Дедушкин паспорт. 2 часть. Первый бал Мари Орловой

Ульяна с подпасками обедали. Васильевна сегодня собрала им хороший харч. В котомке лежала не только печеная картошка с вареными яйцами.  Положила Фаина и вкусные, румяные пирожки с грибами, с повидлом.
- Пирожки – потом! – сказала девушка, высыпая крупную соль.
 
Макая в соль то яйцо, то картошку, прикусывая теплый житный хлеб, обедали дети хворой Пелагеи, не зная, какая беда заглянула сегодня в каждый уголок их хаты. Потом достала девушка из мелкого, бьющего прямо под берегом ключа кувшин с молоком и разлила его в деревянные, висящие всегда в шалаше, кружки.

- А теперь к молоку - и пирожки, ешьте с Богом!

Отрезав кусок сладкого, на сливках, пирога, Фаина завернула его в рушник и, пока господа отдыхали, понесла его Пелагее. По дороге увидела мужа:

- Игнат, что ты возишься? Иди уже в людскую. Обед давно, а ты все с лошадями…
- Да ить я в соседнее поместье отлучался. Барин наказал Ивана Иваныча оповестить, что приехали они, и чтоб ввечеру к нам пожаловали, - оправдываясь перед женой, скороговоркой говорил он.

- А-а, - протянула женщина, - ну, и ладно: съездил и иди себе обедать, – а сама шла к бане, продолжая ворчать. – Скажите на милость, сам поехал! Будто послать некого… Скоро подойдет работа на огородах, тогда некогда будет даже на небо поглядеть, - продолжала разговаривать сама с собой женщина, шагая вдоль служебных построек, где лежала широкая тень. – Смотри-ка, еще не лето, а как солнце печет!

Подойдя к бане, она огляделась:  внизу сверкала полноводная река, похожая в безветренную погоду на волшебное зеркало; справа и слева от усадьбы раскинулся большой фруктовый сад, словно облитый сейчас топленым, с румяной пенкой, молоком. Где-то рядом жужжали пчелы, появились первые бабочки.
 
- Такой весны давно не было! – сказала вслух женщина. – После Святой Пасхи прямо лето настоящее наступило, - пригнув голову, она вошла в помещение. – Ой, Пелагеюшка, какая красота кругом! Вот Бог даст, выздоровеешь, выйдешь на свет Божий и полюбуешься, пока огороды не подоспели.

 Фаина расстелила рушник на своем старом столике, который принес в баню Игнат Митрич, когда сюда решили перевезти хворую Пелагею. Не хотел Тихон, чтоб жену из дома забирали.
 -  Пусть помрет в своей хате! – говорил он Фаине. – Что же это ее – в пустую баню?
 - Послушай моего совета, Тиша, - спокойно убеждала Васильевна. – И ты цельный день в кузне, и ребята твои тоже на ногах, а ночью вам всем отдохнуть надобно, выспаться перед новым днем. А рази ты сможешь  заснуть, если в хате такой чижелый дух? Не сможешь! А там мы все по очереди сидеть с Пелагеей будем, кормить, если надо, с ложечки, то-се, -….

Уговорила-таки! Не было случая, чтоб ей когда-нибудь этого не удалось.

- Ты что молчишь? Спишь, что ль? – повернулась Фаина. – Ой, носик-то у тебя как завострился  Это потому, что ничего не ешь. На-ко вот, попробуй барского пирога! Его и жевать не надо: только в рот положи, и он сам растает, - отламывая от пирога маленький кусочек, - продолжала она говорить и вдруг замолчала, вглядываясь в восковое лицо Пелагеи.

Спокойное, умиротворенное, оно выражало робкую покорность судьбе. Тронутые легким румянцем щеки, застывшая на обескровленных губах улыбка подтвердили, что перед ней – покойница.
 – Померла, сердечная! Отмучилась, болезная ты моя! И свечка потухла…

Грузно опустилась Васильевна на колени и, перекрестившись, коснулась лбом пола:

- Господи, упокой душу рабы твоей, - молилась коленопреклоненная женщина. – Прости ей все прегрешения, вольные и невольные…, - тяжело поднявшись, она завернула рушник с пирогом и вышла из бани. Надо было бежать к Тихону, потом распорядиться о гробе, потом – за батюшкой, потом…

Женщина быстро, насколько позволяла ее грузная фигура, пошла в конец деревни, где на бугре стояла кузница, из которой доносился стук молота о наковальню. По дороге забежала к Ефиму-плотнику. В плотницкой, помимо мастера, находились еще двое мужиков.

- Вот хорошо, ребяты, что вы все тут собрались, - еле отдышавшись, начала она. – Тебе, Ефимушка, работку достала: гроб начинай делать прямо сейчас!
- Что, Васильевна, преставилась Пелагея? – поднял голову плотник, вытаскивая из-за уха огрызок карандаша, и задел  седые волосы, перевязанные узкой кожаной лентой.

Васильевна кивнула и тяжело вздохнула.

-  Сразу и начну, не волнуйся, Фаинушка! – вышел плотник за порог и крикнул. – Андрюшка, Петька!
-  А вы, ребятки, позовите Пахома и Данилу и подойдите к Митричу. Пусть отвезет вас на погост: надо могилку копать.
-  Васильевна, а Тихон знает?
-  Иду вот к нему, как вестница смерти. Ох, и тяжела ты, долюшка бабья!

Кузница стояла на самом юру. Она была построена еще при старом барине на краю деревни, чтобы грохот молотов особенно не нарушал покоя господ. Фаина быстро дошла до места и увидела Тихона и Андрюху Шилова, его помощника.

-  Ну, здорово вам, мужики! Вот, барского пирога принесла, покушайте хоть!
-  Что это ты, Васильевна, сладким нас угостить надумала? Что мы, ребяты малые? – откусывая большой кусок, спросил Тихон.
-  Да, честно признаться, не вам я его несла, а Пелагее…, - опустив голову, тихо ответила Васильевна. – Только не есть ей больше пирогов…
- Неужто преставилась? – поперхнувшись, спросил Андрюха.
 
Фаина посмотрела на кузнеца. С затаенным страхом смотрел на нее Тихон, ожидая и боясь ее ответа.

- Терпи, Тиша, терпи, милок! – женщина подошла и погладила кудрявую голову кузнеца. Уронив пирог, тот сел на траву у стены и спрятал лицо в грязных ладонях. Молча смотрела Фаина, как плакал взрослый мужик, как текли между пальцев слезы, оставляя на черной щеке светлую, чистую борозду.

- Ну, поплакал и - будя, - сказала женщина, поднимаясь. – Дел больно много с похоронами. Ребят на погост я  отправила, гроб Ефим уже делать начал, так что тебе надо домой поспешать, порядок там навести…
- А Уля знает? – перебил Тихон.
- Пошлю к ней Антошку, не бойся. Я обо всем подумала, иди домой, иди!
- Я ведь, это, Васильевна, я ведь повинился перед ней. С Анисьей вместе ходили, повалились в ноги, а она… она благословила нас, понимаешь? Ни слова не сказала обидного…
- Да ты что? Кто только надоумил тебя, бестолкового, сердце жене перед смертью рвать? И-и-и, голова твоя садовая! Да что уж теперь-то…

Грузно шла обратно Фаина Васильевна, обдумывая, что сказать детишкам покойной. Сколько она уже похоронила и молодых, и старых, и малых детушек, а все переживает, как впервой! К смерти привыкнуть нельзя!

Мария сидела на балконе и читала роман господина Лермонтова, который перед отъездом ей удалось купить у знакомого купчика. Брат с Сашей давно ушли к себе, спали в детской уставшие в дороге девочки и Володечка. В доме стояла тишина и покой, даже слуги двигались бесшумно.

 Одетая в серое, в клетку, платье, сшитое своими руками, девушка была особенно хороша сейчас: светло-русые густые волосы, заплетенные в тугую косу, обрамляли белое, с легким румянцем, лицо; яркие, словно нарисованные губы были приоткрыты, большие голубые глаза с опущенными ресницами выражали тревогу и беспокойство за судьбу героев.
 
Через барский двор бежала Ульяна. Мария подняла голову от книги и посмотрела вниз.
 
- Уля, Уля! – окликнула она подружку своего детства.

Ульяна будто споткнулась. Подняв голову, она посмотрела на балкон, где сидела   барышня, а из глаз осиротевшей девушки  ручьем лились слезы.

- Уля, ты плачешь? Что-то случилось? – холодея от догадки, спросила Мария.

- Матушка моя померла, барышня! – и, закрыв лицо руками, дочь покойной побежала в сторону деревни.


Замерев на месте, стояла Мария на балконе, прижимая к груди томик с романом «Герой нашего времени», написанный господином Лермонтовым… Потом она спохватилась и поспешила к комнате Ванифатия. У двери спальни остановилась: из комнаты доносился резкий голос брата. Девушка прислушалась.

- Винни, она не должна так говорить с тобой, потому что ты ее хозяин. Какой пример это для всей дворни? – говорила Саша.
- Ангел мой, она моя нянька! Она заменила мать Машеньке, ты забыла об этом? – голос Орлова зазвенел. – И впредь, я тебя очень прошу, душа моя, никогда не читай мне нотаций! Ты перепутала институт для благородных девиц и мое, мое имение! И позволь мне самому решать, что и как я буду говорить и делать в своем доме со своими людьми! – он резко выделил слова «свои, своими».

Мария громко постучала в дверь. Голоса затихли, и через несколько секунд на пороге появился Орлов. Он был в  халате и домашних туфлях.

- Машенька? – удивился он. – Что случилось? – голос брата опять был мягким, ласковым.
- Господи, - плакала девушка, - почему  вы ссоритесь? Вы должны радоваться, потому что  живете, потому что дышите, потому что… потому что…, - Мария громко, истерично зарыдала.
-  Машенька, успокойся, родная! – гладил ее русую голову брат. – Ты маменьку вспомнила?
-  И маменьку, и папеньку… У Ули мать умерла…
-  Умерла, значит. А я ведь с ней час назад разговаривала, - обронила Алексанра Григорьевна.
-  Ты не могла разговаривать с ней час назад. Час назад ты спала в своей комнате, -  возразил Ванифатий.
-  Ну, возможно, чуть раньше…, - рассеянно ответила Саша.

Она встала и на ходу стала завязывать пояс на розовом  атласном  пеньюаре.
Орлов спустился вниз, чтобы отдать распоряжения о похоронах.

- Няня, няня! – кричал он. – Найди мне Фаину Васильевну! – приказал вышедшей из кухни миловидной девушке.
- Слушаюсь, барин! – ответила та и побежала к двери, где столкнулась с входящей в дом Фаиной.
- Что за пожар? – спокойно спросила няня, тяжело ступая.

Она устала, пока обегала всех, кто нужен был в таком деле.

-  Няня, Пелагея умерла? Почему ты не сказала?
-  А ты, батюшка мой, откудова узнал? – прошла она к столу и села на маленький изящный стульчик,  жалобно пискнувший под ее телом. – Уморилась, уходилась твоя старая нянька, Винюшка!  Померла Пелагея, царство ей Божье! – перекрестилась Фаина.
 - Так что ж ты сидишь? Надо…
-  Потому и сижу, милок, что все уже сделано. Токмо вот заковыка одна: где батюшку раздобыть? В уезд далеко, вот, если б Иван Иваныча попросить, у них-то теперя свой поп.
-  Откуда у Анненкова попу взяться? Для него церковь нужна. Неужто в имении сосед церковь построил?
-  А то как же! И церковь построил.  Да ить какую! Что тебе царский дворец! И поп у него свой собственный!
-  Обскакал меня Ваня! – покачал головой барин. – Значит, к нему и послать за попом! Ой, Господи! Мы же их сегодня на ужин пригласили. Что ж делать-то?
-  А что тебе делать, соколик мой? – пожала плечами Фаина. – Пригласили и потчуйте! Небось, лицом в грязь не ударим! Так угостим, что обзавидуются! – успокоила барина нянька и, поднявшись, пошла из комнаты.
 
Увидев плачущую Марию, остановилась и пальцем поманила ее к себе. Наклонившись, что-то сказала девушке на ухо. Та кивнула головой и пошла наверх, бросив посветлевший взгляд на брата.
-  Что ты сказала сестре, нянька? – проводив глазами Марию, спросил он. Фаина только усмехнулась в ответ.
- Пойду к себе - сказала барину. – Ноги прямо гудом гудят!

На Орловку опускался вечер, радуя глаз яркими весенними картинами. Приближающаяся ночь пригасила  краски, сделав их благороднее, таинственнее. Допевали дневные песни прилетевшие с юга птицы, деревья посылали прощальный привет уходящему на покой солнцу, шепталась с ветром не по-весеннему густая трава. Небо, окрашенное в оранжевый цвет заходящим светилом, походило на картину, написанную хорошим мастером. В вечернем воздухе разливался аромат благоухающих яблонь, смешанный с вкусным запахом цветов черемухи.

- Хорошо-то как, Господи! – вдыхая натоянный на солнце и цветах воздух родной деревни, восхищался Орлов, стоя на балконе. Он ждал соседа, который должен был бы уже приехать.

 Накрытый стол радовал взгляд настоящего гурмана. Няня оказалась права: в грязь лицом хозяин не ударит. В своей комнате одевалась к ужину барышня.

- Саша, ну что ты меня причесываешь, словно я иду в императорский дворец? – пеняла она Александре Григорьевне, которая всегда укладывала волосы Марии.
-  Кто знает, душа моя, где бродит наше счастье? А вдруг оно сегодня постучится в твое сердечко? А ты – не причесана. Что тогда?
-  И что тогда?
-  Оно повернется и зайдет в другой дом, - шутила Саша. – И потом, ты же знаешь, что я очень люблю делать дамские прически. Вот вырастут мои девочки, я их буду причесывать только сама…
-  Да, в тебе умер не цирюльник, нет! В тебе погиб настоящий художник дамских причесок, - оглядывая себя в зеркало, проговорила довольная Мария. – И все-таки, дорогая, согласись, что мы поступаем не совсем по-христиански: в нашей деревне покойник, а мы празднуем… 
- Ну, во-первых, мы не празднуем, а просто встречаемся с друзьями, а во-вторых, Мари, запомни, что жизнь продолжается! А я вообще считаю, что Ульяне повезло больше, чем тебе, потому что она жила с матушкой до семнадцати лет, а ты осталась без родителей, будучи  меньше моих девочек… Но жизнь на этом не закончилась. На все надо смотреть философически, - закончила свой монолог Александра Григорьевна, закалывая последнюю шпильку. – Вот теперь – все! Ну-ка встань, дай я на тебя полюбуюсь... Хороша, хороша! Винни, поди сюда! – позвала она мужа. –  Как тебе Мари?
-  О, Машенька, да ты настоящая принцесса и красавица!
-  Угу, принцесса на горошине, - смеялась довольная сестра.
-  Хоть на фасолине, а все равно принцесса. То-то удивятся Анненковы: они видели тебя нескладным подростком, а теперь ты – чудо!
-  В перьях! – опять улыбнулась Мария, вглядываясь в зеркало: неужто она и впрямь так хороша, как говорят об этом брат и Саша.
-  Пропали головы братьев-помещиков! Если привезет Иван Иванович сыновей, будет кровопролитие, точно тебе говорю! – поворачивая сестру в разные стороны, повторял довольный Ванифатий.
-  Это заслуга Саши! Ее фантазии сделали мою голову такой…, ну, скажем, необыкновенной.
-  Я знаю, - целуя жену в плечо, улыбнулся Орлов. – Она у нас волшебница!
-  Ваша светлость, гости пожаловали! – постучавшись, открыла дверь Фаина.
-  Ну, наконец-то! – пошел встречать соседей барин.

Следом за ним из Машиной комнаты вышла Александра Григорьевна.

-  Ой, Машенька, Иван Иваныч всех трех сыновей привез! Один другого краше, ей-богу! – перекрестилась няня. – Старшего я уже лет семь не видала. То-то красавец! Плечи, стать, глаза – прямо прынц заморский! Двое других тоже славные, но этот... – она покачала головой, не находя слов для выражения степени своего восхищения.
-  Почему «заморский», няня? Разве в России не бывает красивых людей? Ах, няня, голубушка, если б ты видела, с каким поручиком я танцевала на императорском балу в Рождество! Другого такого, наверное, нет нигде! – она мечтательно смотрела в пространство.
-  Что ж, ты больше его не видала? – няня поправляла складки на платье Марии. – Ишь, какое платье-то  у тебя! Балует тебя Виня. Что, из Парижу, небось, прислано?
-  Что ты, что ты, няня! Я сама его сшила!
-  Неужто красоту такую самой пошить можно? – всплеснула руками старая нянька, сама научившая свою Машеньку шить. «Бог даст, пригодится тебе уменье это! – приговаривала она, обучая девочку кройке и шитью. – Жизнь, она штука сложная, мало ли что статься может. А у тебя уже дело свое будет. Учись, Машенька, пока я жива. Не выйдет что, подскажу, присоветую». – Да разве я тебя такой красоте научить могла! Я и сама в одних этих складках не разберусь…
-  Это не складки, няня. Это – рюши. А научила меня именно ты.
-  А кто ж тебе кроить помогал? – все не верила Фаина своим глазам, разглядывая с большим любопытством платье Марии.
-  Сама кроила! – гордо посмотрела на няню девушка.
-  Ах, Машенька, руки тебе Господь дал золотые, вот что! Ну, иди, неладно это, опаздывать! Иди, голуба моя, потом как-нибудь все обскажешь. И за бал во дворце, и за поручика красивого, и за платья свои… Иди, моя красавица! И нехай дева Мария непорочная ведет тебя по пути праведному, - перекрестила выходящую девушку Фаина. – Вот бы матушка твоя порадовалась сейчас: такая красавица, такая умница у нее дочка! Помяни, Господи, душу рабы твоей Натальи, утопшей в самом расцвете сил! Ты один ведаешь, Господи, что творишь на земле нашей грешной, с детями своими! – молилась, стоя перед иконой в уголке Машиной спальни, верная и преданная этому дому Фаина дочь Василия.
 
Стуча каблучками по лестнице, спускалась в  гостиную Мария, гордо неся свою красивую голову. Перед дверью она остановилась. Из комнаты доносился заразительный смех помещика Анненкова, приглушенный голос брата, который что-то рассказывал гостям, чьи-то реплики, и опять смех Ивана Ивановича. Открыв дверь, девушка вошла в ярко освещенную гостиную.

- Здравствуйте, господа! – поздоровалась Мария, надеясь охватить взглядом всех присутствующих.
 
В зале повисла тишина. Все разом повернулись на голос и замерли, разглядывая юную красавицу.

- Вот вам моя сестра, господа! Прошу любить и жаловать: Мария Давидовна Орлова! – протянул руку Ванифатий, помогая сестре пройти и сесть рядом с женщинами.
- Мари задержалась с няней, - извинительным голосом пояснила Александра Григорьевна. – Очень соскучилась по Фаине.
- Машенька, да вы просто чудо! – протянула руки Анна Ивановна. – Помните ли вы меня, дитя мое?
- Помню, конечно, - легко ответив на пожатие, сказала Мария и улыбнулась.
- И от  улыбки этой юной барышни в комнате стало как будто светлее! – подошел к девушке граф Анненков. – Позвольте поцеловать вашу ручку, мадемуазель, и  представить вам сыновей!

Мария наклонила голову в знак согласия.

- Поручик Леонид Анненков, офицер Семеновского полка! – от окна, где он стоял в тени, вышел молодой человек в офицерской форме и, подойдя, быстро склонил и поднял голову, глядя на девушку черными цыганскими глазами. Слабая улыбка появилась и застыла на губах поручика: он и подумать не мог, где встретит красавицу, с которой танцевал на Рождественском балу в Зимнем.
 - Корнет Петр Анненков! – подойдя, представился средний сын соседа-помещика. Он был светловолос, высок ростом и носил усы, как старший брат. Офицерский мундир очень шел ему.
- Юнкер императорской военной школы, Иван Анненков, - отрекомендовался третий.
- Вольно, господа офицеры! – посмеиваясь, приказал полковник Орлов. –  Вы в гостях, а не на плацу! Машенька, сними-ка, милая, это напряжение. Помнится, что с юнкером вы вместе в города не так давно играли…
- И в «дурака» в карты резались! – подхватил младший Анненков. – А теперь, как чужие. Маша, это же я, тот самый Иван, который тебе лягушку в карман посадил! – смеялся юнкер.
- Да-да, помню, помню, как тебе потом Иван Иванович уши надрал, - улыбнулась Мария, а сама трепетала, как осиновый лист, ведь поручик, с которым она танцевала мазурку на Рождественском балу  во дворце, оказался сыном их деревенского соседа! Имение Анненковых располагалось прямо за широкой, метров пятидесяти, речкой.
- Ну, что, господа, прошу к столу! – пригласил гостей Орлов, отставляя стул за столом для жены приятеля, потом для Александры Григорьевны. – У Маши сегодня три кавалера. Я надеюсь, они заменят меня?

Пока усаживались за стол, потом ждали, когда наполнят бокалы, Анна Ивановна, давно не бывавшая в столице, засыпала хозяев вопросами:

-  Что же, не смирился император с Катериной Михайловной Долгорукой, второй женой своего батюшки?
-  Об этом не принято говорить во дворце, - ответила хозяйка. – И потом, она же почти сразу уехала за границу.
-  Не смирился, значит. А куда уехала? В Париж?
-  Не знаю точно. По-моему, в Ниццу, но это только слухи. Толком никто ничего не знает.
 - Вот ведь как бывает, - поглаживая граненый бок фужера длинными пальцами, задумчиво произнесла Анна Ивановна. – Царь, глава такой огромной империи, а любить не имел права…
- Ну, почему же не имел права? – возразил Иван Иванович. – Он любил Катерину Михайловну, и деток родил с ней. Забывчива ты стала, матушка!
- Я не о том, дорогой! – возразила жена. – Вот убили его, а Долгорукова никому не нужна стала, и детки ее тоже, а они ведь царской крови. Грех лежит на императоре Николае, тяжкий грех! Перед Богом мы все равны… Накажет его Господь, ой, накажет…
- Все, все, все, Анна Ивановна! У нас в руках бокалы непочатые. Предлагаю тост…

Вечер затянулся. Молодые люди оставили родителей и вместе с Марией уединились в зале. Девушка села за рояль, и из-под ее пальцев потекла, разливаясь по комнате, мазурка. Офицеры молча слушали музыку, и только старший сын соседа не сводил глаз с сидящей за роялем барышни.

-  Мари, а вы бывали во дворце? – нарушил молчание юнкер.
-  Да, - кивнула в ответ девушка. – В прошлом и этом году на Рождественском балу. Более того, я танцевала с братом императора.
-  Нет, вы шутите,  - не поверил Иван.
-  Почему вы так решили? Совсем не шучу! – повернулась к гостям Мария. – И он рассказал мне об одной страсти брата…
-  У него не один брат. О ком именно? – заинтересовался и Петр.
-  Об императоре Николае.
-  О самом императоре? – подошел к девушке юнкер.
Она кивнула.
-  Вы, конечно, унесете эту тайну в могилу? – саркастически усмехнулся Иван.
-  Возьми себя в руки! Ты становишься очень дерзок! – тихо одернул юнкера молчавший все это время Леонид.
-  Не нужно ссориться, господа! – Мария закрыла крышку рояля и села в кресло. – Присаживайтесь, пожалуйста! А тайна эта не представляет опасности для России, - засмеялась барышня. – Правда, в Петербурге я ее никому доверить не могла, а вам расскажу, если хотите. Вы же не столичные сплетницы, правда? – она поглядела на каждого.
 
Поручик отошел к окну и, сложив руки на груди, повернулся к сидящим лицом. Оно оставалось в тени и не могло выдать охватившего его волнения.  Надо же, где он встретил ее! Непонятная робость сковала его там, во дворце. И он не осмелился спросить ни имени, ни адреса, и столько времени мучился, страдая от неизвестности, не зная, как найти в огромном городе барышню в голубом, необыкновенно красивом платье… Ему казалось тогда, что она покорила всех присутствующих: женщины  глядели на нее с завистью, мужчины приглашали танцевать, буквально выхватывая ее друг у друга. Даже сам Николай не сводил глаз с этого  юного создания и в такт танцу стучал пальцами по подлокотнику кресла.

-  Итак,  вам интересно? – прервала затянувшееся молчание Мария.
-  Конечно, интересно! Вы нас заинтриговали. Рассказывайте же, наконец! – юнкер был всех моложе и нетерпеливее.
-  Наш император, господа, любит…, - Мария помолчала, улыбаясь, глядя на братьев.
-  Кого же? – спросил любопытный юнкер.
-  Он любит рисовать. И, заметьте, рисует превосходно. Я видела его наброски. Они замечательны! Возможно, он мог бы стать великим художником, если б не престол!

Помолчали. Потом юнкер спросил:

-  Получается, что вы рассказали чужую тайну, и вам, Мария, нельзя ничего доверить,  - уколол он девушку.
-  Не думаю. Брат императора не просил меня хранить это в секрете. В столице об этом знают многие при дворе.
-  Вы часто бываете при дворе? -  поднял голову Петр. – Расскажите, как там?
-  Что вы, я была там всего два раза…, - Мария закрыла глаза и стала покачивать головой, словно танцуя. – Не волнуйтесь, Петя! Вам тоже посчастливится, уверяю вас!
-  Если бы!
-  Вы читали роман господина Лермонтова, господа?
-  Я – нет! – отозвался рассерженный на брата юнкер.
-  Это того Лермонтова, что застрелили на дуэли? – повернулся к девушке Петр.
-  Да, господа!
-  Тоже мне, офицер! В полку рассказывали, что первым стрелять довелось ему. Выходит, он промахнулся и даже не ранил противника? – Петр усмехнулся.
-  Вы ничего не знаете? – Мария встала и подошла к роялю. – Да, вы правы: первым должен был стрелять поэт. И он стрелял… Но только в воздух! Если б он выстрелил в Мартынова, даже не целясь, он убил бы соперника. Но в том-то и дело, господа, что Мартынов и  Лермонтов учились вместе, и поэт предложил мировую. Он появился на дуэли с фуражкой, полной черешни, и совсем не хотел смерти… А Мартынов, минуту назад бледный, как сама смерть, - он знал о меткости Лермонтова – обрадовался и выстрелил. На землю Михаил Юрьевич упал уже мертвым. Вот так, - вздохнула девушка.
-  Мари, вы так рассказываете, словно были там! – восхищенно заметил Петр.
-  Я читала записки друзей, которые нашли и привезли тело в Горячеводск, куда часто Лермонтов приезжал ребенком. Его привозила родная бабушка, так как совсем маленьким будущий поэт потерял мать и отца.
-  Он, что, был сиротой? – не выдержал Иван.
-  Да, его воспитывала бабушка. Он очень болел в детстве, поэтому часто бывал на водах.
-  Вот же подлец, этот Мартынов! А я слышал, что Лермонтова  убил на дуэли француз, - юнкер задумался, потом махнул рукой. – Нет, фамилию не помню.
-  Француз Дантес застрелил на дуэли господина Пушкина. Это было в 1837 году. А Лермонтов погиб в 1841. Неужели вы и этого не знаете?

Братья отрицательно покачали головами.

- Маша, а ты веришь в пророчество? – нарушая все правила дворянского этикета, спросил Иван, который часто играл с Марией, когда они были совсем детьми.
- В пророчество? – переспросила Мария, пожав плечами. – Не знаю, не думала об этом.  А что такое?
- Да вот цыганка нагадала Леониду скорый конец, а он теперь и смеяться перестал.
- Что? – испугалась девушка, поглядев на поручика. – Это правда?
- Правда. Но только ты, как всегда, лезешь поперед батьки в пекло, - резко сказал он Ивану и подошел к Марии. – Правда в том, Мари, что цыганка разозлилась, когда капитан прогнал всю их братию от солдатских казарм. Цыгане попрошайничали, наглые грязные бездельники! Я помогал капитану, а старуха стала браниться и грозить нам смертью. Мне было сказано, что я погибну от шальной пули. Очевидно, в бою…
-  В каком бою? Ведь войны никакой нет, стало быть, вы будете жить долго и счастливо!
 - Поиграем в четыре руки, как в детстве? – предложил Марии Иван, и они, взявшись за руки, пошли к роялю…

Оставшись одни, взрослые некоторое время молчали. Мужчины на террасе курили, а женщины наслаждались ароматным суфле.
- Такую тающую во рту прелесть я ела только в Петербурге. Там, на Невском, была кондитерская, где продавались отменные сладости.
- Она стоит там по сей день. Только суфле, приготовленное моей кухаркой, гораздо вкуснее, согласитесь?

Анна Ивановна кивала головой, отделяя десертной ложкой маленькие кусочки, которые тут же отправляла в рот.

-  Ну, что там, Виня, в столице? – обрезая кончик сигары, спросил Иван Иванович старинного своего приятеля.
-  Ты о чем? – повернулся к нему Орлов.
-  О порядке во дворце, в армии, на улицах.
-  Что тебе сказать? Я не думаю, что зима 1905 года прошла бесследно. Люди помнят об этом дне. Помнят и тех, кто убил царя Александра, а он был не чета нынешнему императору. Я думаю, что в стране грядут большие перемены…
-  Что ты имеешь в виду?
-  Перемены, Ваня, перемены! Поэтому я попросил отставку и приехал домой.
-  Неужели все так серьезно?
-  Очень серьезно, Ваня! Ты думаешь, они стреляли в императора Александра? Нет! Они стреляли в самодержавие, понимаешь? И пока существует престол, пока существует император, угроза увеличивается с каждым днем.
-  Что тебе известно о вооруженном восстании в Москве в январе 1906 года? Кто его организовал? Анархисты? Разве они не были казнены, анархисты эти?
-  Их казнили, казнили, но далеко не всех! Остальные затаились. Они собирают силы  и готовят что-то страшное. И для царя, и для всей России!
-  Как ты считаешь, это хорошо, что во главе Совета министров стоит Столыпин?
-  Это просто замечательно! Петр Аркадьевич – выдающаяся личность! Им сделано очень много для благоденствия России-матушки. Разве тот факт, что он с головокружительной быстротой сделал блестящую карьеру, не говорит в его пользу?
-  А что такое с карьерой Столыпина?
-  Ты не знаешь? Он начал свою карьеру в Министерстве внутренних дел, потом губернаторствовал в Гродно, Саратове; в 1906 году назначен министром внутренних дел, а уже через два месяца – глава Совета министров.
-  Подожди, Виня! А что это за человек при дворе, Распутин? Григорий, кажется?
-  О! это настоящая бестия! Представь себе безграмотного мужика, пьяницу, занимающегося Бог знает, чем, - советчиком ее Величества! В России царят взяточничество, казнокрадство, продажность, а он, Распутин этот, советует царской особе, как править страной!
-  И - что?
 - Да в высших кругах виновником всех бед стали считать  этого человека, и в прошлом году Григорий Распутин был убит. Но смерть Распутина не принесла ожидаемого порядка и спокойствия в стране, так-то вот. Зря, видно, считали его виноватым во всех смертных грехах, – Орлов снова закурил трубку, с наслаждением затягиваясь горьковатым,  ароматным дымом. 
- Значит, в столице неспокойно… А я всех своих сыновей отдал в военную школу! Что же я такой недальновидный, Господи! – сокрушался сосед Орлова. – Скажи, может, о переезде стоит подумать?
- Подумай, подумай, Иван Иванович! Я считаю, что в этой стране нашим детям не видать не то что счастья, а даже покоя… 

Прощаться стали часов около одиннадцати. Экипаж подали прямо к террасе, а сыновья Анненковых приехали  верхом.

-  Могу я приехать к вам как-нибудь, Мари? – спросил у барышни поручик.
-  Я буду рада видеть вас!  – улыбнулась она. – Вы же обещали научить меня верховой езде, помните?

Конечно, он помнил бал в Зимнем, помнил мазурку, которую танцевал с ней, помнил свое обещание, которое считал пустым, так как нигде не мог найти понравившуюся   девушку.

-  Тогда я приеду завтра?
Мария потупилась, не зная, что ответить: завтра – похороны Пелагеи.
-  Хорошо, только ближе к вечеру, - наконец, ответила она и вернулась в дом.

-  Померла ведь наша хворая, матушка Анна Ивановна, - подошла к гостье Фаина. – Прижала платочек, что ее милость  из столиц привезли, к груди и померла, упокой Бог ее душу! – перекрестилась старая нянька.
-  Сегодня умерла, значит, - кивнула головой барыня. – Скажи мне, милая, очень мучилась больная в последние дни? – и повернулась к стоявшим вокруг, поясняя. – Опухоль в последней стадии вызывает нестерпимую боль, которую нельзя выдержать, и больные, как правило, кричат, не имея сил контролировать свое поведение.
- Совсем  не мучилась, матушка. А может, терпела этот боль, терпела и никому не жалилась, болезная! – вздохнув, вытерла слезы Фаина.
- Нет, голубушка, вытерпеть она не смогла бы. Знать, Господь наш милостивый избавил Пелагею от этой боли. Земля ей пухом, славная была женщина! Сколько раз была у нее, - ни жалобы, ни обиды. Покорно принимала судьбу свою, - покачала головой Анна Ивановна. – Болезнь эта уносит и господина, и раба, и нет еще лекарств от нее. Может, дети наши или внуки научатся лечить ее, а пока…, - она развела руками.
- Кстати, забыл совсем, - тронул плечо соседа Ванифатий Давидович. – Иван Иванович, священник, говорят, у тебя теперь свой. Снаряди  его завтра, а я Митрича пришлю. А то до уезда, сам знаешь, двенадцать верст.
- Конечно, конечно! О чем речь? – устраиваясь в коляске, ответил гость. – Ждем вас к нам, господа! Поехали, голубчик, - тронул за плечо кучера.


Давно затих стук колес по накатанной дороге, цокот копыт не доносился больше до стоящей у окна барышни, а она все смотрела в ту сторону, куда умчался на своем скакуне поручик. Эта невероятная история изумила даже ее, а что скажут институтские подруги? Они никогда не поверят Марии: слишком неправдоподобной казалась сегодняшняя встреча! Почему они никогда не встречались раньше? А может, и встречались, но она ведь была совсем ребенком, когда Леонид стал офицером… Иван Иванович назвал так сына в честь великого художника, Леонардо да Винчи, картины которого коллекционировал. «Леонид, Леонид», - шептала про себя Мария и испытывала при этом волнение необыкновенное.

Уже  вспыхнули на небе карусели звезд, уже луна заглядывала в окна спящего дома, проверяя, все ли подчинились ее еженощному повелению, касающемуся сна, а девушка не могла заставить себя лечь в постель. Забравшись с ногами на диван, она обняла подушку и замерла, вспоминая бал, на котором один-единственный раз танцевала с поручиком, не зная ни имени его, ни фамилии…

…В то зимнее утро она встала очень рано. Ей все казалось, что не совсем готово платье, фасон которого  она придумала сама, и сама же сшила его. Подойдя к шкафу, открыла дверцу. Голубым воздушным облаком висел ее бальный наряд, рядом стояли туфельки, привезенные по заказу брата из Франции.

- Барышня, что вы встали в такую рань? – ахнула горничная Фрося. – В деревне еще петухи спят, наверное.
- Много ты знаешь о деревне! – отмахнулась Мария и легла в неостывшую еще постель. – Как ты не понимаешь, Фрося, я сегодня еду на бал! На бал в императорский дворец! Впервые! – мечтательно произнесла она.
- Так бал же вечером, барышня! Так что вам еще спать и спать, - поправляя одеяло, сползшее с кровати девушки, сказала горничная и вышла, задув свечу.

Но и в темной комнате спать юная Мария не могла. Она крутилась в своей постели, заранее холодея от ужаса, что растеряется или недостаточно красиво сделает книксен, или… Сразу после завтрака стали готовиться к вечеру. Ванифатий приехал ровно в три пополудни.

-  Погода сегодня – как на заказ! – с порога заявил он. – «Мороз и солнце – день чудесный!». Мороз крепкий, ветра нет, так что все прекрасно! Как наша именинница? – повернулся к сестре. – Дрожит? Это нормально! Первый раз на бал страшновато всем было. Я прав, душенька? – обратился к жене.
- Виня, какая именинница? Я родилась на день Святой Троицы. Ты – что?
- Именинница, именинница! – тихонько похлопал сестру по плечу Ванифатий. - И знаешь, почему?

Девушка отрицательно покачала головой.

- Потому, - он приподнял подбородок Маши, - что ты сегодня впервые едешь на бал во дворец.

Александра Григорьевна причесала девушку, украсив волосы ниткой крупного жемчуга. Голубым пламенем охватило стройный стан Марии необыкновенное, сказочное платье.

-  На шею надо украшение, - качала головой Саша, разглядывая девушку со всех сторон.
- Нет, драгоценностей не будет, - наклонив головку набок, заявила Мария. – Это тоже продумано.

Она достала коробку, открыла крышку и вынула узкую ленту из белой ткани. Посередине ленты красовалась большая многолепестковая роза голубого цвета.

-  Посмотри, Саша, как тебе цветок?
-  Очаровательный! Откуда он у тебя? Смотри-ка, как к платью подходит!
-  Я сама его сделала из кусочков оставшейся ткани. А повязывается лента  вот так, - она закрепила цветок справа не шее и застегнула потайной крючок. – Заметна застежка? – спросила взволнованно.
-  Ничего не заметно, - приглядываясь, отвечала Александра Григорьевна. – Ты сегодня затмишь всех дворцовых красавиц! Винни, - позвала она мужа, - зайди сюда на минутку.

Постучав тихонько в дверь, Орлов вошел в спальню сестры и замер на месте. Ему не показывали ранее наряд Марии. Женщинам хотелось посмотреть, какое впечатление произведет платье на Ванифатия.

- Принцесса! Царица! – наконец, выдохнул он. – Что за прелесть эта девушка! Кто это? – он взял сестру за руки и закружил по комнате.
- Тебе понравилось платье, Виня? Только скажи правду, пожалуйста! – взмолилась девушка.
- Платье? Почему – платье? Я очарован девушкой в голубом платье! Ослеплен! Просто ослеплен! – он остановился, поддержав сестру. – Где купили? Почему не знаю?
-  Мари сама его сшила, - ответила Саша мужу.
-  Сама? Неужели? … Надеюсь, во дворце вы не станете говорить об этом?
-  Нет, конечно! Да и зачем? Главное, что такого не будет ни у кого! Ах, как ты хороша, душа моя! – поцеловала  девушку в лоб Александра Григорьевна.

Наконец наступил долгожданный вечер, экипаж был подан, и они поехали в Зимний. Всю дорогу Мария твердила, как надобно делать реверанс, как отвечать на приветствия старых дам и молодых кавалеров, как вообще держаться при дворе.

Трепеща, вошла она в залу под руку с братом. Ванифатий представлял ее сверкающим бриллиантами дамам в красивых нарядах, брал под козырек, отвечая  молодым офицерам, называл какие-то имена, но девушка не запомнила ни одного из них: волнение целой недели, переполнявшее ее, казалось, вот-вот вырвется наружу, и она глупо, по-детски разрыдается.

 Вдруг по зале пробежал легкий, как лесной ветерок, шум и смолк. Мария посмотрела на брата. Тот кивнул ей, показывая  в сторону. В залу вошел какой-то человек, и все замерли в ожидании.

- Император России, Его Величество Николай ІІ, - громко, выразительно произнес вошедший.

Мария видела, как склонили головы мужины, как присели в ожидании царя дамы. Она сделала то же самое, но ей казалось, что она все делает неверно, что склонилась в глубоком реверансе неуклюже.
- Саша, Саша, - шептала она. – Я сейчас упаду!
- Успокойся, дорогая, - погладила ее руку невестка. – Все хорошо.

Император шел по красной бархатной дорожке, приветливо кивая подданным. Около Марии царь задержался.

-  Как вас зовут, дитя мое? – обратился он к девушке.
-  Мария Орлова, - еле слышно ответила  та, не поднимая глаз.
-  Вы первый раз в Зимнем?
-  Да, ваше Величество, - пролепетала барышня,  побледневшая от испуга.
-  Не стоит так волноваться, - улыбнулся Николай и пошел дальше.
-  Саша, я настолько нелепа, что царь заметил это?
-  Ты прекрасна, дорогая, и даже царь заметил это.

Зазвучала музыка. В зале стало как будто просторнее, потому что все присутствующие отошли к стенам, освобождая место для танцев. Мария смотрела на разговаривающих дам, многие из которых обмахивались модными веерами. Сверкали, переливаясь в огне тысяч свечей, украшения на руках, напудренных шеях светских львиц.

Вот заскользили в вальсе первые пары. Мария напряженно смотрела на брата. Ей казалось, что никто не пригласит ее, что никто даже не заметит ее, и первый в жизни бал юной Орловой принесет только разочарование. Она огляделась, готовая сбежать. Но – куда?

А Ванифатий был весел, шутил, говорил какие-то милые глупости, веселившие и Сашу, и стоящую с ними старую даму в перьях. Внезапно они замолчали и с улыбками посмотрели на Марию.

-  Позвольте пригласить вас на вальс, мадемуазель! – услышала девушка и подняла вспыхнувшее от радости лицо. Склонив голову, стоял перед ней молодой человек в синем мундире с золотыми эполетами. Мария улыбнулась, принимая приглашение.
Кавалер ее танцевал легко, уверенно вел по кругу, не сводил глаз с партнерши.

-  Вы прекрасно танцуете! – наконец, сказал он.
-  Благодарю вас, - ответила барышня и почувствовала, словно тяжелую ношу снял с нее пригласивший на вальс молодой человек. Она свободнее стала двигаться в такт музыки, сбросив напряжение и страх.
 
Вальс продолжался очень долго. Останавливались уставшие в танце пары, кавалеры провожали дам на их места и, склонив головы, отходили, а Мария с партнером продолжали кружиться в вальсе. Ни усталости, ни волнения не было больше в душе юной Орловой. Она танцевала самозабвенно и так заразительно, была так необыкновенно мила, что все невольно залюбовались танцующей парой.

 С покровительственной улыбкой смотрел на брата император: «Пора, пора ему жениться! Вон, как выплясывает с юной особой! Орлова… Из каких она Орловых?»

Дамы, качая головами, отмечали чрезвычайно красивое платье, разглядывали его фасон, стараясь припомнить, кто мог сшить такое, и не могли.

- Кто бы мог подумать, как великолепно смотрится простая лента с цветком, сделанным в тон платью? Кто ее модистка, интересно? Сколько ей стоило такое превосходное платье?
- Вы заметили, почти никаких украшений? Серьги, колечко – и все! – поджав губы, говорили одни, завидуя юной девушке, с которой так долго танцует брат Его Величества.
- Сережки – большая драгоценность! – замечали другие. – Такие делались только на заказ! И колечко тоже! Мал золотник, да дорог!

Улыбаясь, смотрел на сестру Орлов. Он был рад за нее и уверен, что она покорила, по крайней мере, мужскую половину залы! Музыка стихла в тот момент, когда танцующие были рядом с Орловыми.

- Благодарю вас, мадемуазель! – наклонил голову кавалер Марии и подвел ее к брату.
- Ты устала, душа моя? – спросил у сестры Ванифатий.
- Устала? От чего? – смеялась счастливая Мария.

Она танцевала весь вечер. Не было ни одного танца, который Мария пропустила. Второй раз подошел к ней  брат императора.  Они познакомились и разговаривали о всяких милых пустяках.
-  Мари, вы сестра Ванифатия Орлова?
-  Да. Вы знаете моего брата?
 - Да кто же не знает Орлова, отважного, решительного, мужественного полковника?!
-  Мне кажется, его не знает царь, - не согласилась Мария.
-  Царь? – засмеялся ее кавалер. – Не  может быть!  Хотя он в последнее время обнаружил иную страсть. Хотите знать, какую?
-  Хочу.
-  Он увлекся рисованием. И, представьте себе, рисует неплохо. Как-нибудь я покажу вам его рисунки. Очень недурно, уверяю вас.

Мария имела успех. Но вряд ли она запомнила кого-нибудь из своих кавалеров, пока не  подошел к ней поручик, красивый, высокий, широкоплечий, и сердце барышни утонуло в его глазах. Они танцевали молча, иногда встречаясь взглядами, и смущенно краснели оба. По окончании мазурки поручик подвел ее к полковнику и, наклонив голову, поблагодарил за танец. Мария присела рядом с Сашей, сияющая, радостная, воздушная.

 - Ты, словно легкое облачко, дорогая, - шепнула ей на ухо Саша. – Общество просто без ума от тебя!
- Правда? – повернулась к невестке девушка и встала, приняв очередное приглашение.
- Смотри, летает, как мотылек! Неужто не устала еще? – спрашивал, провожая сестру взглядом, Орлов.
- От счастья не устают, граф! – подошла к ним приятельница Александры Григорьевны, фрейлина императрицы, придворная красавица Анна Сушкова. Она кокетливо улыбнулась Орлову и стала шептаться с его женой.

Поручик, танцевавший с Марией, видел, конечно, что она приехала с Орловыми. «Вид-но, это родственница жены полковника, - решил он. – Вот подойду сейчас и узнаю, кто эта юная дама. Мы ведь знакомы с ним сто лет и имения наши по соседству!» - решил он, направляясь к Ванифатию Давидовичу. Сушкову пригласил танцевать юный Романов. Момент был самый удачный.

 -  Господин полковник! – окликнул Орлова поручик Анненков. – Простите, ради Бога, если вопрос мой покажется вам бестактным…
-   Спрашивайте, поручик. Что вас интересует?
-   Кто эта юная дама? – он показал глазами направо, где кружились в танце Мария с кавалером и Анна Сушкова с Романовым. Ванифатий пожал плечами и сказал очень тихо, имея в виду Сушкову:
-  Лучше забудьте о ней, поручик, мой вам совет! – и отошел, взяв под руку жену.

Поручик остался стоять там, где только что говорил с Орловым.

-  Что такое ты сказал Лене, что он окаменел? – спросила его жена. – И потом, это хорошо, что мы его тоже встретили на балу. Их надо познакомить с Марией. Они ведь выросли почти рядом.
-  Вот именно, что «почти». Он интересуется твоей приятельницей, ангел мой! А Анна, сама знаешь…
-  Ах, вот как! Нет, не нужно портить вечер Мари. По-моему, он ей понравился.
-  Что ты такое говоришь! – гневно блеснул глазами Орлов. – Оставь при себе свои мысли!
-   Винни, что плохого в том…
-   Об этом больше ни слова, прошу тебя, - промолвил он уже мягче.

Домой Орловы приехали очень поздно.
 
-  Ты не спишь, Машенька? – спрашивал по дороге сестру Ванифатий.
-  Нет, конечно! – мечтательно отвечала девушка. – Я, наверное, сегодня всю ночь спать не буду.
-  Со мной тоже так было после первого бала, - проговорила Александра Григорьевна.
-  Виня, а кто этот поручик, с которым я танцевала мазурку? Ты ведь знаешь его?
-  Забудь о нем, Машенька! Как сказала бы наша нянька: «Бабник, бабник и есть». Почему ты о нем спросила?
-  Он так превосходно танцует! Уверенно, смело и в то же время очень… нежно, - смущенно сказала девушка и замолчала. Больше в этот вечер они не разговаривали. О поручике дома Мария не говорила ни с кем. Только подругам она рассказала о нем. Не сказала, правда, что он интересуется не молоденькими девушками, а совсем другим в  женщинах…


… «Господи, неужели это происходит со мной? – улыбалась любопытным звездам Мария. – Почему  брат сказал мне неправду о Леониде? Не хотел, чтоб я подружилась с ним? Но отчего? Завтра я обязательно спрошу его об этом! … Наверное, мой поручик совсем не нравится  Вине! И что? Мне-то он нравится!», - а сердце стучало так громко и счастливо! До сна ли ей было? Догорела очередная свеча. Девушка хотела встать и зажечь новую, но приятная лень обняла ее за плечи,  заставила смежить веки. Положив голову на подушку, она заснула прямо на диване, укрывшись большой вязаной шалью, которую забыла в ее комнате старая няня.