Полярная нерпа

— Папа, ты просто не понимаешь, как тебе повезло, — сказала дочь, гладя по руке Павлова, лежавшего на кровати. — Нас сюда не хотели брать...

— Вас? — словно очнулся Павлов, оглядывая пространство палаты. — Ты сказала «вас»? Но я тут один.

У него была особая привычка жить внутри себя и этим походить на полярную нерпу, изредка выглядывавшую в стылую полынью действительности. Вот и сейчас он как бы высунулся наружу и даже осторожно втянул свежий прохладный воздух.

— Папа, мы все одна семья, — сказала дочь, — поэтому я сказала «нас». Но речь шла прежде всего о тебе. Это элитный интернат для бывшего руководства области...

— Это приют, — сказал Павлов, — говори как есть.

— Это интернат с полным пансионом, — продолжила дочь, — для бывшего начальства, а мы простые люди, которых сюда не хотели брать. Простые люди, понимаешь?

— Я ученый, у меня кандидатская диссертация по подземным водоемам арктических районов, — сказал Павлов и свёл брови, пытаясь выглядеть весомей. — Один только мой доклад по надмерзлотным водам сезонно-талого слоя чего стоит.

— Ничего он не стоит, — устало сказала дочь, — тебя сюда не за него взяли. Для них ты никому не известный гидролог, всю жизнь просидевший на далекой заполярной льдине.

— Я не просто сидел на этой льдине, — сказал Павлов, — каждые три часа я снимал показания температуры, уровня воды и количества осадков и передавал их в центр. Это было очень важно. И для большой науки в том числе.

— Это было важно для всех, кроме твоей собственной семьи, — сказала дочь, — ты всегда был свободен от бытовых семейных трудностей. И вволю занимался любимым делом.

— Я там не развлекался, — сказал Павлов, пятясь нерпой в спасительную глубину, — в Арктике нечем дышать, не хватает кислорода, там темно и бесконечная полярная ночь. Там холодно и перепады давления. Там сильные ветра, они обмораживают лицо и руки. Там безлюдно, но я работал.

— Оставим прошлое, — сказала дочь, — здесь тебе будет хорошо.

— Хорошо мне дома, — сказал Павлов.

— Странно, но ты никогда не ценил свой дом, — не удержалась дочь. — Ты не вылезал из экспедиций.

— Я передавал данные, — упрямо повторил Павлов, — передавал в любую погоду, строго три раза в день, больным или здоровым, счастливым или несчастным, это была моя работа. А теперь я никому не нужный старик и хочу домой.

— Капризничаешь ты и вправду как старик, — сказала дочь, — оглянись, наконец, тут райская природа, фермерская еда, няньки с высшим образованием, музыка, пение, танцы. И ежедневные корзины с фруктами, некоторые из которых я прежде не видела, ну, кроме манго и ананаса, вот, например, питахайя, это что вообще? А мангостин? А рамбутан? Невероятно!

— Сухарей бы сейчас, черных, — сказал Павлов и закрыл глаза, — знаешь, есть такие корабельные сухари. Вкусные, с морской солью, сразу не разгрызешь.

— От черных сухарей запоры и язвы, — сухо сказала дочь, — а от соли отеки и давление.

— Ты не понимаешь, — Павлов вздохнул, — я ел сухари и был всем нужен, а сейчас, что бы ни ел, никто не позовёт.

— Да плевать нам на всех, — сказала дочь, — ты нужен семье.

— Тогда зачем в приют привезли? — спросил Павлов. — Я, кстати, давно и сам хотел отдать квартиру внучке. А вы отказывались. Жил бы сейчас с ней вместе.

— С ней жить невозможно, — отмахнулась дочь, — она до утра зажигает, веселится с друзьями-охламонами. А тебе нужен покой, а еще уход, питание, прогулки, а я просто как белка в колесе, ничего не успеваю. Не начинай этого разговора, папа, умоляю, мы каждый раз ссоримся на этом месте.

— Я не ссорюсь, — сказал Павлов, — у меня только вы и есть.

— И у нас только ты, — по инерции хотела сказала дочь, но вовремя остановилась.

Павлов устал от разговора и привычной нерпой ушел на глубину. Полярная нерпа обходится без воздуха не меньше часа. У неё крепкий сон, под водой нерпу можно даже трясти и переворачивать, она не проснется, пока в легких не закончится кислород и не потребуется всплытия на поверхность. Весь этот час дочь терпеливо ждала, пока отец проснется.

— Мне приснилась белая медведица, — сказал Павлов, открывая глаза, — она караулила меня возле полыньи. Они всегда так делают, охотясь на нерпу.

— Я не медведица, папа, — улыбнулась дочь, — я по гороскопу Дева.

— В Карском море белые медведи выдавили окно склада на нашей метеостанции, — сказал Павлов, — и утащили весь провизионный запас. Их было штук десять, и среди них огромная мамочка с любимым пестуном. Эта мамочка всеми руководила, и её слушались. Напоследок она собаку мою задрала. Хорошая была лайка, смелая. А стрелять в медведей я не мог, они охраняются, а пиропатронов в тот раз нам не привезли. И остался нам только сундук с сухарями. С ржаными корабельными сухарями, настоящими, каменными. В сундуке хранить удобно, в нём сухари не сыреют, мы и хранили. Сундук был кованым, медведям не по зубам. Этими сухарями до прихода судна мы и питались. Вкуснота была невообразимая. Казалось бы, беда, а вспоминаю и радуюсь. Только собаку жаль. Очень.

Павлов умолк и снова задремал. Когда он открыл глаза, то увидел, что дочь о чем-то говорила с медсестрой.

— О чем вы говорили? — спросил Павлов, глядя на дочь влажными от дремоты тюленьими глазами.

— У неё любовник местный шеф-повар, — сказала дочь, — я просила через неё сухарей тебе наделать, ржаных, как ты любишь.

— Погоди, — резко встревожился Павлов. Ничего удивительного в этой поспешности не было, полярные нерпы крайне чутки. — Нужно же знать, как их делать. Корабельные сухари особенные.

— Что в сухарях может быть особенного? — спросила дочь. — Сухари и сухари.

— Нет, погоди, — Павлов отбросил одеяло. Его ноги заметно вытянулись, как вытягивается хвост нерпы во время тревоги. — Мука должна быть обойной, крупного помола. Добавить в муку соль. И обязательно горсть песка.

— Песок-то зачем? — спросила дочь.

— Затем, что зерно для корабельных сухарей мололось каменными жерновами, — сказал Павлов, — и в ржаной муке всегда попадался песок. Без него уже не то.

Дочь закатила глаза, вздохнула и пошла к выходу.

— Про песок не забудь, — крикнул Павлов и укрылся одеялом.

 

Утром принесли сухари. Настоящие корабельные, каменные.

Павлов положил сухари в карман халата и впервые за две недели вышел на улицу. Гулять разрешалось, поэтому никто не обратил внимания, как Павлов ушел к больничным гаражам.

Ворота были распахнуты, за ними сбоку торчала собачья будка, щелястая, кособокая, с куском драного больничного матраса. На матрасе лежала старая собака с оборванным хвостом и одним ухом, от второго осталось совсем чуть-чуть.

— Я тебе корабельный сухарь принес, — сказал Павлов и присел рядом с собакой, осторожно придерживаясь за угол будки. — Попробуй!

Пес поднял голову и понюхал сухарь. Осторожно взял его зубами, подержал и отдал Павлову.

— Понятно, — сказал Павлов, — я вот тоже не сразу их полюбил. Как и ты городским был. А потом на метеостанции только их и грыз. Идешь показания снимать, метель, мороз, темно, на душе тоска, ведь где-то и музыка играет, и девушки танцуют, и шампанское пьют, а я на льдине, как проклятый, отбираю образцы льда, заменяю осадкомеры, запускаю зонды, измеряю силу ветра по формуле, число оборотов лопастей за единицу времени пропорционально скорости ветра.

Павлов промокнул слезившиеся глаза краем халата.

— И когда чувствую, что сдаю, что кончаются последние силы, я достаю из кармана корабельный сухарь, грызу его как проклятый, и, веришь, на душе легче. Пусть они там танцуют, веселятся, пусть даже целуются и ни о чем серьезном не думают. Потому что я за них о серьезном думаю, потому что я за них отвечаю, потому что я сильный, потому что я такой же крепкий, как этот каменный ржаной сухарь. Понял?

Пес опустил голову на лапы, послушно глядя на Павлова.

— Молодец, понял.

Павлов перевел дух, оглянулся и отвязал пса от будки.

— У меня на льдине лайка была, пять лет вместе, а потом ее медведица задрала. А я не то что ее спасти, я даже похоронить не смог, там же лёд кругом.

Павлов шел к воротам, пес брел рядом, даже веревка не потребовалась, словно всегда вместе ходили.

— У меня дома метеостанция, как настоящая, я в этом деле понимаю, — сказал Павлов, — там и гигрометр, и анемометр, и пирометр, и термометр Галилея, и аспирационный психрометр Ассмана, и ветроулавливатель, это такой сужающийся мешок с красными полосками на палке, на аэродромах ставят, а я его к балкону прицепил. Нормально, даже красиво. Будем с тобой каждые три часа показания по кругу снимать, не выходя из дома. Без этого мне не жить. Я в доме для стариков быстро бы концы отдал, а теперь жить буду. И ты со мной живи.

Пес поднял голову и шевельнул обрывком хвоста.

— Вот и хорошо, — кивнул Павлов, — я тебя Нерпой звать буду, ладно? Так мою лайку звали, и вообще, нерпы мне нравятся, я и сам нерпа, я знаю. А они думают, что я немного того. А я и не спорю. Я же для общества не опасный, и вообще нерпы они добрые на свою голову. Шучу. Я иногда даже шучу.

 

Когда дочь вошла в палату, то испуганно ахнула, увидев пустую кровать.

— А отец? Он где?

— Ушел домой, — отозвалась медсестра, застилавшая кровать Павлова новым постельным бельем, — его шофера со скорой видели. Он у них пса увел.

— Понятно, — дочь вышла в коридор и порывисто достала телефон:

— Алло, слышишь меня? Сделай свою дурацкую музыку потише, еще тише, еще. Слушай меня внимательно, дед идёт домой, так вот, пока он идёт, собирай свои монатки, и чтобы ни тебя, ни твоих приятелей в квартире не было. И форточку открой, дым проветри! Ты возвращаешься ко мне, а деда оставь в покое.

Дочь сделала паузу и, выслушав трубку, продолжила:

— А мне плевать на твою личную жизнь, чтобы вечером была у меня. И попробуй только взбрыкнуть, у меня рука тяжелая, если что, я тебе это быстро напомню. И еще ответь мне, ты хоть одним пальцем касалась его сокровищ? Что значит каких? А ты не знаешь, да? Все эти его трубки, склянки, термометры? Честно не касалась? Смотри, если врёшь! Ладно, не психуй!

Дочь отстранила трубку и какое-то время молча смотрела в окно. Потом продолжила:

— Короче, приборы хрупкие, дед на них даже не дышит, осторожней там вещами грохочи. Погоди, я еще не закончила. Ты сегодня на ужин приготовь нам что-нибудь, я сегодня поздно, у меня совет директоров. Нет, деду ничего не надо, он капризный, у него его вечные сухари. А нам с тобой закажи пиццу, да, любую, на твой выбор. И салатик сделай, оливковое масло я купила. Пока! И чтобы через полчаса тебя там не было! Целую!

 

Павлов остановился на бульваре, сел на лавочку и разломал сухарь.

— Отдохнем немного, — сказал он, протягивая собаке её долю, — я всегда на службе сухари грызу, и ты научишься, ты же гидролог, вот и грызи.

Пес проглотил сухарь и подобрал упавшие крошки.

— Мы с тобой сильные, — сказал Павлов, — хотя те, кто никогда не встречался с полярной нерпой, никогда в это не поверят. Пойдем, тут уже недалеко. Как увидишь на балконе ветроуказатель, значит, мы дома.