня, как летом! – и пошла вперед, красивая, высокая, статная.
- Ой, не сносить тебе своей головушки! Мало тебя Ефим учит, подскажу сегодня, как тебя на путь наставить, блудница, сатана в юбке!
- Да будет  лаяться, мамаша! Не бери сама греха на душу! Еще рука не отдохнула от святого креста, а ты уже скандалишь!

Стоя у ворот, слушал перебранку маленький худенький дьячок Савелий.

- Ай-ай-ай! – качал он головой. – Все никак не успокоится Феоктистовна! Все лает невестку, а она-то при чем, если Ефим телепнем оказался? – и тихонько засмеялся, перекрестив рот.
- С кем это ты, Савелий? – вышел на улицу молодой, красивый поп (он только два года назад получил этот приход).
- Да вон, посмотри на нее, батюшка, - указал рукой в ту сторону, куда направились спорящие бабы. – Сколько себя помню, всем не довольна, все не по ней. А это грех, грех  немалый!
 
Из-за угла появилась тройка лошадей, впряженная в элегантную большую коляску.
-  Смотри, куда правишь! – махнув кулаком в сторону промчавшейся тройки, громко крикнула Феоктистовна – Деревенщина неотесанная!

На облучке коляски сидел проворный мужичок, одетый нарядно, даже богато. Поверх красной атласной  рубахи, перевязанной узким кожаным ремешком, накинута была черная безрукавка. Темные же штаны из фабричной материи заправил он в начищенные до блеска яловые, в обтяжку, сапоги. Густые кудрявые волосы, заметно тронутые сединой, едва прикрывал картуз с лаковым козырьком. Потянув на себя вожжи, мужичок придержал лошадей и поздоровался с божьими слугами.

- Здоров будь, Митрич! – ответно поклонился приезжему дьячок. – Что, и тебе досталось на орехи? – кивнув в сторону довольно далеко ушедших женщин, усмехнулся он.
- Досталось, а то как же! Вот когда б не заехал к ней в лавку, всегда она кричит и ругается.  Что за порода такая? Не баба, а бочка пороху!
- А ты пошто это на барской коляске раскатываешь? То-то получишь, как узнает хозяин о самовольстве твоем! – покачал головой неодобрительно Савелий. – По мне – что твое – то твое, а чужого не тронь! Не барин, так Господь наш Всемогущий все видит, прав я, батюшка? – обратился он снова к стоящему рядом священнику.

 Тот ответил не сразу. Задумавшись, смотрел он вслед удаляющимся нарядным женщинам.

- Что ты, что ты! - махал руками спрыгнувший на землю Митрич, подойдя к молчавшему попу. - Благослови, батюшка! – приложился к руке священнослужителя.
-  Бог с тобой, сын мой! – перекрестил его тот и, не оглядываясь, пошел к лавке купца Елизарова, в доме которого жил с самого приезда.

Купец с женой прогуливались по центральной улице, совершая обычный моцион перед обедом.

Маленький, толстенький Иван Прокофьевич Елизаров, самый богатый человек в Пристени, имел несколько лавок, разбросанных по всему уезду, и вел строжайший учет всякого товара, поэтому в его заведении можно было купить все, от сусальных пряников до самой модной шляпки.

- Доброго дня, Иван Прокофьевич! – приподнял свой картуз Митрич. – И вам здравия желаю, - поклонился он супруге купца. – Гулять изволите?
 - Что это вы у храма стоите? Чай, служба уже закончилась, и батюшка вон домой пошел, а ты, Савелий, и домой идти не поспешаешь? Непорядок! – небрежно кивнув на приветствие Митрича,  погрозил пальцем Иван Прокофьевич.
- Да мы, ваше благородие (Савелий нарочно обращался к Елизарову таким чином, зная, как нравится купцу такое приветствие), вот стоим с Игнатом Митричем и о Феоктистовне толкуем.
- Что это вы о ней вспомнили? – удивленно поднял рыжую бровь Елизаров.
- Да как же тут не вспомнишь? Только из храма Божьего вышла, а уж лаять стала Варвару, безбожница!
- А за что же она ее лаяла, видать, была-то причина? – оглянулся на дорогу, по которой несколько минут назад шли Варвара  и  свекровь, усмехнулся в рыжие усики Иван Прокофьевич.
- Да она причину завсегда найдет! Ревнует ее ко всем молодым мужикам, боится, что Ефимку-телепня бросит, красотой попрекает. Виданное ли дело, в замужестве как расцвела девка!
 - Скажешь тоже - «в замужестве»! – опять усмехнулся в усы купец. – Какое это замужество, если она и доси  -  девка!
-  Негоже это, Прокофьич, - дернула его за руку худая, высокая жена. – Негоже чужие дела обсуждать! Неприлично!
- Какие уж тут приличия, Полюшка! – хохотнул Иван Прокофьич. – Выйти замуж, если муж не мужик вовсе! Пять лет прожить в замужестве и не познать женского счастья!
- Феоктистовна говорит, что Ефим болен очень, - приятным грудным голосом защищала Полина  Захаровна давнюю свою приятельницу и сына ее.
- А то как же, конечно, болен, - подмигнув мужикам, веселился купец. – И название этой болезни …, - он наклонил голову своей супруги и что-то прошептал на ухо.

Щеки Полины Захаровны вспыхнули. Заметив это, Иван Прокофьевич стал смеяться еще громче.

 - Полно, Прокофьич, полно! – рассердилась жена. – Или я домой пойду!
 - А иди, пожалуй, иди, душенька! А я загляну к Митрофану Фомичу, - кивнул в сторону станции. Елизаров. – По своим делам. Иди, накрывай стол, я скоро буду!
 
Рассерженная неучтивостью мужа, купчиха резко повернулась и пошла к дому, размахивая левой рукой.  Правой она держала кружевной зонтик.

- Зря ты так, Прокофьич! – осуждающе покачал головой Савелий. – Хозяйку свою пошто обидел?
- А ты поучи меня, как щи хлебать! – отрезал купец и повернулся к  молчавшему Митричу.  -  Что это ты на барской коляске прикатил? Не графа ли встречать приехал?
- Так точно, его сиятельство приезжают. Со всем семейством, - улыбался довольный Митрич. – И барыня, и детки, и сам барин с сестрой.
 - Насовсем или только на лето?
 - Откудова мне знать, батюшка, Иван Прокофьич? Когда это господа перед мужиком отчет держали?
- Твоя правда! Ну, кланяйся барину, скажи, что буду рад, если почтит меня своим присутствием!
 - Я на станцию еду. Садись, Иван Прокофьич, подвезу! – Митрич уже вскочил на облучок и взял в руки кнут.
- Поезжай, я пройдусь. Погода больно хорошая нынче.
- И то правда! Такая благодать Божья в природе разлита, аж дух захватывает, - проговорил дьячок, тоже направляясь в сторону вокзала. – А я и забыл совсем, что сегодня поезд из столицы прибывает… То-то Митрофан Фомич оркестр повез с утра пораньше. Настоящая ярманка нынче у нас начнется! В трактир, что ль, заглянуть? – рассуждая сам с собой, семенил, чуть поотстав от купца, старый церковный служка.
- Савелий, - закуривая толстую сигару, позвал идущий впереди купец Елизаров, - не замечал ты, что отец Владимир чудной стал?
- Ничего подобного я не замечал. А как, по-твоему, «чудной», Иван Прокофьич? Почему ты так решил?
- Да молится все. И до обеда, и после обеда. Заглянул как-то к нему, а он стоит на коленях, молитву, видать, шепчет, а слезы ручьем из глаз льются. И твердит одно и то же: «Прости мя, Господи!»
- Что ж тут дивного? – недоуменно пожал плечами Савелий. – На то и батюшка, чтоб молиться… А прощения у Господа нашего за нас, грешных, просит, ибо погрязли мы в грехах мирских.
- Оно-то, вроде, так, а все же дивно…, - не согласился с доводами старого дьячка купец. – Ну, да время покажет.

Они так и шли, друг за другом, не догоняя один другого и не дожидаясь.
 
А вокруг царила такая красота, что просто не было слов для выражения собственного восторга! Ярко зеленела не по-весеннему высокая трава, над цветущими яблонями жужжали пчелы, прилетевшие за первым  взятком. Высоко в небе разливалась звонкая трель жаворонка, которому вторили прилетевшие с юга птицы.

К вокзалу тянулись нарядные обыватели, для которых приход столичного поезда был особенным развлечением. Из трактира вышел половой с рушником наперевес.

- Что же ты мимо идешь, Митрич? А то заходи, не пожалеешь!
- Нет, Митроша, не сегодня. За барином я приехал. Не дай Бог, если запах почует! Нет, не сегодня!
- Ну, тогда, конечно, нельзя тебе в наше заведение нынче, а то беды не оберешься!
- А ты чего вышел? Или работы мало? – поднял голову на рослого полового Митрич.
- Что ты! Народищу в трактире – протолкнуться негде! Подышать вышел. Пойду, пожалуй, а то Фрол на куски порвет, если заметит, что от работы отлыниваю.

Игнат Митрич стал медленно прохаживаться по перрону. Поезд опаздывал. Оглядевшись по сторонам, орловский кучер не заметил ничего подозрительного. Лошади мирно стояли под цветущим деревом, потряхивая расчесанными гривами. Кусая удила, нетерпеливо бил копытом конь барина, оседланный для верховой езды, разгоряченный дальней дорогой и быстрой ездой Митрича.
 
- Ничего, Орлик, отдохнем немного, дождемся барина и поедем, - похлопал его по подрагивавшей шее подошедший Митрич. – Недолго уже!

Скоро народ засуетился, стал подтягиваться почти к самым рельсам. Заиграла музыка, и  показался, наконец, паровоз.

- Едет! Едет! – кричали снующие тут же мальчишки, торговки с лотками, на которых громоздились горы румяных калачей с маком, булочек на меду, кренделей с орехами и прочих сладких радостей, без которых не обходится ни одна ярмарка.

Поезд остановился, обдав стоящих рядом с рельсами людей клубами белесого пара. Проводники открыли двери и стали протирать поручни серыми от давнего пользования тряпками. И только проводник вагона первого класса старательно тер их чистой тряпицей. Из вагонов выходили редкие пассажиры, приехавшие из губернского города ремесленники.  Только что вернувшийся уездный почтмейстер, подняв шляпу, приветствовал знакомых.

- Здравствуй, Мирон Степанович! –  протянул ему руку Митрофан Фомич. – А ты откуда в поезде оказался?
- Да ездил вот с оказией. Хорошо, хоть успел. Страсть не люблю ночевать в городских гостиницах: тараканы, то-се…
- Это уж как пить дать, - согласился начальник станции. – Спешишь или есть время?
- А что? – повернулся к нему почтмейстер. – Ждешь важную персону?
- Орлов приезжает, - тихонько шепнул на ухо приятелю Митрофан Фомич. – Ехал этим поездом.
- Ну? – удивился Мирон Степанович. – Не знаю, не видел. Так он же теперь первым классом ехал...

Начальник станции согласно кивнул головой, не сводя глаз с дверей вагона первого класса. Сначала оттуда вышли две женщины. Одна из них, полная, роскошно одетая дама, держала в руках черного шпица. Другая, высокая, элегантная, не расставалась с лорнетом ни на секунду и все время поворачивала голову в разные стороны, разглядывая людей на перроне, словно ища кого-то.

- Здравствуйте, матушка, Мария Поликарповна! – приподнял форменную фуражку начальник станции. – Сегодня приехать изволили? А мы вас только следующим поездом ждали! Что, не понравилось в столицах?
- Здравствуйте, голубчик, Митрофан Фомич! – низким, почти мужским голосом ответила  полная дама. – Холодно в столице, очень неуютно. Дожди, все время дожди! И чего там хорошего можно увидеть, если каждый день на извозчике ездишь? Не-ет, милое дело дома! Вон, красота у нас какая: птички поют, пчелки летают.
-  А это кто ж?  Родственницу погостить привезли?
- Нет, компаньонку себе раздобыла, германской национальности. Ни бельмеса по-русски не понимает!
- Как же ее величать-то? – не унимался любопытный Митрофан Фомич.
- Wi heist du? – повернулась к компаньонке полная дама.
- Ich bin Klara Ernst Dunkel, - улыбаясь, ответила та.
- Н-да, собеседница она еще та, - пробормотал про себя Митрофан Фомич.
- О-о-о, - кивала головой германская  компаньонка пристенской барыни.
- То-то и оно, что «О-о-о»! А ведь ни слова по-русски не знаешь. Ладно, бывайте здоровы, Мария Поликарповна! Отдохнете,   милости просим в гости. Наденька будет рада очень!
-  Всенепременно, Митрофан Фомич! – и, повернувшись, окликнула. – Носильщик! Поспеши!

Два мальчугана, стоящие рядом с начальником станции, раскрыв рот, слушали разговор, разглядывали иностранку, потом один из них, рыжий, веснушчатый, вдруг сказал озадаченно:

-  Смотри, Васятка, какая усатая тетенька, - и показал пальцем на полную даму.
Та грозно глянула на Васяткиного товарища и погрозила ему пальцем:
-  Поговори у меня!

Мальчуганов как ветром сдуло! Остановились они у вагона первого класса, когда в дверях появился высокий широкоплечий господин в коричневом сюртуке и таких же панталонах. На светло-русых кудрях его лихо сидела фуражка с золотой кокардой.

Спустившись по ступенькам на перрон, он помог выйти молоденькой, очень хорошенькой девушке, модно и красиво одетой. Ее голубая шляпка с перьями, очень гармонирующая  с цветом глаз, подчеркивала белизну кожи. Длинная русая коса покойно лежала на груди.

 Став на землю, девушка огляделась и увидела Митрича, который спешно шел к вагону, радостно улыбаясь.  Потом господин в коричневом сюртуке взял на руки одну за другой двух девочек и поставил их рядом с девушкой в голубой шляпке. Мальчик лет четырех-пяти, показавшийся в дверях вслед за сестрами, пухленький, кудрявый и такой же белокурый, как отец, закапризничал:

- Я сам выйду, папенька! – заявил он и стал спускаться по ступенькам, держась за поручни. Став на землю, он гордо обвел всех светлыми глазами и топнул маленькой ножкой, обутой в коричневый кожаный ботинок.
 
- Смотри-ка, Васятка, какие маленькие ботинки! – удивленно произнес один из стоявших у вагона мальчуганов  и посмотрел на свои босые, в «цыпках», ноги.
- Ага, - отозвался Васятка. – Я думал, что таких маленьких вовсе не бывает, – и  приятели восхищенно проводили взглядом маленького барчука.

Последней из вагона первого класса выходила невысокая стройная дама в сером дорожном костюме. Подав руку, господин в красивой фуражке помог ей  спуститься по ступенькам и только тут увидел стоящего в ожидании Митрича.

- Здравствуйте, батюшка барин! – широко улыбался тот, кланяясь и целуя руку высокому господину. – И вам здравия желаю, матушка! – низко поклонился барыне. - Как доехали, Ванифатий Давидович?
- Здравствуй, здравствуй, братец! – похлопал по плечу Митрича Орлов. – Все – слава Богу! – и отошел, на ходу приветствуя стоящих в ожидании давних своих приятелей, Митрофана Фомича и Мирона Степановича.

- А это кто же такой серьезный господин? Неужели Володечка? – присел на корточки перед мальчиком, одетым  в синий бархатный костюмчик, Митрич. – Ого-го, как ты вырос, батюшка мой! – шутливо говорил он – Ну, здравствуйте, барин! – и протянул руку для приветствия.
- Здравствуй, здравствуй, братец! – подражая отцу, похлопал по плечу Митрича мальчик. – Ну, что? Как дела в имении?
- Володя! – всплеснула руками барыня. – Ты как разговариваешь с взрослым человеком? Винни, - повернулась она к мужу. – Ты только посмотри на эту маленькую обезьянку!
- Ничего, матушка, Александра Григорьевна! – смеялся Митрич. – Он же еще ребятенок! Ну, молодец, со мной на облучке поедешь или с сестрами в коляске?
- Митрич, Митрич! – Володечка опять стал самим собой.  - Дашь мне кнут, дашь?
- Я тебе не только кнут, я тебе теперь и вожжи доверить могу! Ты ведь вон какой вымахал! Прямо, как папенька, стал! Только если барин с маменькой  разрешат тебе ехать со мной, - говорил Митрич, когда они все вместе шли к стоявшей под цветущей яблоней коляске.

Пока прилаживали и привязывали багаж, пока Александра Григорьевна с девочками усаживались в коляске, Володя крутился рядом с отцом, дергал того за полу сюртука и просил:

- Папенька, ну, папенька же!   Позвольте мне ехать с Митричем на облучке! Он мне дать вожжи обещал! – и, видя, что отец не обращает на него внимания, разговаривая с незнакомыми мужчинами, начинал опять. – Папенька, папенька…
- Вольдемар, веди себя достойно! – не выдержала сестра Орлова, хорошенькая девушка в голубой шляпке. – Ты же видишь, что папа занят, - она говорила на французский манер, делая ударение на последнем слоге.
- Оставь его, Мари! – махнула рукой Александра Григорьевна, недовольная, что муж, бросив семью, так долго разговаривает с уездными приятелями.
- Виня! - окликнула  Мария брата. - Мы едем сегодня или перенесем возвращение в имение на другой день?
- Мария, - шепнула Александра Григорьевна, - нельзя так разговаривать с братом!
- Вот как? А меня кто увез из Петербурга накануне бала во дворце? Кто обещал…, - девушка замолчала, еле сдерживая слезы: никогда она не простит брату  этого отъезда,  и теперь будет делать все, чтобы он пожалел о своем решении!

 Ванифатий подошел к коляске, когда вспыхнувшая было ссора внезапно погасла, но по молчанию жены и сестры понял, что речь шла о празднике, на который была приглашена Мария.

- Мне стыдно, Мари, что ты ведешь себя,  как…, как…, - начал он по-французски и замолчал, заметив, что сестра готова расплакаться. – Митрич, поехали! – тронул за плечо кучера.
- Папенька, позвольте мне ехать с Митричем, ну, папенька! – Володя умоляюще смотрел на отца.
- С Митричем? – переспросил Орлов, не понимая, о чем просит сын.
- Винни, ты слышишь, о чем просит мальчик? – в голосе барыни послышались недовольные ноты. 
- Слышу. Он не будет тебе мешать, Игнат Митрич?
- Не будет, - улыбнулся в ответ кучер, а сам уже усаживал рядом Володю. – Сейчас поедем, с ветерком поедем! – сказал он, беря в руки вожжи.

Серый, в яблоках, жеребец оглядывался, косил глазами, прядая ушами. Он не хотел идти в упряжке, он ждал хозяина, а тот даже не подошел к нему.

- Обиделся, - сказал Игнат Митрич, натягивая вожжи левой рукой: надо было повернуть лошадей налево.
- Кто обиделся? – хором спросили сидящие в коляске взрослые.
- Орлик, - спокойно ответил Митрич, направляя упряжку к центральной дороге.
- Стой, Митрич, стой! – крикнул барин, снимая фуражку. Положив ее на колени жены, он выскочил из коляски и одним прыжком оказался рядом с конем.
- Орлик, Орлик! – поглаживая шею коня, говорил хозяин. – Прости меня, прости! Не забыл я тебя, милый мой, верный мой Орлик. Прости, - а сам уже отвязывал его. – Митрич! – укоризненно сказал барин. - Почему не сказал, что привел Орлика под седлом?

Вставив ногу в стремя, одним махом поднял граф свое тренированное тело и уселся в седло, поглаживая холку своего коня. Вот он наклонился и что-то прошептал жеребцу на ухо. Тот гордо поднял голову, тряхнул ею, зазвенев удилами, и стал гарцевать, перебирая стройными тонкими ногами.
 
- Как поедем, батюшка, Ванифатий Давидович? Прямо домой или по полям, в объезд?
- Поедем в объезд, сразу два зайца убьем: и посевы посмотрим, и воздухом подышим! Я – верхом! – и через минуту, слившись воедино, конь и всадник исчезли из виду.
- Держи вожжи, вот так, - показывал Митрич Володе. – Это, чтобы лошадки наши пошли по вон той дороге, куда ускакал папенька.

Грунтовая дорога, накатанная до блеска, была ровной и гладкой, и коляска легко неслась по ней, направляясь к орловским полям. Справа тянулась вдоль линии посадка, далеко зеленея высокими елями, у подножия которых кудрявились молоденькие березки, выбросили пушистые барашки вербы, приветливо размахивали ветками широколистные клены. Слева, за окраинными избами рабочего люда Пристени, широко убегали вниз  огороды, кое-где зеленея редкими еще всходами.

- А вон папенька назад скачет! – крикнул Володечка. – Папенька, папенька! – кричал он, размахивая кнутом, отчего лошади быстрее понеслись вперед, навстречу летящему верхом на Орлике барину.
- Хорошо-то как, Саша! – крикнул, поравнявшись с коляской, Ванифатий Давидович. – Сердце поет! Смотри, раздолье какое!
- А мое сердце плачет, - уронила Мария, не глядя на брата.
- Ты можешь ехать рядом, Винни? – попросила жена. – Пожалуйста!
- Хорошо, ангел мой, только проедусь до своих полей и сразу – назад. Отпустишь? – а сам еле сдерживал разгоряченного бегом жеребца, который рвался вперед, грызя удила.
- Отпущу, конечно, - улыбнулась Александра Григорьевна. - Вижу, как Орлик по тебе соскучился.
 
Орлов, объехав коляску, мигом умчался вперед, лишь легкая пыль взвилась и исчезла, пытаясь догнать лошадь и седока.

- Как живешь, Игнат Дмитриевич? – спросила, усаживаясь поудобнее, барыня. Одна из девочек заснула, положив голову  к ней на колени. – Так, Наташа уже спит, а ты как, Мусенька? – не дожидаясь ответа кучера, произнесла барыня.

 Старшая дочь отрицательно покачала головой. Она сидела перед матерью, борясь со сном. Плечи девочки опустились, глаза сами закрывались, но Муся упорно сопротивлялась.

 - А еще долго ехать, маменька?
-  Во-первых, не сутулься, если хочешь вырасти стройной, как наша Мари, а во-вторых, я не знаю. Мы спросим сейчас Митрича…
- Да еще час ехать будем, самое малое – час, - слыша разговор барыни с дочкой, ответил кучер.
- Так, Муся, ложись ко мне на колени головой, как Натали к маменьке. Пока доедем, ты немного отдохнешь, - поддержала жену брата Мария.
- А Володечка смеяться не будет? – сомневалась девочка.
- Не будет, - ответил Игнат Дмитриевич. – Не будет, потому сам спит.
- Ой, Митрич, тебе же неудобно его держать и править, - повернулась к нему  Александра Григорьевна. – Давай  мне мальчика.

Остановив лошадей, Митрич осторожно, чтоб не разбудить, перенес барчонка в коляску и уложил на мягкую скамью. - Пущай поспят, умаялись в дороге-то, - сказал он, занимая свое место впереди коляски.
- Что нового в усадьбе? Все ли живы? Здоровы? – спрашивала приехавшая из столицы хозяйка.
- Живы-то все, а вот здоровьем Бог обделил Пелагею, кузнеца нашего жену. Помирает Пелагея-то.
- Прямо так и «помирает»? – улыбнулась Александра Григорьевна. – Что это ты, голубчик, хоронить ее вздумал? Отлежится еще, Бог даст, выздоровеет, - укоризненно качала головой помещица. Она хорошо помнила белошвейку, которая расшивала семейными вензелями платки, постельное белье, рубашки и батистовые сорочки господ. – Грех это, на Господа нашего роптать.
- Да не ропщу я, ваше сиятельство! Как могу я, раб, Божьи дела  обсуждать? А только приезжала Анна Ивановна, соседа нашего барыня, лекарства давала всякие – ничего не помогло. Помирает баба... Анна Ивановна сказывала: опух у Пелагеюшки нашей, по женской линии опух... Но, милые, - взмахнул кнутом Митрич, подгоняя лошадей.
- Что у нее? – не поняла сестра Орлова. – Какая болезнь?
- Опухоль, - пояснила  Александра Григорьевна и  кивнула головой. – Вот, значит, как… Ну, если сама Анна Ивановна сказала… Она ведь доктор, на всю округу славится. А что, Митрич, они опять весь год в имении своем прожили? Не ездили в Москву?
- Нет, матушка-барыня, никуда не уезжали. Барин, Иван Иваныч, все их благородие ждет. Несколько раз нарочного присылал узнать, не приехали ли… Но, но! - подгонял он гнедых. – А вот и барин наш мчится. Хорошего  коня он купил в прошлый приезд! Умный, сильный у нас Орлик! – любуясь то ли конем, то ли всадником, говорил Митрич.
- Хорошие всходы, а, Митрич?! И озимь хороша! Молодец управляющий! – поравнялся с коляской Ванифатий Давидович. – Кстати, что в имении? Все ли хорошо, как на полях?
-  Все ладно, все хорошо, батюшка.
-  А  нянька моя, здорова ли?
-  А то как же! Пирог печет, твой любимый.
-  Да не все ладно, Ванифатий Давидович, - вздохнула жена барина. – Пелагея больна. Умирает, бедняжка.

К усадьбе подъезжали уже молча. Когда лошади повернули на аллею, обсаженную серебристыми тополями, коляску увидели дежурившие на деревьях мальчишки. С криком «Приехали!» они вихрем спустились вниз и, что есть духу, помчались к барскому дому. По аллее ехали медленно. Дорога, вымощенная крупным булыжником, очень отличалась от грунтовой, и  Митрич, чтобы не трясло коляску, сдерживал почуявших родной двор лошаей.

Вся челядь высыпала встречать хозяев. Нарядно одетые дворовые девки, мужики в новых ситцевых рубахах, подпоясанных тонкими ремешками, которыми снабдил их Митрич, бабы в цветастых платках выстроились вдоль высокой террасы.

В самом центре этого парадного «конвоя» стояла Фаина, дочь давно умершего плотника Василия, дородная нянька и самого Ванифатия, и Марии, и всех детей барина. На большом блюде держала она румяный каравай с маленькой солонкой наверху.

- Ну, здравствуйте, кормильцы наши! – низко поклонившись, произнесла она добрым ласковым голосом. – Откушайте хлеба-соли, а потом и в дом пойдете!

Вся челядь улыбалась, кланяясь господам. Отломив румяную корочку, граф обмакнул ее в соль и дал коню

- Откушай хлеб-соль Фаины Васильевны, Орлик! – не слезая с лошади, сказал он. – А потом и я за тобой. Я всегда жду, няня, что ты, кланяясь, непременно уронишь или хлеб, или солонку. И как тебе удается удержать их, - не понимаю! – хрустя поджаристой корочкой, смеялся барин.
- И-и-и! Шалапутом был, шалапутом и остался! И как ты терпишь его, матушка, Александра Григорьевна? - ругалась нянька. – Вот какой пример деткам подаешь? Погоди у меня! – грозила она пальцем Ванифатию. 
- Нянька, нянька, - звонко хохотал тот. – Ты меня с Володечкой перепутала! Это же я, твой барин, а не ребенок, которого ты в детстве темным чуланом пугала! Погоди, припомню я тебе этот чулан!
- А то и припомни, батюшка! Может, поживешь дома-то, чем по этим столицам мотаться? Вон, седина в голове появилась…,  -  удрученно качала головой Фаина, обнимая между тем и Марию, и девочек. Сонного Володечку отнесли в детскую: не позволила няня будить ребенка. – Сон для дитяти – лучший лекарь и от болезней каких, и от истомы.
- Няня, няня, - кружились вокруг Фаины девочки. – А что наша кошка? Жива она?
- Мурка-то? Жива! А что ей сделается? Котятки у нее теперь, - отвечала, поворачиваясь к младшим Орловым, нянька.
-  Ах, какая прелесть! – всплеснула руками Наташа. – Котята у нас родились. А сколько их?
-  Четверо.
-  Маменька, маменька, можно мы к Мурке пойдем? – наперебой стали просить девочки барыню.
Мать посмотрела на няню, и та, улыбнувшись, кивнула ей головой.
-   Хорошо, идите!
-   Вот славно! Няня, няня, скорее, скорее! – торопили девочки, и бежали следом за Фаиной.
-  Ну, слава Богу! Девочки нашли себе дело, - говорила, провожая их взглядом, мать. – А ты, Мари?
-  Я иду к себе! – Мария торопливо пошла к террасе. Следом за сестрой направился в дом Ванифатий Давидович.
   
Александра Григорьевна раздавала городские гостинцы прямо на дворе.

-  А этот платочек я Пелагее привезла, - показала она платок няньке, когда та вернулась во двор. – Как думаешь, сейчас сходить к ней или…?
-  А пойдем сразу, матушка, - кивнула ей Фаина – Потому как до завтрева может не дожить наша болезная. Да ты не сумлевайся, мы ее нынче выкупали, надели все чистое, косу ей вычесали, кругом травы настелили, как на Святую Троицу. Ты же не знаешь, что в лазарете она лежит у нас, дома-то нельзя оставлять было. Дюже воздух чижолый от Пелагеюшки нашей, а Тихону в кузне цельный день работать. Как же он, не поспавши-то?
-  Постой, какой лазарет? – не поняла барыня.
-  Да баню старую мы приспособили, не гневайся, матушка, что без спросу. Управляющий поартачился, но разрешил. Сказал, что ответ перед господами вместе держать станем. Вот я и винюсь перед тобой. Это ж я сама надумала. Они-то ни при чем.
- Полно тебе, Фаинушка! И хорошо, и замечательно, что все так придумали. Только как  же она одна-то? Баня от избы далеко…
- А мы кажный вечер у ней, у Пелагеюшки, значит, ночуем по очереди.
- Молодцы, какие! – похвалила барыня, поднимаясь. – Ну, веди меня к больной!

Фаина пошла впереди, обходя клумбы с взошедшими уже цветами, коротко подстриженные кустарники, недавно посаженные деревца. Чисто выметенный двор, нежно зеленеющие вокруг деревья, запах цветущих яблонь никак не вязались с сиюминутной миссией приехавшей барыни. Она шла неторопливо, но вполне успевала за своей проводницей.

-  А что Ульянка, Фаина? С матерью?
-  Нет, ваша милость, она с Ваняткой гусей пасет. Рано нынешний год гуси у нас вывелись, а выводок хороший. Так девка с ними цельный день на речке. Ульяна и двое подпасков: ихний мальчонка и Анисьи, прачки, сынок.
-  Не малы ли ребятки? Я о том, что велика ли помощь от них?
-  Какой  «малы», барыня? В самый раз, - Фаина повернулась, проходя мимо недавно построенной конюшни. – А вот тут наши лошадушки живут, те, на каких верхи ездят. И жеребятки ихние.
-  Много ли жеребят-то?
-  Пятеро, - с гордостью ответила женщина. – Матушка, я загляну в сыроварню, а ты иди не спеша. Я догоню тебя. А коль замешкаюсь, заходи в старую баню, что для работного люда еще барин покойный построил. Там она лежит, сердечная. Только руками ни до чего не касайся. Бог ее знает, хворобу эту! – сказала нянька и пошла вниз, за калитку, где возвышалось здание каменной сыроварни.

Александра Григорьевна шла по вымощенной дорожке, которая вела прямо за огороды, где под  яблонями, окутанными сейчас бело-розовой вуалью, стояла почерневшая от времени баня. По словам старой няньки, там лежала безнадежно больная Пелагея. Два года не были Орловы в своем имении. За это время немало, видно, воды утекло. Об этом им доложит завтра поутру управляющий, а сейчас надо сказать несколько слов утешения умирающей белошвейке Пелагее.

Наклонив голову, вошла барыня в темное, пропахшее сыростью помещение и осмотрелась. В предбаннике на широкой лавке лежал большой овчинный полушубок, прикрывавший подушку в цветастой наволочке. Через открытую дверь почувствовала Александра Григорьевна запах горящей свечи и вошла в другую половину.
 
У маленького, почти крошечного окошка стоял колченогий столик, на котором рядом с образом Божьей матери  догорала восковая свеча. У протиивоположной стены на старенькой деревянной кровати лежала больная. Она была в сознании. Повернув голову к двери, женщина смотрела на вошедшую.

- Матушка… барыня…, - с трудом заговорила Пелагея. – Дождалась… я, слава Богу… Теперь и помереть… можно, – она попыталась приподнять голову и не смогла. Жалобная улыбка мелькнула на ее поблекших губах. – Простите… ваша милость… Не могу, ничего не могу…
- Лежи, лежи, Пелагеюшка! – остановила женщину барыня. – Я вот тебе подарочек привезла. – Александра Григорьевна развернула полупрозрачный шелковый платок, расшитый золотой ниткой, и положила его на грудь хворой. В свете горящей свечи блеснули вышитые цветы.
- Ох, матушка… барыня…, - только и могла выговорить Пелагея, прижав к себе мягкую ткань левой рукой. Правая лежала поверх лоскутного одеяла без признаков жизни. Запавшие погасшие глаза бывшей белошвейки, кружевницы сверкнули лихорадочным блеском.
- Благодарствую…,  ваша милость! Пусть Бог… благословит… вашу добрую душу! – она устала, выговорив такую длинную фразу. Барыня подбадривала ее.
- Ничего, ничего, милая! Бог милостив, может, и твои молитвы услышит. Надеяться надо.
- Я и надеюсь, матушка! – вдруг спокойно сказала Пелагея. Казалось, ей стало значительно легче. – Надеюсь, что он не оставит своей милостью деток моих… Матушка – барыня, не забудьте про них и вы… Передайте барину … мою последнюю просьбу.
- Не волнуйся, голубушка! Детки твои ни в чем нужды знать не будут. Отдыхай, милая! Устала ты говорить со мной.

Александра Григорьевна, поддавшись душевному порыву, легко пожала руку умирающей, вопреки предупреждению Фаины. Закрытые веки Пелагеи дрогнули, на белых губах появилась счастливая улыбка. Лицо словно озарилось божественным светом, даже слабый румянец скользнул по впавшим щекам и замер, едва-едва окрасив их.
- Заснула, страдалица! – проговорила неслышно подошедшая сзади нянька, Фаина. – Ну, пущай поспит! Ишь, как обрадовалась твоему подарку, даже в лице краска заиграла.
- Нет, Фаня. Не подарок обрадовал ее, совсем не подарок, - вздохнула барыня. – Я думаю, она с моим приездом выздоровление связывает. А я-то ничем помочь не могу...

    Повернувшись, Александра Григорьевна вышла из бани и направилась к дому. Фаина тяжело несла свое тело вслед за барыней, еле поспевая за ней.

- Красиво кустарники подстрижены, - обронила хозяйка богатого имения, проводя рукой по акациям, которым садовник придал форму шаров, квадратов, треугольников.
- Это еще что, ваша милость! – оживилась догнавшая барыню Фаина. – На той стороне он из кустов сирени выстриг слонов, медведей. Прямо как живые! Барин Иван Иваныч Анненков приезжал за ним, чтоб и у него так же деревья обрезал, а ничего не получилось, потому как у него нету таких кустов, как у нас. Так сосед наш весь обзавидовался! – гордо закончила нянька. – Ну, не коснулись ли вы, часом, чего-нибудь у Пелагеи?
- Руки ее коснулась, чуть-чуть пожала ее, - виновато отозвалась барыня, думая, как несправедлива, порой, судьба.
- Ай-ай-ай! – испугалась Фаина. – Скорее, скорее в прачечную. Это вот тут, - распоряжалась она, забегая вперед. – Анисья, скорее воды горячей! Живо!

Пока барыня мыла руки, намыливая их серым хозяйственным мылом, старая нянька то ли причитала, то ли ругала ее на чем свет стоит.

- Это где же такое видано! – бормотала Фаина. – Как дите малое, не слушает, что старые люди говорят, советы какие советывают! И-и-и! – качала головой женщина, обеспокоенная поступком своей молодой барыни.

Когда они поднимались по ступенькам на террасу, нянька еще раз предупредила барыню:

- Сейчас пшеничную принесу, руки водочкой протрете! Протрете, и не раз! – гневно повторила она и скоро вернулась с графином чистой, как слеза, пшеничной водки.

Александра Григорьевна молчала. Тягостное впечатление произвела на нее встреча с умирающей: «Вот ведь, только приехали, и угодили на похороны. Не к добру это, не к добру!»

Обедали молча. Покормив детей, Фаина пошла с ними наверх и позвала двух молодых девушек.

- Вот вам ваша горничная, девчатки, - представила няня Мусе и Наташе девушку. – Алена, с нынешнего дня головой отвечаешь за них!
- Слушаюсь, Фаина Васильевна! – девушка повела за собой господских дочек.
- А это, Володечка, твоя! Зовут ее Агаша, Запомнил?
- Я не хочу Агашу! – упрямо заявил Володя. - Я хочу Митрича! Он меня на лошади кататься научит!
- Научит, непременно научит! – согласилась няня. – Только позже. Больно много дел у него сегодня. Ты же взрослый уже, понимать должон!

Пока девка Палашка убирала со стола, мыла посуду, Васильевна (так называла  в имении Фаину вся дворня) собрала в фартук с барского стола оставшиеся пирожки и раздала их ребятишкам, восседавшим на привезенных  недавно сосновых бревнах. Сложенные у длинного амбара, они на весь двор пахли смолой и лесом.

Девчушка лет пяти, маленькая, беловолосая, отщипывала тонкими пальчиками крошечные кусочки пирога и отправляла их в рот.  Сенька, толстый, косоглазый сын управляющего, съел свой пирожок раньше всех и стал просить у девочки:

- Ну, дай кусочек! Вон у тебя какой большой пирог, не то, что мне дала Фаина! Дай, скареда! – разозлился он, видя, что малышка спрятала руку с пирожком в кармашек фартушка.
-  Не дам, мамке отнесу!
-  А тебя там петухи заклюют или собаки закусают, я их сам натравлю! – сунул он под нос девочке грязный кулак.
- Ты пошто опять малых забижаешь? – вышел из амбара мальчик лет двенадцати, Антон, сын плотника. – А ну пошел отседова!

Вскочив с бревен, косой Сенька помчался к задней калитке усадьбы, на ходу оглядываясь и грозя кулаком Антону:
- Я вот тятеньке скажу, он тебя выдерет плетью!
- А я барину пожалуюсь, и твой тятя кубарем вылетит из управляющих! – ответил десятилетнему Сеньке Антон. – А вы что смолчали? Не могли за Феньку заступиться? Эх, вы! – махнул он рукой притихшим ребятам.
- Ага, он все время своим тятей похваляется, - ответил за приятелей рыжий, как подсолнух, Прошка.
- Ну, и что, что похваляется? Теперь барин приехал. Тятя говорил, что он никому не позволит забижать ребятишек, – Антон повернулся и закрыл за собой дверь амбара. Мальчик помогал отцу делать лари для зерна будущего урожая.

Ребятишки притихли. Солнце лениво перевалилось через высокий тополь, направляясь к западу. Лучи его  золотили соломенные крыши крестьянских изб, играли в стеклах больших окон барского дома, скользили по спокойной воде широкой речки, у берега которой притихли камыши и ярко-зеленые ножи осоки.