Дедушкин паспорт. 3 часть. Исповедь

Утром следующего дня Фаина проснулась очень рано, проснулась, напуганная приснившимся ей кошмаром. Долго ворочалась женщина, пытаясь разгадать сон, и не смогла. Встав с постели (она осталась на ночь в господском доме), расчесала не по возрасту густые и длинные волосы, уложила их корзинкой и торопливо пошла из усадьбы.

- Агаша – разбудила Васильевна спавшую девушку, - если я задержусь, согрей детям молоко и барышне отнеси, она тоже по утрам горячее молоко пьет. Спросят меня господа, - скажи, что по делам, мол, побегла, скоро будет. Да я и то, постараюсь побыстрее управиться.
- А ты куда, Васильевна? – протирая глаза, спросила горничная.
- На Кудыкину гору, - сердито ответила Фаина. – Ты не знаешь, что «кудыкать» не положено, иначе пути не будет? Тьфу, чтоб тебя! – ругалась она, закрывая за собой дверь.

Старая, верная господам Фаина спешила к бабке Горбунихе, которая слыла в деревне и за гадалку, и за ведьму. Ее хатушка стояла на самом краю того порядка, где расположились избы крестьян, рядом с жильем покойной теперь Пелагеи и Тихона, только гораздо дальше. Стояла, повернувшись крыльцом в сторону кладбища.  Низкое, вросшее по самые окна в землю строение с покрытой зеленым мхом крышей, смотрело на мир маленькими подслеповатыми окнами. Казалось, что в покосившуюся дверь давно уже никто не входил, так как по углам свили гнезда крупные пузатые пауки, затащившие в свои сети немалое количество мух. Даже сам этот факт указывал на жилье, по меньшей мере, весьма странного человека. И хозяйка этого нелепого дома была ему под стать.

Открыв скрипучую дверь, пригнулась Фаина и вошла, едва не разбив лоб о низкую притолоку.

- Что это ты, Фаинушка, ни свет, ни заря ко мне пожаловала? – хриплым голосом встретила господскую няньку Горбуниха, глядя на вошедшую женщину из-под седых, сросшихся у переносицы бровей. – Давненько не переступали моего порога твои ноженьки, - и засмеялась, выталкивая из себя низкие, гортанные звуки.
-  Как ты увидала-то меня, Максимовна? В такой-то тьме? Пошто сидишь без света?
-  А на кой он мне, свет? Я и так, как кошка, в темноте вижу. Вон,  как приспичило, что прямо лица на тебе нет. Говори, что ль, зачем пришла, или уходи прочь, недосуг мне.
-  Сон мой сегодняшний растолкуй, Максимовна, Богом тебя прошу, - взмолилась запыхавшаяся женщина.
- Богом, говоришь? – опять хрипло засмеялась старуха. – Ну, рассказывай. Посмотрим, что нынче снится барским слугам.
- Снилась мне, Максимовна, глубокая лодка, а в ней – господа мои. Барин стоит в самом носу, вперед  смотрит, а как раз посередине сидит барыня, бледная, как смерть. Лодкой правит какой-то человек, лица не вижу, только спину. Плывут они прямо к Черному берегу, ты ж знаешь, сколь там людей утопло… А я стою с барскими детями на этой стороне и смотрю, и страшно мне, аж мороз по коже! Вот доплывает лодка до середины и разламывается пополам, и та половина, где барыня, Александра Григорьевна, сидела, тонуть стала. Я кричу, зову барина, а он даже не повернулся. Зато тот человек, что лодкой правил, повернулся и ружьем грозить мне стал. А сам в шапке с острым верхом, а посередки шапки этой – звезда горит, как кровушка, красная. Барыня утопла, а барина тот, со звездой, по  спине прикладом толкает, толкает … и увел в лес, когда лодка-то эта к берегу пристала. Только лес далекий больно, совсем не наш лес… Что это,к чему это, а, Максимовна?
 
Долго молчала старая Горбуниха, глядя из-под седых бровей куда-то в угол. Фаина притихла в ожидании, боясь шевельнуться. Наконец, Максимовна поднялась, повернувшись горбом к Фаине, и крикнула куда-то в темноту:

-  Пашка, карты неси!
- Какие карты, мамань? Еще петухи не кричали, - отозвалась дочь старой гадалки, высокая, худая девка-вековуха.
- То-то и хорошо, что не кричали! Надобно мне сон этот самой понять, - бормотала,  наматывая на грязный палец седую прядь, горбатая Максимовна.

Разложив карты, она снова задумалась, пытаясь объяснить необъяснимое. Нет, она все увидела: кровь, что-то, очень похожее на войну, голод и смерть. Смерть, которая входила в каждую крестьянскую избу, в барские дома и уносила добычу. То же случилось и с семьей барина Орлова. Более того, старуха увидела царские палаты, трон под царем зашатался и обагрился кровью. «Что это?» - шептала старая, прожившая больше сотни лет Горбуниха. Она не могла понять увиденного. Только ясно ей было, что барин Орлов и детки его жить будут, а вот барыня простится с белым светом, навсегда простится, оставив младенца.

- Нерадостный сон ты мне поведала, - начала говорить Фаине старая колдунья. – Не радостна будет и разгадка его. Всего говорить тебе не стану, не поймешь. Да и на что тебе это? Вот, гляди, - она показала на карту, - это смерть. А это твоя барыня. Заберет ее смерть, скоро заберет. А вот барин, - палец с грязным загнувшимся ногтем ткнулся в червового короля. – Вернется он, вернется к деткам своим, только  ты не доживешь до его возвращения… Все поменяется в мире: богатые станут бедными и несчастными, бездельники и пьяницы разбогатеют… Дети барина твоего страдать будут, но все живы останутся…, - старуха стала говорить все тише и тише и, наконец, Фаина услышала громкий храп.

-  Все, иди, иди, тетка Фаина! – почти вытолкнула ее Прасковья, дочь-вековуха старой Горбунихи. –  Ишь, как мать утомила! Иди, иди уже!
- Господи, Господи! – шептала Фаина, смахивая с глаз непрошенные слезы. – На все твоя воля! Куда уведут барина? Почему умрет матушка, Александра Григорьевна? Что случится? Почему пьяница Кузьма Клепкин богатым станет, а барские детки страдать будут?

С этого дня Орловы стали замечать, что няня ведет себя довольно непонятно: то остановится и долго-долго смотрит на барыню, то вдруг обнимет Марию, прижмет к себе и станет плакать.

- Что творится с няней, Виня? – не выдержала однажды девушка.
- Стареет наша няня, Машенька! – с горькой улыбкой ответил брат, обеими руками повернув к себе сестру. – Будь с ней поласковее, не огорчай ничем, пожалуйста! И младшим то же скажи…

Мария только покачала головой. Она не могла, не хотела верить, что Фаина стала старенькой. Ах, если б могла знать барышня, что дело было совсем не в возрасте преданной Орловым Фаины Васильевны Тюриной!

Утро выдалось светлым и радостным. Агаша принесла молоко в комнату Марии и ахнула: девушка лежала на диване одетая! Горничная огляделась и поняла, что барышня ночь напролет не спала. «Вон, сколько огарков свечных! Может, захворала?» – подумала Агаша.

 - Барышня, барышня! – стала будить Марию испуганная девушка.
-  Что ты так кричишь, Агаша? – сладко потянулась сестра барина и только сейчас поняла, почему испугалась горничная. – Только не говори брату, что я заснула вот так, пожалуйста! – улыбнулась она.
-  Вы не захворали, барышня?
-  Нет, просто устала вчера и заснула на диване.
-  Почему же меня не позвали?  Я помогла бы вам раздеться.
-  Сделай это сейчас. И принеси другое платье, в горошек. Уже поздно? Завтрак скоро? – торопливо допивая молоко, спрашивала Мария. –  Скорее, Агаша, а то брат сейчас может войти.
-  Уже несу, барышня! Завтрак уже готов. Сегодня все перепуталось. Алена пошла младших одевать, а меня Васильевна к вам направила.
-  Ладно, ладно, Агаша, помоги со шнуровкой, - торопила она.
-  Какие у барина, Иван Иваныча, сыны, правда, барышня? Красавцы писаные! Особенно младший, - смущенно добавила горничная.
-  Младший? – удивилась Мария. – Вот уж неправда! Скорее, старший, поручик!
-  Я видела, как он на вас смотрел. Влюбился, поди, -  покачала головой Агаша.
-  Смотрел? Ты заметила, что он как-то особенно смотрел на меня?
-  Ой, барышня! Мы с Васильевной все видели! Да он с вас глаз не сводил! – быстро застегивая пуговицы на платье Марии, тарахтела Агаша. – Васильевна сказала, что больно хорошая пара…
-  Кто? – глядя на себя в большое зеркало, спросила Мария.
-  Вы и старший сын Иван Иваныча, - застегнув последнюю пуговицу, ответила горничная.
-  Спасибо, милая! – кивнула девушке Мария, беря в руки гребенку с круглым изумрудом посередине.

За завтраком она поглядывала на брата, выбирая момент, чтобы задать ему один-единственный вопрос: почему он не сказал там, на балу, кто этот поручик?

- Ну, что, милые дамы, понравились вам наши гости? – Ванифатий сам заговорил на волновавшую Марию тему.
- Очень милые сыновья у Анненковых, - улыбнулась Александра Григорьевна. – Правда, Мари?
- Правда, - ответила Мария, не отважившись задать брату мучивший ее вопрос. -  Спасибо, няня, - кивнула девушка Фаине, положившей на ее тарелку ломтик сметанника.

Вскоре приехал Митрич с анненковским попом. Покойницу отпевали на барском дворе, вспомнили всех, кто отдал Богу душу, и после похорон вернулись на поминки. Фаина рассказывала потом господам, как все прошло, и те, слушая свою няньку, удовлетворенно кивали головами. Мария в разговоре этом участия не принимала. Ее до сих пор старались оградить от подобных тем, боясь памятной детской истерики после смерти родителей, которых на глазах девочки вытащили из речки.
 
Она была у себя в комнате, примеряя костюм для верховой езды.
-  Виня, - сказала девушка после обеда брату, - сегодня приедет поручик Анненков. Он обещал научить меня верховой езде.
-  Вот как? – удивился Ванифатий. – Я и сам могу тебя научить, дело нехитрое. – Почувствовав легкий толчок жены, замолчал, повернувшись к Саше.
-  Дорогой, - сказала она мужу, - у тебя итак дел много. С управляющим встретиться надо, приказчик давеча заходил по какому-то срочному делу, так что, я думаю, очень хорошо, что Леонид Иванович приедет и даст Мари несколько уроков верховой езды. Или я не то говорю?
- Ты права, пожалуй, - поняв намек жены, встал из-за стола Орлов. – Няня, пусть управляющий зайдет! Я в кабинете.

День подходил к концу, когда к дому Орловых приблизился верхом на вороном коне Леонид Анненков. Сегодня он был в гражданской одежде, и она необыкновенно шла поручику. С улыбкой смотрела из окна Фаина на барышню и старшего сына соседа-помещика. «Господи, - обращалась она с молитвой к Богу, - благослови  детей твоих, Леонида и Марию! Они заслуживают твоей милости".

А из своего кабинета провожал взглядом молодых людей помещик, Орлов Ванифатий Давидович, не понимая, почему на Рождественском балу интересовался Леонид фрейлиной императрицы.

-  Винни, а может быть, ты чего-то не понял тогда? По глазам поручика видно, что он влюблен в Мари, влюблен давно, - спрашивала Орлова жена.

Тот только пожимал плечами.

С тех пор сын соседа приезжал в Орловку каждый день. С Марией они были неразлучны: вместе бродили по саду, вместе любовались причудливо подстриженными новым садовником кустарниками, вместе ездили в лес. Сегодняшний день был особенно светлым, праздничным.

-  Мари, сегодня я повезу вас в свой лес и покажу мою любимую поляну, - с ноткой заметной грусти сказал Леонид.
-  Правда? А разве лесные поляны не все одинаковы? – удивилась девушка.
-  Не все. А эта вообще особенная, - помогая барышне сесть на лошадь, ответил молодой человек.
-  И чем же она такая особенная? – не унималась Мария.
-  Как-нибудь расскажу. Не сегодня, хорошо?
-  Хорошо.

Они поехали шагом, а за деревней пустили лошадей в галоп.

Отец Владимир не знал помещика Орлова, поэтому он расспрашивал дьячка Савелия, который, напротив, все обо всех знал.

- Это какой же Орлов приехал? Тот, что дал денег на благоустройство нашего храма?  - указав глазами на красивый, с вензелями забор, спросил священник.
- Он и есть, батюшка. А еще в тот свой приезд он художника привозил, который церковь нашу расписал. Прямо из столицы вез, вот какие дела, - рассказывал дьячок, глядя в глаза собеседнику. – А что это у тебя глаза красные, батюшка? Не спал опять?
-  Голова болит, сын мой! – отвернувшись спиной к окну, ответил отец Владимир. Его все сильнее беспокоила духовная слабость.
-  Господи, - молил он Бога каждую свободную минуту, - помоги, не оставляй мя, слабого и беспомощного, аки щеня, не бросай на произвол судьбы, ибо без тебя не одолеть мне адского огня, в коем горит бедное мое сердце! Помоги изгнать дьявольское наваждение, которое охватывает все существо мое, когда вижу я Варвару. Грешен я, грешен, Господи! Ты же знаешь, что мужняя жена она, что нельзя на нее даже глаз поднимать….

 Но Бог, кажется, отвернулся от священника.
 
 Те дни, когда в церкви не было службы, становились все невыносимее для отца Владимира. И напрасно он изнурял себя работой: переколол все дрова во дворе купца Елизарова, рвал жилы, помогая каменотесам строить часовенку около Божьего храма. Образ женщины, мужней жены, не покидал его сердца.
 
Наконец, он решился поехать в губернский город и попросить совета у отца протоиерея, своего крестного. Молча выслушал крестника старый священнослужитель, отдавший Богу все дни своей жизни.

- Одного я в толк не возьму, - слабым тихим голосом заговорил он, - что ты мне все каешься? Ты ведь не давал обет безбрачия, как я в свое время? Не давал! Вот и женись на ней. Будет твоя девица матушкой Варварой. Ты – отец Владимир, а она – матушка Варвара. Лепота!
-  Не могу я жениться, отец Василий, - обреченно откликнулся молодой священник. -  Варвара – мужняя жена…
-  Вот как! – укоризненно покачал головой протоиерей. – Тогда скрути свою любовь в бараний рог и терпи. Негоже это, ой, как негоже семью разбивать. Это не просто грех, это страшный грех! Забыл ты, что ли, десять заповедей Христовых? – гневно сверкнул глазами старик на отца Владимира.
-  Ты не знаешь всего, святой отец! – поднял глаза на сердитый  лик собеседника молодой священник. - Пять лет в замужестве Варвара, а люди говорят, что девица она еще…
-  Это как же так? Пришел ко мне, так рассказывай все без утайки, - поднимая с колен Владимира, потребовал старик. – А потом и решать будем, что делать с тобой.

Не скрыв ничего, что самому известно было, поведал протоиерею пристенский отец Владимир историю замужней жизни Варвары, рассказал о постоянных сварках между свекровью и невесткой, о кулаках мужа ее, крупного, тяжелого купца Ефима.

-  Да, не ко двору, видно, пришлась невестка семейке купеческой. Но все равно мы с тобой тут бессильны. Тебе хорошо известно, что браки совершаются на небесах, а не на грешной этой земле… И еще я в толк не возьму: она-то как сама считает?
-  Не ведомо мне.
-  Так отчего же не спросишь ее? Коль ты ей безразличен, и разговаривать не о чем! Один совет могу тебе дать: молись! Велика сила Господа нашего!
-  Молюсь денно и нощно, прошу, как милости: избави меня, Боже, от хворобы сердечной! Не слышит меня Всевышний! – раскачиваясь из стороны в сторону, стонал отец Владимир.

…Ни с чем поехал восвояси пристенский отец Владимир, не зная, как жить дальше. А старый протоиерей долго смотрел на дверь, за которой скрылась высокая фигура красивого сельского священника, и думал, как несправедлива бывает, порой, судьба к человеку.

- Отче наш, - шептал он, стоя перед распятием, - это же ты зажег пламя любви в сердце бедного моего крестника. Так не оставляй его вниманием своим, пролей на затуманенную голову светлый луч милости твоей! Помоги найти правильную дорогу в лабиринте чувства этого  страшного!

Темной ночью добрался отец Владимир до скромной своей обители. Устал с дороги, устал так, что  не мог даже облиться холодной водой, что делал всегда перед сном в любое время года, удивляя хозяина дома. «Утром, все – утром», - решил  Владимир, снимая одежду, и повалился, как сноп, в кровать.

В воскресный день в церкви яблоку упасть негде. Тут можно увидеть и самых состоятельных людей уезда, которые стоят всегда впереди, и бедный люд. Сегодня служба затянулась. К молодому священнику все шли люди, протягивая замусоленные бумажки с именами усопших, заказывая молебен за упокой души, потом стали подходить на исповедь. Со стороны казалось, что отец Владимир, как всегда, обстоятельно, без спешки исполняет обряд за обрядом. Но спокойствие это было обманчивым. Душа его подобна была натянутой струне, готовой в любой момент оборваться. Не поднимая головы, нес он сегодня службу, желая и боясь увидеть Варвару. Он даже не знал, была ли она в храме. Скорее всего, - нет, так как ни разу не прозвучал сегодня сварливый голос недовольной свекрови ее, которая ни на шаг не отпускает от себя невестку. Может, это и хорошо, что не пришла она сегодня. Ему надобно подготовиться к разговору с Варварой, хоть где и как должен произойти разговор этот, молодой священник даже предположить не мог. Она пришла сама, пришла одна, без Феоктистовны.

- Я на исповедь, батюшка! – услышал робкий, неуверенный голос отец Владимир и вздрогнул.
 
Подняв глаза от Священного писания, увидел перед собой лицо женщины, которая почти два года не дает покоя его бедному сердцу. Опущенные ресницы ее бросали тень, закрывая почти половину бледного лица. Варвара заметно похудела, румянец с ее щек сбежал, но она стала еще привлекательнее, чем была.

- Проходи, дочь моя! – стараясь говорить уверенно, кивнул отец Владимир, бросив беглый взгляд на опустевшую церковь. Савелий гасил свечки заскорузлыми пальцами. Все прихожане разошлись по домам.

Кивнув дьячку, отец Владимир повел женщину к иконе с изображением двух великомучениц, Ольги и Варвары. Савелий бесшумно вышел и закрыл за собой дверь. Старый церковный служка, он понял вдруг, словно его осенила истина, какой непростой будет эта исповедь.

-  Слушаю тебя, дочь моя! – покрыв голову Варвары епитрахилью, произнес священник.
-  Грешна я, батюшка! – заговорила коленопреклоненная женщина и залилась слезами.
-  Расскажи, милая, в чем же грех твой?
-  Батюшка, я пять лет в замужестве, пять лет всего, а мне кажется, что вся жизнь моя загублена. Опостылел мне и муж мой, и свекровь, и весь дом их опостылел… Другой раз так бы и убила его, проклятого… особливо, когда в пьяном разгуле меня начинает кулаками потчевать!
-  Он поднял на тебя руку? – задохнулся от возмущения отец Владимир.
-  «Поднял»? – горько усмехнулась Варвара. -  Да он только и делает, что по совету маменьки своей силу мужскую на мне показывает. – Она стала расстегивать  многочисленные пуговицы на ситцевой нарядной кофточке. – Погляди, батюшка, как он меня третьего дня отделал...

Молочно-белая кожа женщины, словно разрисованная, пестрела черными, темно-бордовыми пятнами  синяков. Одни из них были давние, выделявшиеся своеобразной желтизной, другие ярко пламенели кровоподтеками.

-  Господи милостивый! – ужаснулся отец Владимир, поднимая Варвару с колен. - Как допустил ты это побоище? – Он стал гладить сильными руками своими голову женщины. –  Это не твой грех, милая! Пусть муж за дела свои кается.  А твой грех в чем же?
-  На мне тяжкий грех, - опять заплакала женщина, дрожащими руками пытаясь застегнуть пуговицы. – Жена должна мужа любить, а я … я другого люблю, и ничего не могу с собой поделать… Уж я и молилась, и свечки ставила, чтоб спастись от любви этой, проклятой… Не помогает!
 
Закрыв лицо руками, в голос рыдала перед священником неоднократно битая мужем Варвара,  понимавшая, в чем виновата перед своим Ефимом. Отец Владимир уже не мог сдерживать себя: огонь любви, смешавшись с чувством сострадания к единственной для него в мире женщине, затмил разум. И все же молодой священник боролся с искушением, хотя чувствовал, что не в силах победить его.

-  Кого же впустила ты в сердце, дочь моя?
-  Тебя! – простонала, опять падая на колени, Варвара. – Тебя, батюшка, - совсем тихо повторила она, спрятав лицо в ладонях.

Все исчезло из сердца отца Владимира: неуверенность, ужас, боль, уступив место горячему чувству, растекающемуся сейчас по каждой клетке его тела.

- Господи, благодарю тебя! – поднял он глаза на суровый лик Иисуса Христа. – Забери всю мою жизнь взамен одного мига счастья с этой женщиной!

Он подал Варваре руку.

- Встань, Варенька, и выслушай меня, грешного...
- Постой! - перебила его женщина. - Значит, не ошибалась я? Значит, и ты меня…
- Люблю, люблю, - выдохнул священник. – И никому не позволю больше обижать  тебя!
- Да пусть обижают, коли так! – счастливо улыбнулась Варвара. – За тебя, сокол мой ясный, я любую боль стерплю!
- Постой, голубка моя! – обнял ее Владимир, понимая, что никакая сила не сможет оторвать у него любимую. – Пойдем со мной, вот  сюда, - открыв дверь в узкую келью, проговорил он.

«Даже если мне придется оставить приход, я не расстанусь со своей Варварой!» - пронеслась в голове обезумевшего от счастья пристенского священника мысль.

В этой келье какое-то время жил отец Владимир сразу по приезде сюда. Пропустив вперед Варю, вошел сам, после солнца еле различая очертания предметов в свете крошечного, с маленькую иконку, окошка.

- Поди ко мне, Варенька, - сняв с себя большой серебряный крест, прошептал он и почувствовал прикосновение горячего молодого тела женщины. – Мы с тобой никогда не расстанемся! Пусть меня ждут адские муки, но я от тебя не отступлюсь! – заговорил мирским языком отец Владимир.

- За что ты хочешь наказать себя адом, сокол мой ясный? Все, что делается на земле, -  от Бога. Коль дозволено нам полюбить друг друга, значит, это было угодно Господу нашему! – а сама уже раздевалась, обнажая красивое, стройное тело.

 В полутемной келье синяки были незаметны. Варвара стояла спиной к окну, и Владимир, глаза которого привыкли к полутемной келье, видел ее всю, целуя глазами округлые плечи, тугие твердые груди, плоский живот… Ему казалось, что он снимает свою одежду бесконечно долго…

Савелий стоял у церковных ворот, смазывая замок, когда мимо вихрем промчался, как всегда пьяный,  муж Варвары.
-  Здорово тебе, церковная крыса! – ощерился он, завидев дьячка. – Варька была нынче у вас?
-  Какая Варька? – невозмутимо отозвался Савелий, не ответив на оскорбительное приветствие Ефима.
-  «Какая Варька?» - передразнил дьячка Ефим. – Баба моя, жена, значит!
-  Жена? – снова удивился дьяк. – Разве ты способен девку женой сделать? – усмехнулся он.
-  Ты поговори мне тут! – заорал, пьяно выругавшись, Ефим. – Погодь, вот вернется эта стерва, я ей косы-то повырву!
-  Э-эх, только и можешь кулаками махать! – сплюнул под ноги Савелий. – А мужика из тебя все одно не получилось, прости мя, Господи! – перекрестился дьячок. – Иди, иди домой, да девку не трогай! Она-то тут при чем? Смотри, плюнет и уйдет к матери.

Разразившись новой тирадой брани, Ефим поспешил дальше, направляясь к трактиру.

- Быть Варваре и сегодня битой, - зная отношения в семье соседей, покачал головой Савелий. – Что-то долго она исповедуется, может, согрешила с кем? Не согрешишь тут, если этот кусок жирного мяса ни на что не способен. Тьфу ты, Господи! Вот привязался! – прикрыв ворота, дьячок пошел назад, зашел в почти достроенную часовню и присел там на перевернутый ящик, поджидая отца Владимира.
    
-  Нет, голубь мой сизокрылый, к Ефиму я больше не вернусь, - говорила между тем Варвара, лежа на сильной мускулистой руке Владимира. – Я отседова прямо домой, к отцу, пойду!
-  Далеко это, Варенька?
-  Далеко, да не дюже! Меня теперь ноги сами понесут! Полечу, как на крыльях, не бойся,  ничего со мной не станется…, - и восторженно добавила. -  Господи, как я счастлива!
-  Как мы счастливы, - целуя высокий лоб своей красавицы, поправил Владимир. -  Как это прекрасно, что есть – мы, правда, Варенька?
-  Правда, милый мой! Сколько разов я представляла себе нашу встречу, нет, не как батюшки с обычной бабой, а вот такую, как нонешняя, а все одно, такого счастья даже придумать не могла… Пора мне, пора, Володечка! Надо засветло домой попасть, пока братья не разойдутся по девкам, а то кто за меня вступится перед муженьком моим? – она встала и быстро оделась. – Я пойду, радость моя! – поцеловав горячие губы Владимира, Варвара вышла из кельи и направилась к двери.

-  Варя, ты домой-то погодила бы, пока мужик твой не заснет, - остановил ее дьячок Савелий. – Напился, должно, как свинья. Тут был, про тебя пытал. Ничего я ему не сказал, дак он так заматюкался, что ай-ай-ай!
-  Да не ворочусь я к нему больше, дядя Савва! Домой, к отцу пойду, в ноги кинусь, расскажу про житье свое с этим…, - и довольная, счастливая пошла к дороге.
- Поторопись, девка! Авось, подвезет кто…

Варвара быстро шла по хорошо наезженной дороге. До дома было почти двадцать верст, дойдет засветло! Все ее существо пело! Вот, значит, что такое счастье! Теперь она знает, о чем говорить с матерью, что рассказать отцу и братьям! Наконец-то она узнала, что значит, быть мужней женой…

Сзади раздался стук колес, и Варька отошла в сторону, пропуская громыхающую телегу. Лошадью правил небольшой мужик с черными, поседевшими кое-где волосами, на которых лихо сидел картуз с блестящим, лаковым козырьком.
-  Далеко ли идешь, красавица? Тпру, окаянная! – остановив Савраску, спросил он.
-  В Самойловку, - ответила девушка. – А вы едете не в ту ли сторону?
-  Я из Орловки, но все равно, садись, а то ножки свои заморишь! Как же это тебя отец одну отпустил! В гости или как?
-  К отцу и иду! От мужа сбежала, - просто ответила Варвара.
-  Постой, постой, -  пригляделся к ней возница. – Ты не сноха ли Феоктистовны? Ефима-купца жена?
-  Ага, - кивнула женщина и засмеялась. – Пять лет женой была, а что это такое, так и не поняла. Думала, что жена - это та, кто должон терпеть обиды, побои от мужика своего. Вот каким муженьком Господь наградил!
-  Не богохульствуй, девка! Господь-то тут причем, если сама замуж захотела?
-  Как бы не так, сама! Мать нашла дюже выгодного зятя! Как же: сын уездного купца, сам вскорости купцом станет! – сердито причитала она. – А он – ни рыба, ни мясо, а так… подлость одна… Только драться и умеет.
-  Что, неужто руку поднял на такую красавицу? – взяв кнут, повернулся к ней мужик в красной нарядной рубахе. – Митричем меня кличут, забыл сразу сказать.

Ничего не ответила сидевшая на подводе женщина, только расстегнула верхние пуговицы кофты, и увидел Митрич расписанную кулаками Ефима-купца шею и плечо молодицы.
-  Ты глянь, гад, какой! – сплюнул орловский мужик. – Отцу-матери  говорила об
жизни такой?
-  Нет! – покачала головой Варвара. – Как я могла обсказать, за что он меня так лупит? А теперь вот могу, - сама себе улыбалась женщина.
-  Что-то не вижу я, что ты несчастная дюже, - прищурил глаза приметливый Митрич.
-  А я нынче взаправди – самая счастливая, потому что…, потому что, Митрич, все страдания мои незряшными были, - и засмеялась громко, заливисто.
-  Ишь, какой смех у тебя, как колокольцы  звенят в поле. Поешь, верно, славно, а? – не услышав ответа, переспросил. – Петь, говорю, умеешь?
-  А как же! В нашей семье все поют.
-  А  чьих же ты будешь в Самойловке? Отца-то как кличут?
-  Александром, Петра Моисеевича сын, что из вашей деревни.
-  А-а-а, Фильчиковых! Поклон переказывай ему! Вместе на улицу, бывалоча, ходили! А матушка твоя, Настасья Петровна, жива-здорова?
-  Слава Богу!
-  Ну, девка, твоя семья тебя в обиду не даст! Напрасно ты раньше об замужестве своем не рассказала! Давно б уже в отцовском дому жила.
-  Правда, Митрич? Не прогонят они меня назад?
-  Что ты, девонька! Ты только синяки им покажи, браты на куски порвут твоего варвара!
-  Ну, спасибо, Митрич! Успокоил мою душеньку!

Очень хотелось узнать любопытному Игнату Дмитриевичу, правду ли рассказал ему пристенский дьячок Савелий, назвав Ефима «телепнем». Но как спросить об этом у молодой женщины, орловский кучер не знал. Разговор сам собой прекратился, и возница, и его пассажирка дальше ехали уже молча.

- Вот у этого моста я тебя и высажу. Тут до Александровки рукой подать, а там и Самойловка за бугром недалече. Будь здорова, девонька! Счастья тебе в родном-то дому!
- Благодарствуй, дядька Игнат! Я тебя вспомнила, ты приезжал к отцу за зерном, когда я еще в девках была!
- Было такое дело! Ну, поклон  отцу-матери! – кивнул Митрич и повернул лошадей на дорогу к Орловке.

К дому Варвара подошла засветло. Отец привязывал к летнему стойлу черно-рябого бычка, мать сидела под коровой, и до вошедшей в родной двор девушки явственно донеслось дзиньканье молочных струй о дно подойника.

- Варварушка? – удивился отец. – Мать, мать, гости к нам! – а сам выглядывал за плетеную дверь забора, надеясь увидеть там зятя. – Ты одна? И пешком? Не с добром, видно, пришла?

И, видя заблестевшие слезами глаза дочери, обнял ее за вздрагивающие плечи и повел в дом.

- О, Варька! – обрадовался друг ее детских лет, брат Петя. – Хорошо, что пришла, наконец! А то вышла замуж – как в воду канула! А что это ты вся в слезах? Обидел тебя боров этот?

Молча расстегнула и сняла Варвара кофточку. В изумлении смотрели отец и братья на исполсованное тело ее, разглядывая синяки и кровоподтеки, желтые пятна старых побоев и молчали.

- Ты пошто ж ничего не рассказывала? – заговорила вошедшая с ведром молока мать. – Я что же тебя, мою красавицу, единственную дочь, отдала на поругание, на растерзание? Мы что же, защитить тебя не смогли бы? Вон, у тебя шесть братьев, один другого сильнее! Да они эту гниду купеческую с землей смешают! Собирай, отец, сбрую! Запрягай лошадь! А вы, Петро и Митя, верхи поедете! Чтоб сегодня же привезли все Варькино приданое! И пусть не думают, что это им так сойдет! Собирайтесь!

-  И я хочу поехать, мамань!
-  И я! – стали проситься меньшие сыны Фильчиковых.
-  Нет, ребяты! Лошадь уморенная, вас еще тянуть! Да и на что вы там нужны? Сам тятька с братами разберутся! Смотри, не махай зазря кулаками, - погрозила пальцем Петровна (так ее звали родные мужа, который был моложе ее намного, так называли соседи из уважения к достатку в семье) старшему сыну. – А мы с тобой, дочечка, поговорим пока. Поди, надень что-нибудь домашнее.

Переодевшись в свое старенькое платье, вышла девушка на материнский суд, которого боялась более, чем даже Божьего суда.

- Ну, Варя, рассказывай! – мать цедила молоко через кусок редкого рядна. – Рассказывай все без утайки! Знаешь ведь, кривда сразу видна станет.

Некоторое время дочь молча смотрела в окно, где сгущались сумерки, не зная, с чего начать. Мать не торопила Варвару. Простая крестьянка,  она была по-житейски мудрой женщиной, умеющей все понять сердцем, все рассудить по-божески.

 Проследив за взглядом дочери, Петровна увидела темнеющее небо, на котором светлым белесым кругом выделялась луна. Скоро совсем стемнеет, и одна за другой зажгутся ранние звездочки, и только к полночи их хоровод станет бесчисленно великим. Деревенская баба, Петровна любила летние ночи, полные свежести и прохлады, когда каждая клетка уставшего за жаркий трудовой день тела отдыхала, нежась в ночном холодке.
 
- Не знаю, матушка, как тебе рассказать об этом, - начала Варвара. – Ты часто спрашивала меня, пошто не могу порадовать вас с тятей детками, а я, глупая, и не знала, что вам сказать… Все эти пять годов, что я была в замужестве, ни разу не…тронул меня Ефим… Я даже не понимала, что должон… делать муж с женой…
- Об чем  ты толкуешь, никак не пойму, - прервала дочь Петровна. – Ты что, и доси девка? – ужаснувшись, всплеснула она руками. – А что же он делал с тобой с постели цельных пять-то годов?
- Кулаками шпынял, щипал до боли так, что я стонала, кутаясь под одеяло… Если ложился пьяный, бил…
- Деточка моя ненаглядная, - запричитала Настасья Петровна, - да что ж ты не сказывала нам с отцом, какой тебе мужик достался? Да разве б позволили мы ему так измываться над тобой? Да кто ж знать мог, что он никуда не годный? – Она долго кричала, ругая и сваху свою, скандальную Феоктистовну, которая, по словам дочери, только подливала масла в огонь, распаляя злобу бессильного в мужском деле сына своего, поносила, по-бабьи, никчемного зятя, красномордого купца Ефима. – Постой, Варя, а ты ить не все мне поведала? – остановившись, мать вопросительно посмотрела на девушку.
- Ой, не все, матушка! А об этом сказывать не хочу: боюсь, сглажу счастье-то свое, какое улыбнулось мне из-за черных туч…

Мать повернулась и внимательно посмотрела на Варвару. В хате стало совсем темно, только в святом углу поблескивал язычок свечи, которая никогда не гасла в доме Фильчиковых: строго следила за этим хозяйка.

-  Ванятка! - позвала Петровна младшего сына, голос которого слышала в открытое окно. – Надери лучины, темно стало в хате! И играть хватит, темно, хоть глаз выколи. Не ровен час, в окно шаром попадешь!
-  Ладно, - неохотно отозвался мальчик: очень не хотелось ему бросать игру в шары.
-  И все-таки, дочь, как же ты поняла, что мужик твой не такой, как все? И когда поняла?
-  Ой, маманя! – закрыла глаза Варвара. – В церковь я нынче пошла, исповедаться хотела, покаяться, что грех тяжкий на мне: муж у меня, а я о другом думаю…
-  Тоже мне – «муж»! – усмехнулась Петровна. – Да от такого мужа любая баба давно бы гулять стала…
-  Не перебивай, матушка! Итак не знаю, как тебе об этом сказывать…
-  Молчу я, молчу! – кивала головой Настасья Петровна, зажигая принесенные Ваняткой лучины.
- Отстояла я службу, стали все к батюшке подходить на исповедь, ну, и я последней пристроилась…

Сложив руки на груди, слушала исповедь Варвары мать. Она сидела, замерев на месте, и боялась пропустить хоть слово из уст дочери.

-  Что же теперь будет, матушка?
-  А что будет? Может, Бог даст, ребеночка ты народишь! А то все соседи трындят, что ты у нас бесплодная, - радовалась Петровна. – А что ж отец Владимир, какой он, Варенька?
-  Красивый, сильный, нежный и ласковый, матушка! Ах, как он хорош!
-  Вот и ладно, ребеночек будет, значит, красивый! И хорошо, и спасибо тебе, Господи!
-  Да не о том я, маманя! С ним и со мной что теперь будет?
-  Иди спать, Варя, там видно будет! Утро вечера мудренее!

… Варвара ушла, а отец Владимир долго лежал, глядя на стены скромного давнего своего жилища, не сомневаясь, что оно самое прекрасное, и  во всем мире нет другого такого! Одевшись, молодой священник вышел из кельи и подошел к Христову распятию.

-  Господи, прости мне мою слабость! Возьми мою жизнь взамен той любви, которую дала мне сегодня Варвара. Господи, ты ведь знаешь все! Она и вправду до сего дня была девицей! Девицей, Господи Боже! Прости меня грешного, ибо нельзя быть таким безмерно счастливым!
-  Батюшка, ты долго еще молиться будешь? – прервал общение с Богом отца Владимира дьячок Савелий. – Закрывать мне надобно. Пойдем, пойдем, батюшка!
-  А что, Савелий, слыхал ты когда-нибудь, чтоб священник отказался от своего прихода? – выходя за ворота церковной ограды, спросил отец Владимир.
-  Вот те раз! Ну и озадачил ты меня, батюшка! Это пошто же тебе от прихода отказываться? Все наши прихожане уважают тебя, даже, можно сказать, любят за набожность твою, за веру истинную в Господа нашего, Иисуса Христа, за твою непорочность и святость… Нет, святой отец, даже в голове не держи мысли эти греховные!

И пошел к трактиру, бормоча про себя: «Ишь, чего надумал: отказаться от прихода нашего! Может, переманил кто? Хоть бы помещик этот… Как, бишь, его? Сосед Орлова Ванифатия Давидовича? Ах, да! Анненков же, Иван Иванович. Это же он построил церковь в своем имении и, может, замест своего переманить хочет нашего батюшку…».

Сомнения терзали сердце бедного церковного дьяка, но поделиться ими он не мог ни с кем. «У нас народ какой? – спрашивал сам себя Савелий. – Скажешь слово – прибрешут тридцать! Нет, нельзя, нельзя…», - потягивая пенное пиво, размышлял Савелий.

Домой дьяк попал, когда дневное светило стало клониться к западу. Деревья бросали длинные тени, в которых прятались гуляющие по улицам пристенцы, бродячие собаки, страдающие от жары, и только кошки, известные любители тепла, нежились в лучах заходящего солнца.

Долго стоял Савелий у своей калитки, не имея возможности дотянуться до крючка и открыть дверь. Наконец, это ему удалось, и он, довольный, что обошелся без помощи жены и ее насмешливых слов, вошел во двор. Прижавшись к плетню, чтобы не упасть, старательно ловил свободной рукой (другой он крепко держался за плетеный забор) непослушную дверь, которая все время норовила проскочить мимо, и, качнувшись, опять мелькала перед глазами бедного церковного служки. Он готов был уже выругать проклятую дверь, но язык его, аки прилип к небу, не желая подчиниться воле хозяина. 

В маленькое подслеповатое окно глядела на старания мужа худенькая жена его, Марфуша. Видя, что ему не справиться без ее помощи, она метнулась к двери и быстро спустилась по скрипучим ступенькам.

- Постой, постой, Саввушка, я сейчас закрою дверь и отведу тебя. Устал, милый мой? – повернула она лицо к Савелию так, что ее маленький острый носик уперся тому в плечо. Муж только дернул головой, что, очевидно, означало кивок согласия со словами Марфуши.

- Пойдем, пойдем, я положу тебя под антоновкой, там, где постеля твоя! Полежишь в саду и встанешь, как огурчик, - а сама практически тащила на себе пьяненького Саввушку.

 Взбив большую пуховую подушку, уложила мужа и села рядом. Не в силах даже повернуться на бок, Савелий тут же захрапел, а Марфуша все сидела,  не сводя восхищенного взгляда с раскинувшейся вокруг красоты: зеленели взошедшими всходами огороды, убегая вниз к реке; сады кучерявились завязавшимися плодами; протягивая зеленые кулачки яблок, опускались все ниже ветки деревьев…

-  Надо будет половину яблок-то пооборвать, а то того и гляди, треснут ветки, и погибнет яблоня, - вслух говорила сама с собой старушка, размахивая над лицом мужа веткой и отгоняя мух. – Красота-то какая, Господи! Благолепие, благолепие, - шептали, как молитву, ее губы.

Почти пятьдесят лет прожили душа в душу Савелий с Марфушей в своем старом домишке. Никогда не слышали стены их дома скандала, ругани или оскорблений, никогда не поднял руку на свою жену Савелий, и она ничем не насолила мужу за всю их долгую жизнь. Бог не дал им деток, но они не роптали: Господь ведает, что творит. Каждый день приносил им толику новой радости, и они были счастливы.

- Ну, спи, голубок! – встала Марфуша и направилась к дому.

Со  двора соседей раздался пьяный голос Ефима, потом услышала старая женщина отборную брань.

-   Ой, ой, ой! – вздохнула старушка. – Прости, Господи! Сегодня опять Варвару бить станет… Бедная девка, и что она столько терпит, отцу-матери ничего не сказывает? Она-то при чем, если…, - тут Марфуша повторила слова Савушки, который рассказывал ей намедни о Ефиме. – Господи, прости мя, окаянную! Ведаю, что грех это, обсуждать человека, ведаю…  Прости мя, Господи! – повалилась она перед святым углом, войдя в чистенькую, уютную горенку своей хаты, осеняя крестом седую голову. – А все-таки Саввушка был в постели хорош, ох, и хорош! - вставая с колен, отряхнула юбку старушка и направилась к столу.

Завернув каравай хлеба в кусок чистого холста, отнесла его в шкафчик. «Сегодня Савелий  ужинать не будет, надо и щи вынести, чтоб не скисли», - вернулась она к печке, доставая чугунок с горячими, наваристыми щами, и понесла его в чулан.
 
Управившись на кухне, Марфуша прошла к старой, как сама жизнь, еще материной кровати, завешанной цветастым пологом, и стала стелить постель. Тщательно взбив подушки в таких же, как полог, наволочках, уложила их рядом.

- Савва поспит чуток и придет в хату, - расчесывая перед сном седые, некогда густые волосы, говорила она. – Не было еще случая, чтоб муж спал в другом месте, никогда такого не было!

Марфуша не кривила душой. Как бы не напивался Савелий, где бы не свалил его хмельной сон, ночью он всегда приходил в горницу, осторожно, чтоб не разбудить жену, раздевался, ложился на краешек кровати на бочок, и тихонько засыпал. Жена всегда слышала, когда он приходит, но не выдавала себя, желая продлить иллюзию Саввиной осторожности.

Маленькая, худенькая, сидела она на широкой кровати, слушая бой ходиков, которыми они с мужем очень гордились, так как подарил их Савелию Орловский барин со странным для их местности именем.

Ванифатий Давидович привез в том годе художника, коему поручено было расписать недавно открытую церковь. А часы эти повесил Орлов, чтоб не просыпал приехавший мастер и начинал работу ранним утром.

- Забери их себе, братец! – сказал барин Савелию, проводив художника. – Пусть память останется о том времени, когда храм Господний в полную силу готов стал принять прихожан.

С тех пор и стучат ходики, и весело с ними в горенке, особливо, когда Марфуша одна дома бывает. Она заснула, размышляя о прошедшем дне, заснула, поблагодарив Господа нашего, Иисуса Христа, за спокойно прожитый день. Завтра, преклонив колени, она снова обратится к Богу со словами благодарности:
- Господи! – скажет старая женщина. – Благодарю тебя за спокойно прошедшую ночь! Помоги мне, Господи, так же спокойно прожить новый день! – и уйдет от святого угла, спокойная и умиротворенная. Так начинает Марфуша каждый день, и ни разу она еще не пожалела об этом.
 
Савелий крепко спал под яблоней, вдыхая аромат родной земли, настоянный на свежем воздухе, распустившихся цветах, посаженных женой по весне, крупных кистях благоухающей сирени, что обрамляет каждую усадьбу Пристени.

Возможно, сегодня он проспал бы до утра, если б не разбудил его громкий стук в ворота соседей. Проснувшись, дьячок полежал какое-то время, припоминая, как он добрался до дома, и, оглядываясь, понял, что спит на своей собственной подушке, у себя в саду.

- А стук, видно, пригрезился мне, - бормотал Савелий, сладко потягиваясь.

Но стук, громкий, резкий, повторился снова. Более того, кто-то звал соседей, называя по именам:

- Открывай, Пелагея Феоктистовна! Открывай немедля! – требовательно взывал грубый мужской голос. – Открывай, или ворота высадим!
- Кто там? Чего надо?! – услышал Савелий голос соседки и увидел сверкнувший язычок фонаря под стеклом. – Да уймись ты, наконец! – рыкнула она на хрипло лающую во дворе собаку, которая, заскулив, спряталась в будку.
-  Сват приехал, открывай шибче!
-  Какой такой сват? – огрызнулась купчиха. – Какой сват, если сноха домой не явилась! Не скромная сноха, а блудница дочь твоя, сваточек! Мало сек ты ее, когда в дому твоем жила! А теперь, прости, сами ее учить станем! Пошли отседова вон! Не родня вы мне и сыночку моему!

- Сама сказала: «не родня»! И не гостевать мы сюда приехали, а добро дочкино забрать! Открывай ворота, говорю! – зарычал деревенский родич. - А то мы их тебе выломаем и не промахнемся! Ребята, поставьте коней и идите ко мне!

Чертыхаясь, Феоктистовна открыла ворота, не закрывая своего рта, пытаясь очернить невестку в глазах отца и братьев, но зря старалась: не на переговоры ехал сват.

- Зять где? – грозно спросил сваху Александр сын Петров. – Втолковать ему кое-что надобно.
- Нету его! Хворает он! – испугавшись, затарахтела сваха. – На что он тебе?
- За дочкины побои рассчитаться хочу! Или я, или мои ребята! Они тоже дюже хотят с ним повидаться!

Пелагея Феоктистовна загородила своей широкой спиной лестницу наверх, но один из братьев Варвары оттеснил ее и поднялся в горницу, где спал, не раздевшись, пьяный Ефим, сотрясая могучим храпом весь дом.

- Вот, значит, какая хворь с ним приключилась? Вставай, зятек! Разговор имеется! – тряс поднявшийся вслед за сыном тесть спящего Ефима. – Ишь, храпит, как издыхающая лошадь!
- Я, б…., как махну…, как … махну…, - заплетающимся языком бормотал сонный Ефим, размахивая красными кулачищами.

Он встал, держась за спинку никелированной кровати, и опять замахнулся в воздух. Один из братьев двинул пьяного плечом, и тот покатился вниз по лестнице и испуганно замер на последней ступеньке. Хмель сразу улетучился, и Ефим заревел:

-  Мамань, это кто ж такие? Пошто они кулаками на меня махать стали?
-  Неужто не узнал, зятек? А когда ты Варвару кулачищами потчевал, ты об чем думал? Ты пошто, паганец, девку изводишь? Не способен сам мужскую справу нести, а ее виноватишь? На куски порву, гнида красномордая!
-  Я в участок побегу! – орала не благим матом Феоктистовна. – Тебе там местечко нагреют!
-  А то и побеги, сваха! – повернулся к ней Александр Петров. – Побеги! Завтра весь уезд знать будет, что от твоего телепня жена сбежала. И, знаешь, почему? Знаешь! Ну, а тем, кто не знает, я расскажу с большим моим удовольствием! Собирай Варькины вещи! – резко бросил он бывшей свахе. – Не вернется Варвара к вам больше! И давно бы забрали ее, если б раньше дознались.               

- Все забрал, до последнего рушника, - голосила на весь дом Пелагея Феоктистовна. – Срам-то какой! Завтра весь уезд как в бубен бить будет! У-у! – замахнулась она на Ефима. – Глаза б мои на тебя не смотрели!
- А я-то тут при чем? Сама всегда говорила, что учить ее надобно…

Едва переведя дух, пошел Савелий в хату к Марфуше. Скинув одежу, он подошел к постели и позвал жену:

- Марфуша, Марфуша! Ну, проснись, эк, разоспалась, окаянная!
- Ты пошто шумишь, Саввушка? Ночью спать надобно, - подвигаясь к стенке, говорила жена.
- Ты погодь спать-то, Марфуша! – перебил ее Савелий. – Рассказать тебе что хочу…

Сидя на расстеленной кровати, разговаривали старички почти до утра, приняв близко к сердцу ночные события.

- А ить это и хорошо, Марфуша, что Варьку-то забрал отец от этого ирода! – говорил, почесывая за ухом, дьячок. – Что она видела с ним, кроме кулаков его огромадных?
- Ну да, ну да! – соглашалась жена. – Такая красивая девка, а счастья нету! Знать, правду ты про него говорил, Саввушка, что он, это…
- Как есть правду! А сегодня она на исповедь приходила, к батюшке нашему, - вдруг поведал Савелий, совсем забыв рассказать жене последнюю новость. – Ты сразу после службы пошла домой, а батюшка еще исповедовал после… Долго они об чем-то шептались, Марфуша. Видно, рассказала ему Варвара про свое житье-бытье…
-  Думаешь, это отец Владимир уйти от Ефима ее надоумил?
-  Что ты, что ты! – замахал в темноте руками дьячок. – Не греши, матушка! Давай-ка лучше спать.

После полуночи вернулись домой Фильчиковы с Варькиным добром.

Устав за тяжелый и одновременно счастливый день, спала Варвара сном младенца, не слыша ни грохота колес, ни голосов отца и братьев. Она была уверена, что теперь перед ней широкая дорога, на которой счастья – пруд пруди! Улыбаясь во сне, слышала она голос отца Владимира, который лился откуда-то сверху, и столько счастья было в этом голосе!

До утра шепталась Настасья Петровна с мужем, рассказывая ему о тайне, которую доверила ей Варька, и слушала мужа, поведавшего о приеме, оказанном им с сыновьями пристенской свахой.

-  Что ж теперь будет, мать? – прикрывая зевок ладонью, спросил Фильчиков-старший.
-  А что будет? – пожала плечами Петровна. – Сперва посудачат о Варьке, будут говорить о ее бездетности, как всегда, а потом она народит ребеночка, и все замолкнут.
-  С чего ты взяла, что она может ребенка народить?
-  Тю, дурной ты, что ли? Именно в такой момент и может баба понести, с такой ночи…
-  Ладно, спи! Вставать скоро!


- Скоро у меня именины, - повернувшись к Леониду, улыбнулась Мария.
- Я знаю. По Святой Троице, – развернув лошадь, ответил он. – Вот эта дорога ведет к той самой поляне, о которой я говорил. Мари, это волшебная поляна. На ней сбываются все самые необыкновенные мечты.
- Правда? Можно загадать желание, и оно непременно сбудется? Вот прекрасно! – она поскакала по еле заметной тропинке вперед, пригибаясь под ветками растущих вокруг деревьев.

Следом на вороном коне мчался красивый поручик, который завтра ранним утром отправится в столицу. Как сказать девушке, что его отпуск закончился, и он не сможет остаться даже на ее именины? «Ладно, скажу на поляне! Нарву ей большой букет цветов…». Но сегодня эта прогулка станет не просто прощальной, Леонид решил открыть свое сердце очаровавшей его Марии.

Барышня остановилась сама. Перед глазами раскинулась широкая поляна, окруженная
 высокими березами. Нетронутая трава пестрела яркими цветами: крупные ромашки приветливо кивали всадникам, подмигивали, возвышаясь над поляной, высокие лиловые колокольчики, манили розовыми лепестками лесные мальвы, очаровывал ни с чем не сравнимый запах начинающей поспевать лесной земляники.

- Нравится вам тут, Мари? – спешившись, подал руку девушке Леонид.
- О да, замечательное место! – спрыгнула на траву Мария. – Теперь я понимаю вас. Благодарю, - освободив руку, кивнула барышня и пошла вперед.
- Постойте! Тут и скамейка есть, - остановил девушку Леонид. 

Раздвинув кустарник, вытащил он деревянную, хорошо сделанную скамью и поставил под тенистой березой. Смахнув пыль большим голубым платком, протянул Марии руку.
-  Прошу вас!
-  Мерси! – ответила девушка, присаживаясь на краешек. – А вы стоять будете? – кокетливо улыбнулась она Леониду.

Тот молча кивнул.

-  Видите ли, Мари, я буду очень рад, если не наскучил вам своими каждодневными визитами, - начал он, заметно волнуясь. – Для меня эти встречи с вами были мгновениями счастья.
-  Только мгновениями? – улыбнулась Мария.
-  Только мгновениями, потому что они пролетели чрезвычайно быстро. Мой отпуск, увы, закончился, и завтра я отбываю в свой полк, - произнес поручик.
-  Как – «завтра»? – растерянно повторила барышня. – Значит, вас не будет на моих именинах? Брат обещал устроить настоящий бал…, - огорченно произнесла она.
-  Я не случайно привез вас сюда, - опять заговорил молодой человек. Он опустился на колени перед сидящей девушкой. – Вас огорчает мой отъезд? Могу ли я надеяться, что вы не сразу забудете меня? Для меня это очень важно, Мари, потому что… я люблю вас! Люблю всем сердцем, люблю еще с того зимнего бала, на котором мы танцевали с вами мазурку…
- Но, Леонид, - пролепетала взволнованная Мария, - можно же продлить отпуск… Я думаю, брат может это устроить…
- Можно продлить на день-два, наверное. Но потом все равно надо будет расставаться и ехать. Знаете народную мудрость? Дальние проводы – долгие слезы. Мы простимся здесь, сегодня, когда нас окружает такая красота и такой покой в природе. Помните, Мари, всегда помните, что я люблю и буду любить вас вечно! – он склонил голову, потом резко поднял ее и взглянул на сидящую перед ним девушку.
 
Мари была счастлива и расстроена одновременно. Она встала, пытаясь что-то сказать Леониду, и не произнесла ни слова. Рука ее в тонкой перчатке машинально опустилась на его голову, тонкие пальцы стали перебирать пряди густых волос. Стоя на коленях, Леонид прижался лицом к барышне. Потом взяв в свои сильные ладони ее изящные руки, стал осыпать их поцелуями…

-  Я, быть может, поступаю очень неприлично, Леня, - освобождая руку, сказала девушка, - но я хочу, чтоб вы знали…
-  О чем, Мари? – в голосе поручика молодая графиня услышала тревогу и волнение.
-  Я тоже … люблю вас с того самого зимнего бала…
-  Мари… Мари…

-  Васильевна! – окликнула Фаину горничная Агаша. – Барышня приехала и  с ней сын соседского помещика!
-  Иду, иду! – торопливо ответила няня, наливая в кувшинчик только что вскипяченное молоко. – Маша очень любит горячее, - напомнила она. – Ты что одна? – обратилась она к вошедшей барышне. - Почему Леонид Иванович не зашел?
-  Он завтра поутру уезжает в свой полк, няня! – грустно ответила девушка.
-  Что, и на именины твои не останется?
-  Нет, няня, нельзя! Отпуск закончился. Мы просто очень поздно приехали в деревню, - вздохнула, садясь к окну, Мария.

Поджав губы, качала головой старая няня, сочувствуя своей Машеньке.

-  Няня, няня! Он сказал, что любит меня, и всегда будет любить…, - блеснула глазами на Фаину девушка.
-  Правда, так и сказал? – обрадовано переспросила Фаина. – Ну, слава тебе, Господи! А там, глядишь, и замуж позовет. Все хорошо, моя голубонька! Сперва он уедет, а там и ты в свое ученье поедешь. А в Петер... – этом, как, бишь, его? – бурге… вы опять стренетесь, и все пойдет своим чередом! – гладила голову барышни женщина, заменившая ей мать. Фаина и жизнь готова была бы отдать за эту тоненькую, худенькую, на ее взгляд, девушку.
-  Мне так будет не хватать его на празднике, няня!
-  Я знаю, милая, знаю!
-  Няня, а ты любила когда-нибудь? – прижимаясь головой к мягкой груди Фаины, спросила барышня. – Только не лукавь, няня!
-  Любила, Машенька, еще как любила! Ветенар у вашего батюшки был, Петром звали… Ах, хорош был, сукин сын! Нет, не красавец вовсе, а душой я к нему так прикипела, что прямо мочей никаких нет! И он стал частенько на кухню заходить: то ему воды подать надобно, то ножи поточить господа приказали… Врал все! Хотелось со мной взглядом перекинуться… А я и рада. Бывало, пирожков напеку, в подол фартука спрячу и несу на скотный двор…
-  А прятала-то зачем?
-  Скуповат был твой батюшка, царство ему небесное!-перекрестилась старая няня. -  Страсть как не любил, когда посторонние с его стола харчевались.
-  Урожаи, что ли, тогда плохие были? – не понимала Мария.
-  Что ты, что ты, доченька! Урожаи тут завсегда были, зерно рекой лилось в закрома барские, да и нам бедовать не приходилось…
-  Ладно, няня, хватит об этом... И что потом, няня? Что твой Петр?
-  Цельное лето любовь у нас с ним была. Куда мы только не уходили! – мечтательно отвечала Фаина, глядя куда-то в далекое прошлое.

Мария внимательно слушала, отмечая, как изменилось лицо ее няни: сверкали озорным блеском глаза, разгладились морщины, на губах блуждала рассеянная улыбка… Она помолодела, словно глотнула из запретного кубка элексира молодости.
-   Ах, няня, няня, какая ты у меня красавица! – обняла ее девушка. – Я так тебя люблю! Ну, не молчи, няня, что же было потом?
-  А что было? – смахнула слезу воспоминаний Фаина. -  Забрали у меня моего Петрушу и отправили в губернский город. Твой  папенька совместно с городским братом открывали фабрику по выделке кож, и знания моего милого надобны оказались там сильнее, чем в имении…
-   А ты почему с ним не поехала? – не унималась барышня. – Сказала бы маменьке, что Петр - твой жених, и все!
-  Э-эх! Молодо-зелено! Да заикнись я только об этом, где б я сейчас была!
-  Он, что, не вернулся больше сюда? – торопила Фаину любопытная Мария.
-  Не вернулся, - вздохнула Фаина. – Помер в городу, хлебнув вместо воды отравы какой-то, что для кож закупали. Тяжко умирал… Я в ноги барыне кинулась: «Отпусти, - говорю, - Наталья Петровна! Никого нет дороже его! Не жить мне, если с Петей моим что станется…». Отпустила барыня. С оказией и отправила меня матушка твоя, царство ей небесное! – опять перекрестилась нянька и надолго замолчала.

Лицо ее вновь подернулось туманом старости, сетью раскинулись на нем морщины, погасли минуту назад блестевшие глаза. Фаина заново переживала любовную трагедию, только теперь не столь остро. По истечении времени боль притупилась, сердечные раны зарубцевались. Время – хороший лекарь, который лечит без пилюль и микстур.
 
– Не спасла я Петеньку, на руках моих умирал и все в любви вечной клялся… А перед самой смертью ему вдруг хорошо сделалось, он даже встал, обнял меня и поцеловал так, как никто больше не целовал никогда… Голова моя и покатилась в рай, ничего не понимала, ни о чем не думала… Сама разделась и стала перед ним в чем мать родила… Упал он передо мной на колени, исцеловал всю с ног до головы и… Ох, Маша, что это я разбазикалась? Господи, прости! Что же это я девушке такие вещи рассказываю, а?
-  Няня, ты отдалась ему? Не лги мне, няня!

Фаина только кивнула в ответ, не умея передать словами того блаженства, которое испытала с Петром накануне его смерти.

-  Я не понимаю, няня! Ведь он же умирал, он был слаб, а ты говоришь…
-  Я безграмотная деревенская баба, Машенька. Как я могу тебе все это обсказать? Может, Господь наш милостивый дал ему силушки, потому как знал, что любила я его так, что жизни своей не пожалела бы тогда… Только милый мой сказал, что если сынок народится, чтоб назвала  Петром. «Вот, - говорит, - и будет моя жизнь в сыночке нашем кипеть и бурлить»…
-  Постой, постой, няня, так Митрич не отец твоему сыну?
-  Нет, Машенька! Петька мой – сын того ветенара…
-  А брат мой знал об этом?
-  А на что ему знать это надобно? Об этом никто не знает, кроме Игната, конечно.
-  Что, Виня и сейчас не знает?
-  Нет, голуба моя, Виня не знает. Спи, спи, солнышко мое. Ночь уже на дворе, вишь, как звезды рассыпались по небу, прямо – горох. Пойдем, я уложу тебя, как раньше.
-  Няня, не уходи, спи в моей комнате. Вон, хоть на софе, - укрываясь одеялом, проговорила Мария. – И спасибо тебе, нянечка, что тайну свою мне доверила. Я никому ее не выдам, никому, - уже тише проговорила она.

Фаина посидела над своей любимицей, вспоминая слова Горбунихи, и тихонько вышла, когда Мария, наконец-то, заснула.