Авария

Икарус летел плавно по утрамбованной заснеженной, февральской дороге вдоль берега Онего. На вечернем небе, темнеющем за окнами автобуса, всё ярче проявлялись звёзды. Вот и Федотово проехали.
- Завтра — девятый день со дня ухода из жизни талантливого писателя из Сямозера Коли Логинова. Успеть бы всё сделать, – думала сидящая у окна Сапожникова.
Они с братом ехали в город из своей родовой деревни, где всей семьёй строили дом. Родители с внуками, то есть с двумя детьми Сапожниковой, выехали из деревни еще в начале осени, потому что дети достигли школьного возраста, а в деревне не то, что школы, магазина не было.
Сапожникова сидела в начале салона автобуса, брат — где-то ближе к середине. Навстречу пролетали легковушки. Шофёры автобуса (напарники рейса: один ведёт восемь часов в одну сторону, другой — обратно) развлекали друг друга анекдотами. И вдруг автобус выехал на встречную полосу, налетел на препятствие и, плавно переворачиваясь в воздухе, приземлился боком, уткнувшись кабиной в кромку льда Онего. Дверь выхода оказалась наверху.
Рядом истошно закричала молодая женщина с трёхлетней дочуркой на руках, сама малышка явно ещё ничего не поняла. Люди начали вскрикивать, вскакивать, и тут Сапожникова приказным тоном резко сказала, повернувшись в салон автобуса:
— Всем сидеть тихо!
Все затихли. И она уже нормальным голосом спросила:
— Раненые есть? Оглядитесь и ответьте. Я буду смотреть на каждого, кивайте.
Все молчали и дальше. Одна женщина подняла руку, как в школе:
— У меня рука, по-моему, вывихнута.
— Всё?
— Да тут несколько царапин еще, — раздались голоса успокаивающихся людей.
— Хорошо. А сейчас, по очереди, не делая резких движений, сначала женщины с детьми и пожилые, потом молодёжь и мужчины — выходим, но без вещей, — увидев, как кто-то стал вытаскивать из-под сиденья громоздкий баул, жёстко сказала Сапожникова — Вещи передадим по цепочке, никаких лишних движений. Неизвестно, как прочен под нами лёд и насколько устойчив автобус в данном положении.
Вы, — обратилась Сапожникова к мужчине лет тридцати, сидящему с женой и ребёнком на первом сидении, — выходите первым и помогайте с той стороны детям и женщинам. Вы, — глядя в лицо мужчине, старше себя, в конце салона, сидящему возле своей жены, той самой женщины, у которой вывихнута рука, — останьтесь, поможете передавать вещи, и — в середине салона она увидела брата, который кивнул ей головой в знак согласия, что он тоже будет передавать вещи, — всё. Начинаем выбираться.
Через двадцать минут вышли все. Ещё через семь - вынесены вещи. Трудности были только вначале, с заклинившей дверью, а выбирались на дорогу по колесу.
Сапожникова вышла последней, не до конца осознавая, что произошло, стояла у обочины и хотела закурить, но — здесь — не могла. Всё равно, что в классе или в храме.
Шофёры автобуса суетились возле легковушки, смятой, как консервная банка. Сапожникова подошла ближе и увидела, что они вынимают оттуда водителя, молодого парня, чьё бледное, как мел, лицо было в крови.
Вынуть водителя легковушки было нелегко, он оказался зажатым в салоне автомобиля. Через полчаса только достали. Из двадцати пяти пассажиров к этому времени осталось девятнадцать. Кто-то уехал на попутках, кто-то вернулся в Федотово, до которого было меньше полукилометра: только и успели мост проехать.
Раненого водителя легковушки попутки брать не хотели.
И Сапожниковой пришлось уговаривать одного из молодых водителей затормозившей попутки, что не умрёт парень по дороге и крови в салоне не будет: постелили нашедшуюся у пассажиров брезентуху. А чтобы раненого наверняка довезли до Медвежьегорской больницы, Сапожникова усадила рядом с ним одного из пассажиров автобуса.
А дальше — отошла на обочину — одна напротив озера. Молча. В никуда. Подошёл брат, глянул ей в лицо и молча отошёл.
Через некоторое время Сапожникова услышала за спиной, как её кто-то зовёт по имени. - Откуда знают?.. Брат, наверно, сказал... – Обернулась. Её спрашивает один из пассажиров:
— Что нам дальше делать?
Сапожникова развернулась, посмотрела на стоящих вдоль обочины людей и поняла, что они ждут от неё решительных действий.
— Транспорт до Медгоры надо ловить. Там ночной поезд до города есть. — Ответила она. А сама стала прикидывать: — До Медгоры тридцать километров. До города от Медгоры еще 180. На попутках до Петрозаводска не доберёшься.
— Кто ж нас возьмёт. Раненого — не хотели, а нас и подавно...

Шофёры, пряча глаза, топтались у автобуса. Сапожникова подошла к ним и спросила:
— Что собираетесь делать?
— Мы аварийку вызвали, ждём, — ответил один из водителей постарше и отвернулся. Второй вообще отошёл в сторону.
— И как вызвали-то аварийку, если телефонов на трассе нет?
— Мы попутчика попросили, который в Федотово с пассажирами вернулся.
— И что теперь людям делать? — Не отставала Сапожникова.
— Пусть сами добираются! Видите же, не до них, авария у нас! — Весело зачастил водитель.
Сапожникова проследила за движением второго водителя, который шёл по обочине в сторону посёлка. Так вот в чём дело? После моста идёт резкий поворот вправо. А водители заболтались и поздно среагировали, поэтому автобус на встречную полосу вынесло, —  догадалась она, наблюдая за действиями шофёра. А тот явно пошёл по следам автобуса, чтобы то ли тормозной путь проверить, то ли следы замести…
— А деньги? Верните людям деньги, — требовала Сапожникова.
— Так от Великой часть пути проехали... — Оправдывался водитель.
— Да уж... И до Медгоры не добрались, а еще до города ехать и ехать. Из Медгоры без денег никто не повезёт. Отдайте хотя бы половину стоимости билета, — уговаривала Сапожникова.
Шофёр дрожащими руками начал выдавать пассажирам деньги. К Сапожниковой он сам подошёл в конце, тоже отдал.
А Сапожникова на дороге машины останавливала. Один рабочий автобус взял четверых пассажиров. Люди, едущие в нём, сказали, что через полчаса второй рабочий «уазик» будет, и что он точно остальных заберёт.
Так и вышло, и вот уже последние из попавших в аварию пассажиров сидят в «уазике»: все словно сроднились, доверительно разговаривают, за водителя легковушки переживают. Ни злости, ни отчаяния ни у кого нет.
В Медгору прибыли уже к полуночи (а так были бы в десять вечера в городе, если б да кабы...). Их встречали пассажиры, уехавшие в первом «уазике»:
— Поезд в город идет в полвторого ночи. Наши очередь заняли в кассу.
Так, до города, добирались единой командой. Как спортсмены. Или скорее, как осознавшие себя земляками, заонежанами. Но Сапожникова лиц не помнит. Чёрно-белая слепящая вечность и кровь, текущая по бледному лицу невинно пострадавшего водителя легковушки, всё другое застило.
Через полгода, будучи в городе, Сапожникова случайно узнала, что водителя легковушки, на которую налетел автобус, после двух с лишним месяцев его пребывания в больнице, отдали под суд. Он в газетах объявление давал, чтобы очевидцы отозвались и защитили. Но откуда газеты в их деревне, куда они через неделю вернулись? — Нет там ни газет, ни радио.
Кинулась Сапожникова к администрации городского автовокзала, но там руками недоумённо развели:
— Ничего не знаем. Водители уволены давно.
Так Сапожникова фамилию пострадавшего не узнала. Не смогла помочь…
В девяностые это было…