Дедушкин паспорт. 4 часть. Черный столбик...

«Что же может случиться? Почему дети господские нищими станут? Вон ведь сын Ивана Иваныча, того и гляди, замуж позовет нашу Машеньку! Да и тут женихов скоро понаедет на именины и из уезда, и из соседних имений… Может, и не сбудется сон-то этот, проклятый?». Но сердце болело, предвещая беду, не давая бедной женщине ни покоя, ни забывчивости…

К празднику Троицы готовились заранее. В каждой избе были выбелены мелом стены, повесили хозяйки вышитые рушники на иконы, над окнами и дверями, постелили  на столы скатерти из отбеленного льна, и только потом украсили свои жилища ветками берез и свежескошенной травой.

Орловы всем семейством отправились в Пристень, где с утра пораньше звонили праздничные колокола, тянулся в церковь нарядный люд. Молодые девушки в новых сарафанах, с венками на головах напоминали сказочные персонажи. В воздухе была разлита та Божья благодать, которая сопровождает любой религиозный праздник.

Отец Владимир с некоторых пор переменился. Он стал как будто выше ростом, глаза смотрели открыто и свободно, в улыбке появилась особая, ни с чем не сравнимая прелесть. Если раньше что-то явно беспокоило пристенского священника, то теперь это беспокойство исчезло, и на смену ему пришла радость общения, радость, которой молодой батюшка хотел поделиться с каждым прихожанином.
 
Орловы подъехали к храму, когда вся уездная знать была уже там. Ванифатий Даидович раскланивался с приятелями, приветливо кивал их женам, ведя под руку Алекандру Григорьевну и Марию. Дети шли следом с горничной Агашей.

-  Саша, - тихонько говорила Мария, - ты знаешь, я решила взять с собой в Петербург Ульяну.
-  Кого? – чуть замедлив шаг, переспросила та.
-  Ульяну, дочь умершей Пелагеи.
-  Мари, но ведь она, что называется, ни ступить, не молвить не умеет. И потом, она совсем не знает город. Ее ведь одну на улицу отпускать нельзя, - не соглашалась невестка.
-  Ну и что? Она будет по дому помогать, а потом, когда освоится, и  в город выходить сможет. Она подруга моего не очень радостного детства… Когда я осталась совсем одна, Уля и ее мать были мне, как родные… Нет, я возьму ее с собой! – решительно заявила девушка, и Александра Григорьевна поняла, что спорить бесполезно.

-   Саша, Машенька, проходите сюда! – протягивая жене и сестре руки, позвал Орлов. – Дети уже нашли себе место, - тихонько шепнул он. – Молодец, Агаша!

Во время службы Мария ловила на себе любопытные взгляды не только молодых людей. Ее рассматривали и уездные барышни, отмечая красивое платье, сравнивая его со своими. Несколько раз встречалась девушка взглядом с отцом Владимиром, когда поднимала голову от молитвы. Ее подавленное настроение заметно улучшалось, словно священник вливал в нее порцию светлой радости и счастья.

 « А что? – думала Мария. – Уехал Леонид, но не навсегда же! Как замечательно будет, когда мы встретимся в столице! Главное, что он любит меня!»

После службы Орлов постоял недолго с приятелями.
 
-  Помните, господа, что дома сегодня можете не обедать, - шутил он. – В четыре часа пополудни мы ждем вас в Орловке!
-   Да мы хоть сейчас! – отвечал Митрофан Фомич. – С днем Ангела, душенька! – поцеловал он руку Марии.
-   Мерси! – ответила девушка и направилась к коляске. Ей неприятно  было прикосновение этого полного господина. "Хорошо, что рука в перчатке!" - подумала.  Опять вспомнила о поручике, которого даже на именинах заменить не сможет никто. «А Ваня?! Вот уж с кем я буду сегодня веселиться!»

-  Мари, ты ведешь себя неучтиво, - сделал замечание брат.
-  Вот как! С кем?
-  Митрофан Фомич – мой друг, и сегодня он будет у нас в гостях с женой и детьми.
-  Сколько их?
-  Кого «их»? – не понял Ванифатий.
-  Да «митрофанов» этих, сколько их? Я что, должна всем радоваться?
-  Но, дорогая, ты же сама хотела, чтоб твои именины стали настоящим чудом, - недоуменно пожал плечами брат. – А Митрофан Фомич обещал настоящий фейерверк.
- Правда, папенька, фейерверк будет? Вот прекрасно, вот как замечательно! -  хлопали в ладоши младшие.
-  Володечка, ты помнишь фейерверк на площади? – тормошила Наташа братишку.

Тот кивнул головой Он был очень серьезный и  тоже очень довольный, что у них в имении будет такое чудо.

-  Виня, я что сейчас должна сделать? Вернуться и поцеловать ручку у доброго дяди Митрофана? – продолжала дерзить Мария: она опять вспомнила императорский бал, которого была лишена по вине брата.

 Девушка не знала, что император Николай принял отставку Орлова только при условии, что тот немедленно покинет столицу.

-   Не ожидал я от вас, граф, что вы попросите отставку, - глядя в окно, говорил император. – В России неспокойно, и каждый честный человек… Впрочем, это уже не имеет значения. Я подписал ваше прошение. Но вы, Орлов, удивили меня. Прощайте! И благослови вас Бог! – Николай II сел за стол и взял перо: аудиенция была окончена.

-  Ах, Машенька, мне иногда очень хочется наказать тебя, как маленькую, за дерзость, но я не делаю этого, потому что очень скоро ты поймешь, что беззаботная жизнь закончилась или заканчивается, поэтому надо наслаждаться каждым днем.

Орлов замолчал, тронув Митрича за плечо: поехали. Мария вдруг увидела и седые волосы на висках брата, и мелкие морщинки у его глаз, и озабоченный взгляд. Что-то очень беспокоило Ванифатия, но он ничем не выдавал своей тревоги, не перекладывая заботу на чужие плечи. Он старался избавить семью от ненужных, на его взгляд, волнений, а она, его кровная сестра, устраивает какие-то сцены, капризничает. Встав со скамьи, Мария села рядом с ним и  прижалась к его плечу.

-  Прости меня, Виня, я, конечно, эгоистка! Прости, пожалуйста! Я думаю только о себе, а ты еще терпишь мои выходки. Наверное, я страшно избалована, да, братик?
-  Ладно, ладно! – погладил ее руку Орлов. – Все хорошо! Успокойся! Посмотри лучше, какой сегодня чудесный день… Это Господь подарил тебе его на именины.

Положив голову на плечо брата, Мария замолчала, глядя по сторонам, замечая то, к чему раньше даже не присматривалась…

Анненковы приехали в церковь, когда она была почти полна, но их передние места были свободны: никто и никогда не смел занять их. Иван Иванович неоднократно бывал во Франции, посетил из любопытства даже Британию и везде наблюдал одно и то же: в церкви стояли скамьи, и прихожане слушали священника сидя.

Решив построить Божий храм у себя в имении, граф Анненков купил проект новой церкви, которая и была построена в отсутствие графа Орлова.

-  Проходите, батюшка, Иван Иванович, - расступались люди. – Здравствуйте, матушка Анна Ивановна! – кланялись барыне женщины, норовя поймать ее улыбку.

Заметно было, что господ крестьяне любили, да и как их было не любить, если к праздникам приносила барыня в каждую избу гостинцы ребятишкам,  матерям то по платочку, то по куску нарядного ситца, а  сатина - на рубашку хозяину дома.

Службу обычно вел старый поп, отец Ануфрий, который давно отошел от церковных дел, но перед просьбой барина устоять не смог. И, освятив новый храм, стал в нем хозяином, проводя крестины и похороны, заутреню и вечернюю службу – словом, исполняя тот нехитрый перечень церковных услуг, в котором всегда нуждался русский человек. Но на большие праздники семья помещика Анненкова всегда приезжала на церковную службу в уездную церковь.
 
После службы Иван Иванович вышел за церковные ворота и огляделся: вокруг тянулась вверх трава, в которой прятался игривый летний ветерок, то окрашивая ее в нежно-зеленый цвет, то накатывая коричневые волны колосящейся тимофеевки или шалфея.

-  Трава нынче хороша, скоро покос начнем! – сказал барин жене, беря ее под руку.
-  Какой замечательный сегодня день, Ваня! А в Петербурге, наверное, дождь. Ленечке итак грустно теперь, а погода еще больше тоску нагоняет.
-  Маман, ну почему  обязательно дождь? Может быть, сегодня там такое же знойное утро, как и у нас, - помогая матери сесть в коляску, отозвался Петр. – Бывают же в Петербурге и ясные дни, правда, юнкер?
-  Не знаю, я на Троицу там еще ни разу не был!
-  Еще побудешь! – смеялся Петр. – Представь себе: все идут в церковь, нарядные, праздничные, барышни в модных шляпках, молодые офицеры, а тебе – в караул, и ничего изменить не можешь. Стоишь и завидуешь черной завистью…
-  Трогай, Антон! – кивнул барин кучеру, когда все, наконец, уселись в коляску. – А вы, господа офицеры, поговорите о чем-нибудь другом.
-  Почему, отец? Мы сказали что-то непристойное? – удивился Петр.
-  И вправду, что это ты, Ваня? Мальчики говорят о своей службе, а ты им запрещаешь, – вступилась за сыновей Анна Ивановна.
- Коротка у тебя память, матушка! – ответил с досадой граф. – Поговорите лучше об именинах Машеньки. Или забыли, что мы сегодня званы в гости?
-  Да мы только об именинах и говорим. Орловы всегда такие праздники устраивают, прямо как в столице! – восхищенно произнес младший Анненков.
-  А много ты праздников видел в столице? – усмехнулся Петр.
-  Что, скажешь, плохие праздники у Орловых? – не сдавался Иван.
-  Кто сказал, что они плохие? У Орловых, мне кажется, не может быть ничего плохого! А сегодня именины Марии, следовательно, все будет - высший класс!
-  Петр, следи за своей речью! – одернул сына Иван Иванович.

Сыновья Анненковых замолчали, переглянувшись и посмотрев на мать, но и она недоуменно пожала плечами. До имения доехали уже молча.

-  Дети, через двадцать минут сядем за стол.
-  Как - «сядем за стол»? – не удержался Иван. – Мы же в гости едем.
-  И что? – строго спросила мать. – Нас пригласили на четыре часа пополудни, а сейчас двенадцать без четверти. И потом, приезжать в гости голодными -  просто неприлично, неужели ты об этом слышишь впервые?
-  Ну, хорошо! Мы быстро, маман! – побежал наверх Петя и кивнул Ивану: пойдем! – Ну, скажешь ты мне, наконец, что ты подаришь Мари на именины?
-  Да скажу, скажу и даже покажу! Сейчас принесу, но сначала ты покажи свой подарок.

Петр достал из стола черную бархатную коробочку и открыл ее. На белом шелке сверкнул синим огнем драгоценный камень, вправленный в золотую бабочку. На длинных черных усиках светились два маленьких бриллианта.

-   Ну, как? – взволнованно спросил Петр.
-   Очень красивое колечко, - кивнул Иван, пытаясь надеть его на мизинец. – Слушай, оно же ей мало будет! Глянь, какое крохотное…
-   Нет, как раз впору! Я ее перстенек внимательно изучил, когда мы у них были.
-   В тот раз? Когда ты успел?
-   Кто хочет, тот всегда добьется всего, что задумал. А ты и вправду не заметил ничего?

Брат отрицательно покачал головой.

-  Слава Богу! – облегченно вздохнул Петр. – А то я так переживал: мало ли, что могла подумать Мария.
-  Да она тоже ничего не заметила, потому что так увлечена  была своим рассказом о поэте этом, как его?
-  Лермонтове. Ванька, ты что, в самом деле не знаешь ничего о нем?
-  Правда. А что?
-  Да о нем сейчас все кругом только и говорят.
-  Кто – все?

Ответить Петр не успел: в дверь постучали. Положив кольцо в коробочку, он вышел. За дверью стояла горничная барыни Арина, красивая девушка с тоненькой талией и высоким бюстом.

-  Петр Иваныч, вас маменька кличет, - кокетливо заглядывая корнету в глаза, улыбнулась горничная.
-  Маменька? Зачем? – закрывая дверь, удивился Петр. – Нас ждут к обеду через двадцать минут, нет, уже через четверть часа, - взглянув на карманные часы, добавил он.
-  Вот и хорошо, что у нас есть четверть часа. Пошли ко мне, - прижимаясь к молодому барину горячим телом,  прошептала она.
-  Арина, не время сейчас, нас же к обеду ждут…
-  Не теряй времени даром, пойдем, милый мой!
-  Арина…
-  Пойдем, пойдем! – а сама уже тащила его за руку к своей комнате, расположенной за лестницей, в углу. Воровато оглядев коридор, закрыла за собой дверь и простонала. – Поцелуй меня, Петенька, я так соскучилась! – и подставила пухлые, жадные губы.
 
Петр не раз заходил в эту комнату, соблазненный прелестями Арины, и уходил от нее только утром, крадучись, чтоб, - не дай Бог! - не услышала матушка.

Крута была в этих вопросах Анна Ивановна! Вот и теперь он стоял, нерешительно глядя на раздевающуюся девушку.

-  Что же ты стоишь, Петя? Время идет!
-  Послушай, Арина, давай до вечера отложим нашу встречу, - неуверенно предложил он. – Вдруг тебя маменька хватится?
- Не хватится! – снимая одежду с нерешительного молодого барина, отвечала горничная, а сама  целовала лицо, руки, шею Петра… Ох, и горяча же была Арина!

 - Красота нам, бабам, на погибель дадена. Смотри, девка, хватишься, да поздно будет! – глядя на нее исподлобья, сказала  как-то кухарка Прасковья. – Ох, пожалеешь опосля!
-  Об чем жалеть-то? Что ты все выдумываешь?
-  То-то и оно, что не выдумываю, - вздохнула Прасковья. – Давно приметила, как ты с ним по углам… А если барыня узнает, сошлет тебя на скотный двор телятам чистить.   
-  Да ты завидуешь, тетка Паша! – захохотала Арина.– Завидуешь!
-  Мое дело – глаза тебе открыть, а там сама гляди! – покачала головой кухарка. – Э-эх, девка! Ладно, иди, барыня тебя кликала.
-  Опять выдумываешь? То-то я гляжу, что ты все время подглядываешь да подслушиваешь…
-  Иди, говорю, а то Анна Ивановна-то ждать не любит, – и сжалилась над испуганной горничной. – Собраться ей поможешь, в гости они едут, к Орлову, соседу-помещику, на именины…
-  Не врешь? – стоя уже у двери, спросила Арина и, увидев отрицательный жест, тут же исчезла.

-   Где ты ходишь? – накинулся на брата Иван. – Я тебя жду, жду! Что это ты красный, как рак? Около печки, что ли, бегал? Зачем матушка звала?
-  Да, понимаешь…, - начал было Петр, краснея еще больше, но потом вспомнил, что Ваня не показал ему приготовленный для Марии подарок. – Ты же свой презент собирался мне показать, а сам…
-  А что «сам»? Тебя ведь маменька позвала… Вот, смотри! – младший Анненков снял крышку со стоящей на его столе коробки, и брат ахнул: внутри стояла кукла, но какая! Ростом с шестилетнего ребенка, одетая принцессой, она смотрела на братьев голубыми глазами и, казалось, спрашивала: «Ну, как я вам? Не правда ли, хороша?»
-  Что же ты молчишь? – нетерпеливо спрашивал Иван. – Как думаешь, понравится мой подарок Маше? А, может, она смеяться станет?
-  Смеяться над такой красотой? Ты что, Иван, конечно, понравится! Да не понравится даже, а очарует ее больше других подарков. Теперь я на свое колечко совсем по-другому смотреть стану…
-  Почему? Превосходная вещица!  Где ты его купил, кстати? У Елизарова?

В дверь постучали.

-  Господа, вас все ждут в столовой, - услышали братья голос горничной Арины.
-  Идем! – за двоих ответил младший и заметил, как Петр вновь покрылся пунцовой краской. – Так где ты его купил?
-  К Золотореву ездил, на заказ сделано.
-  А деньги?
-  Отец добавил к моим сбережениям. Слушай, а что это с ним сегодня такое? – спускаясь по лестнице, спросил он брата.
-  Не знаю! Ехали в церковь – шутил, а потом – словно подменили.
-  Долго ждать себя заставляете, господа! Мы уже за столом давненько сидим, а вас все нет! – проворчал Иван Иванович и обратился к прислуге. – Подавай, милая!
-  Простите, отец! Мы подарки рассматривали, вернее, показывали друг другу, а вдруг Марии не понравятся?
-  Нет, понравятся, непременно понравятся! О такой кукле она с детства мечтала, я знаю, поверь мне, сынок! – успокоила сына Анна Ивановна.
-  Она же еще и моргает, Петя! – похвастался Иван.
-  Вот именно! Я думаю, что такой куклы нет ни у кого из наших знакомых, - добавила мать. Младший Анненков гордо поднял голову.
-  А мой, мама?
-  И твой тоже, Петенька! – погладила руку Петра мать.
-  Ешьте, дети! После обеда мы сразу едем, - отрезая кусок вареной телятины, сказал Иван Иванович. – Ты готова, мать?
-  Да, мне Арина помогла одеться. Я прямо из-за стола могу в коляску садиться.
-  А зачем это белого жеребца вычесывали? Леонида же нет? – спросил с набитым ртом Иван.
-  Ваня, Ваня! Ты меня осрамишь перед всем уездом! Ты совсем не умеешь вести себя за столом! – сокрушалась мать, качая головой. – Ведь у Орловых соберется вся уездная знать.
-  Ну, соберется! А я-то тут при чем?
-  А ты, болван, будешь с набитым ртом разговаривать! – опередил ответ матери Петр. – Стыдно будет всем нам!
-  Да я сейчас дома так наемся, что там ни на что и смотреть не буду!
-  В том-то и дело, что надо знать, когда говорить, а когда – жевать.
-  Вот и помолчите оба! И ты, Петр, недалеко ушел от брата, раз забыл пословицу «Когда я ем, я глух и нем».  А все ты, матушка, потакаешь! – погрозил жене пальцем Иван Иванович.

За столом разом смолкли все разговоры. Слышен был только стук ножей и вилок.

-  Горячее подавать, матушка барыня? – суетилась у стола служанка.
-  Неси, неси, голубушка! – Анна Ивановна во время обеда  всегда командовала парадом.

    После обеда все вышли на террасу, и разговор о коне возобновился.

-  Коня этого Леня просил Марии подарить. Сам хотел сделать это, да, как видите, не пришлось: служба! Ну, ничего, мы его просьбу исполним! Пусть именинница сегодня от него получит поздравление и подарок. – И бросил кучеру – Запрягай, голубчик, праздничных! Пусть посмотрят соседи наших лошадушек! Таких, чай, ни у кого нету!
-  А много их будет? – Ивану не терпелось поскорее ехать.
-  Кого, лошадей? – повернулся к нему отец.
-  Соседей!
-  Думаю, да! Из уезда десятка полтора-два гостей приедет, да местные помещики все приглашены. Так что вас, господа, ждет настоящий бал! И мы с матушкой потанцуем, а, Анна Ивановна?
-  Да ну тебя, Иван Иваныч! Ты вечно что-нибудь придумаешь! Мы с тобой уже оттанцевали свое! Однако, пора! Я, право, не понимаю, почему ты так спешишь? Мы  могли через час выехать и вполне бы успели. Ты хочешь приехать раньше других? – говорила барыня мужу, когда сыновья пошли к себе за подарками.
- Разговор есть серьезный и с вами, сударыня, и с сыновьями. Я все уже решил, Анна! Мы уезжаем, - очень тихо сказал он, наклонившись к уху жены.

Та ничего не ответила, только посмотрела на мужа так, словно он отрывал у нее кусок тела. Ей было больно, но перечить Ивану Ивановичу она не могла, хоть даже не представляла себе жизни ни в одной стране мира, кроме России-матушки.

Белого коня  привязали к коляске сзади.

-   За кучера у нас нынче молодой барин будет, - распоряжался Иван Иванович. – Но сядем мы вместе, потому и коляску такую подали.
-  Я не понял, отец, почему мы без кучера едем? – удивился Петр.
-  Так надо, Петя! И потом, сегодня у всех праздник! И крестьяне хотят вместе с семьей провести его. 
-  Я сегодня ничего не понимаю! Объяснит мне кто-нибудь, что происходит? – сердито спрашивал Иван, которому предстояла роль кучера. – Я не понимаю, как я после вожжей подам руку Мари, потому что, как последний крепостной, буду везти гостей на именины к соседу-помещику!
-  Хорошо, я буду кучером! Надеюсь, граф Орлов простит меня за столь необычное занятие? Думаю, простит! – разговаривал сам с собой помещик Анненков, садясь в коляску с вожжами.

- Но, милаи! – щелкнул кнутом Антон-кучер. – Пошли, пошли! – лошади, услышав знакомый голос, легко понесли коляску, управляемую барином. – Не бойтесь, барин, они смирнаи! – крикнул вдогонку кучер, но Анненковы едва ли услышали Антона.

-   Я и объясню тебе, сынок, что происходит, - произнес Анненков-старший, когда коляска выехала из имения и повернула к большой дороге.  – Предстоит нам разговор, который не должен коснуться ничьих ушей.
-  Отец, Антон предан нам душой и телом, грех подозревать его в чем-либо худом!
-  Я верю ему, как себе, но то, что я вам скажу сейчас, жизненно важно для нас, и никто из прислуги ничего не должен знать… А вы внимательно слушайте, чтоб понять мое решение. - Он помолчал немного. – Моя сестра, а ваша родная тетушка, Елизавета Ивановна, который год живет во Франции и все время зовет нас погостить, но мы в последние годы что-то обленились и никуда не хотим ездить, так  я говорю, матушка?

Анна Ивановна молча кивнула.
 
-  Так вот, на этот раз мы непременно поедем к ней в Прованс, и поедем все вместе, кроме Леонида, конечно. Старший наш сын, я думаю, присоединится к нам позже. Он ведь сделал предложение Маше. Нет, разговора между сторонами еще не было, но Мария приняла его предложение… Не о том я что-то говорю. Но, милые! – крикнул граф на лошадей и взмахнул кнутом, который нашел под сиденьем.
-  Как раз о том! – вспылил Иван. – Это я с Машей вырос, это я с ней играл, а предложение сделал ей Леонид! Вот ведь как получается! Ему – все, мне – ничего!
-  Постой, малыш, тебе сколько лет? – засмеялся Иван Иванович. – Первым женится старший брат, потом средний, и только потом – ты. Да не переживай, сын, во Франции девушек не меньше, чем у нас! Вон, тетка Лиза, посла себе французского отхватила и живет, не кашляет!
-  Ваня, ну что ты такое говоришь? Ну, как ты о Лизе говоришь? – ужаснулась Анна Ивановна.
-  Ничего, матушка, они взрослые. Ты только послушай Ивана, он ведь жениться готов. Я прав, сын мой Иван?
-  Нет, не прав! Я знаю, что жениться мне еще рано, а все равно обидно.
-  Отец, продолжай, пожалуйста! – прервал молчавший до сего времени Петр. – А ты, малыш, - выделил он последнее слово, - замолчи и слушай! Что это за ребячество такое? Мы с тобой об этом говорили уже, а ты опять со своими детскими капризами!
- Так вот, мои дорогие, уедем мы как бы погостить, а останемся там надолго… , - и совсем тихо добавил, - если не насовсем.
-  Как это «насовсем»? – не понял Петр. – Я знаю, часто ездят за границу и мои друзья, но всегда возвращаются обратно… А имение, отец? А земли? А лошади, наши чистокровки? Ты говоришь что-то не то, отец! Маменька, а вы что же молчите?
-  Слушай отца, Петруша! Он ведь еще не все сказал! – откликнулась Анна Ивановна.
-  Разговаривал я - и не раз - с графом Орловым. Так вот, мои дорогие, он советует уезжать из страны, пока не поздно, потому что в России грядут большие перемены, и не в лучшую сторону. Трон под нашим императором уже шатается, и страшен будет конец его.
-  Чей?
-  Николая и всей России.
-  Что ты такое говоришь, папа? Ты читаешь газету, которую тебе регулярно доставляют или только для виду покупаешь ее? – упорствовал Петр.
-  Читаю, сын, но только я ушам верю больше, чем газетке этой. Леонид рассказывал, что даже в полку люди какие-то подозрительные появляться стали, «агитаторы» называются. Все рассказывают, как распрекрасно заживет Россия-матушка без царя.
-  Как же им офицеры позволяют в полку «появляться»? – возмущался Петр.
-  В том-то и дело, что приходят они к солдатам, рассказывают про царя и царскую семью небылицы всякие… А солдаты,  что не поймут совсем, у офицеров спрашивают. Вот и Леня об этих людях таким образом узнал. Что-то страшное ожидает страну нашу.
-  Нет, постой, отец! Я не понял, что значит «без царя»? И как это трон под императором «шатается»? – перебил старого помещика Петр.
-  Ты разве забыл, как умер царь Александр?
-  Нет, прекрасно помню: он погиб от рук террористов. Ну, и что? На трон сел его старший сын, и Россия не осталась без царя! Если они, «агитаторы» эти, вновь замышляют убийство, на престол сядет младший из Романовых…
-  Может тот, с которым Мария танцевала в Зимнем? – вступил в разговор Иван.
-  Нет, Петя, тут что-то другое ожидает Россию. Совсем без царя жить хотят, что ли? – рассуждая сам с собой, вполголоса проговорил Иван Иванович.
-  Как - "совсем без царя"? А разве такое возможно? Россия – это тело, а царь – голова, разве может существовать тело без головы? – не унимался Петр.
-  Поняли теперь, почему без кучера поехали?
-  Нет, не совсем! Об этом можно было и дома поговорить, - не соглашался Петр.
-  И ты уверен, что нас никто бы не услышал? Нет, сын, я предпочитаю такие разговоры вести без всяких свидетелей… А даже самые преданные слуги – чужие люди, а чужая душа, как говорится в пословице, - потемки. Нет, я никому не доверяю. Мужик тогда барскую руку целует, когда она что-то дает ему, а ну, как рука пустой окажется, что тогда?
-  Что? – повернулся к отцу Петя.
-  Отхватит он руку-то барскую, и не подавится, - уверенно ответил граф.

Разговор смолк, и новый, недавно отстроенный мост проехали молча. Лошади свернули на орловскую дорогу, которая блестящей лентой вилась вдоль речки. Полуденный ветерок играл в догонялки с выпрыгивающей из воды рыбой, иногда взъерошивал водную гладь, и она в тот момент напоминала лицо старухи, подернутое морщинами. Черный гладкий столбик высоко поднимался над ковром зеленой, не кошеной еще травы, словно сторож, охраняющий барский покос.

-  Неужели у нас нет преданных слуг? – прервал молчание Петр. – Вот у Орловых, наверняка, каждый мужик душу готов отдать за хозяев, правда, отец?
-  Каждый, говоришь? – переспросил Иван Иванович, словно вопрос сына  не совсем понял с первого раза. – Нет, я так не думаю и повторяю, что чужая душа – потемки. И пора бы тебе это понять, Петр! Ты – не Ванька! Это ему еще не грешно в облаках витать, а тебе, сударь мой, поздновато.
-  Нет, у Орлова все слуги, как дети родные! – упрямо повторил сын  - Почему это ты к столбу этому заворачиваешь?
-  Показать вам кое-что хочу, и думаю, это решит наш спор в мою пользу, - серьезно сказал Анненков-старший. – Тпрру, милые! – натянув вожжи, остановил он лошадей. – Значит, каждый орловский слуга предан хозяевам до гроба? – в раздумье повторил граф. – А как же объяснить тот факт, что родители нашего общего друга, Ванифатия Давидовича, были утоплены одним из его преданных слуг?
-  Что?! – вырвалось у всех сидящих в коляске. – Как «утоплены»? Разве это был не несчастный случай, Ваня? – перекрестилась Анна Ивановна. – Что ты такое говоришь, голубчик мой?!

Молча обвел семью печальным взглядом граф Анненков. Никогда не видели сыновья такого скорбного лица у отца. Никто из них не проронил ни  слова. Затаив дыхание, смотрела на мужа барыня, прожившая с ним более тридцати лет в супружестве. Она и предположить не могла, что у мужа есть от нее тайны…
-  Не молчи, Иван Иваныч, говори, коль начал. Ты ведь не случайно затеял этот разговор, и весь день ты сегодня сам не свой… Говори, не томи, Ваня, душа млеет от ужаса!
-  Столько раз проезжали мы мимо этого столбика, и никто из вас никогда не спросил, почему он тут поставлен, почему каждый год его красят черной краской, не давая облупиться старой…,  - он обвел глазами притихшее семейство. – Этим столбиком обозначено место, где лежали тела утонувших господ Орловки, молодых на то время господ…

Начал свой страшный рассказ приятель Орловского барина и продолжил:

-   Старый Орлов любил речку, отлично плавал, и покойница Наталья Петровна была мужу под стать. Она несколько раз могла переплывать речку, не чувствуя усталости. И сын их, то есть Виня, плавал отлично. В имении все знали об этом, как знали и время барского отдыха на реке. Двенадцать лет назад граф со всей семьей отправился купаться, заметьте, пошли они пешком.

 «Ходьба и бег, - говаривал, бывало, покойный Давид Андреевич, - укрепляют мышцы ног и приносят только пользу нашему телу. Напрасно вы, Иван Иванович, везде ездите в коляске, надобно ножкам работы добавить…». А я только смеялся в ответ. В тот день они тоже пошли пешком...

Иван Иванович рассказывал, а каждый из его слушателей представлял картину трагедии, словно видел все это сам.

Погожим ясным днем граф Орлов отдал последние распоряжения и спустился по ступенькам террасы.
-  Виня! – позвал он сына,  разговаривавшего с Митричем. – Ты взял все необходимое?
-  Да, отец!
-  Тогда не будем терять времени даром, и пока солнце еще не так сильно припекает, мы дойдем до купальни. Наталья Петровна, поторопись, матушка!

Хозяйка имения в простеньком ситцевом платье спустилась вслед за мужем, ведя за руку Машеньку, в которой граф души не чаял.

-  Ну, что, бабочка моя синеглазая, дойдешь сама сегодня?
-  Дойду, папенька! – улыбаясь, отвечала девочка.

Семейство отправилось к реке. Ванифатий нес корзину с пирожками, яблоками и прочей снедью; сам Давид Андреевич – широкую подстилку, вытканную именно для таких походов на речку, а Наталья Петровна несла полотенце для дочери: она очень боялась, что Машенька обгорит на солнце. И хоть граф был против этого, утверждая, что солнечные ванны полезны в любом возрасте, она с мужем не согласилась. Погода радовала идущих к реке: вовсю сияло улыбчивое солнце,  и Машенька спрашивала:

-  Маменька, а солнышко умеет смеяться?
-  Конечно, вот сегодня, например, оно радуется и смеется.
-  А почему оно радуется?
-  Потому что ты идешь на реку ножками и не жалуешься, что устали ножки.
-  А оно разве слышит?
-  Слышит и видит, радость моя, так что не огорчай его.
-  Не буду. А у солнышка есть детки, папенька? – догнала девочка отца.
-  Есть, девочка моя.
-  А как их зовут?
-  Их зовут – лучики.
-  Правильно! Правильно! – хлопала в ладошки Машенька и бежала впереди всех.

К купальне подошли все вместе, и девочка ни разу не сказала об усталости.
 
-  Вот видишь, Натали, Маша сегодня ни разу не жаловалась, она стала понемногу привыкать к таким пешим прогулкам. Молодец, дочка!
-  Виня, первыми в воду пойдете вы с Машей. Ты наплавайся всласть, а я искупаю Машеньку, а потом будем купаться мы с отцом.
-  Хорошо, маман! – раздеваясь на ходу, ответил сын и побежал к берегу, где устроена была вышка для ныряния.
 
Барыня с дочкой купались на мелководье. Мать учила девочку плавать, подставив руки под животик Маше, чтобы та уверенно держалась на воде.  На несколько мгновений Наталья Петровна опускала руки и шла рядом, а  дочка спрашивала:
-  Маменька, вы меня держите?
-  Держу, конечно, солнышко мое! – улыбалась мать, видя, что девочка все увереннее плывет, гребет руками, продвигаясь вперед.

 Наплававшись, вышел из воды Ванифатий и улегся на подстилку. Машенька села рядом, укрытая полотенцем от знойных солнечных лучей.

-  Виня, давай я тебя по спинке похлопаю, как мама? – предложила маленькая сестра, и брат разрешил ей проделать с собой эту процедуру.

Лежа на животе, Ванифатий рассказывал Машеньке сказки, и девочка весело смеялась над медведем-неудачником или волком, про которого придумывал смешные истории брат.

Давид Андреевич вошел в воду и несколько раз окунулся.

-  Хороша водичка, Наташа! – крикнул он жене. – Давай, плыви сюда!
-  Конечно, Давид, я сейчас! – идя вдоль берега, ответила графиня. – Только ракушек Машеньке соберу.

Давид Андреевич поплыл вперед, каждой клеткой здорового тела ощущая прохладную свежесть чистой, прозрачной воды. На середине реки ему показалось, что кто-то дернул его за ногу и потянул вниз. «Коряга, что ли?» - совсем не испугавшись, подумал граф и, нырнув с головой, открыл глаза. Он часто плавал с открытыми глазами, наблюдая за рыбой, которой в его реке было очень много. Граф увидел под водой человека, более того, узнал его: это был Кузьма, которого барин собственноручно высек розгами, когда того  поймали с поличным: он продавал цыганам украденного в ночном барского  породистого скакуна.

 Вынырнув, чтобы набрать в легкие воздуха, Давид Андреевич увидел плывущую к нему жену и детей, лежащих на берегу на вытканной Фаиной постилке. Почувствовав новый рывок вниз, попытался освободиться от цепких рук конокрада, но не смог: тот держал барина за обе ноги…

Наталья Петровна плыла к мужу, когда почуяла что-то неладное. Сначала граф как-то лихорадочно дернулся, махнув жене рукой. Жест этот означал: возвращайся  назад!

 Потом он  скрылся снова, и больше  не показывался над водой. Графиня была уже рядом с тем местом, где только что плавал муж. Но того нигде не было. Сердце графини пронзило как острой иглой: Давид тонет! Она набрала в легкие побольше воздуха и нырнула, надеясь спасти мужа. Женщина знала, что в воде даже очень тяжелый человек кажется значительно легче своего  настоящего веса. Глубина не пугала ее: барыня очень хорошо знала свою речку. Открыв глаза под водой, она увидела, что граф борется с каким-то человеком, пытаясь вырвать свои ноги из рук душегуба. Барыня схватила того за длинные волосы и потянула на себя. Но силы были неравные. Обессиленный граф наглотался воды и стал медленно опускаться на дно, а  графиня тянула вверх посягнувшего на жизнь мужа человека. Глотнув воздуха, тот схватил за шею барыню и увлек за собой под воду…

Ванифатий, рассказав Маше очередную сказку, повернулся и посмотрел на воду. Река была пуста, только в дальних камышах копошился какой-то мужик, видимо, рыбак.

-   Отец, вы где? – крикнул юноша очень громко, думая, что матушка с отцом отдыхают на другом берегу, устав от плавания. Но берег безмолствовал.
-  Матушка! Отец! – заметался по берегу Ванифатий, не зная, на кого оставить маленькую сестру.

Внизу, в ложбине, девка Палашка пасла гусей.

 – Иди сюда, скорее! – крикнул ей молодой барин, махнув рукой. Через минуту девушка была уже рядом.
-   Сестру смотри! Не выпускай из виду! – спускаясь к реке, приказал Ванифатий и бросился в воду. Он часто нырял, пока не увидел обоих. Тело  матери  лежало сверху, словно даже мертвая Наталья Петровна пыталась закрыть от убийцы любимого мужа.

Девушка разговаривала с маленькой барышней, рассказывала ей про гусят, про их корм, когда увидела над водой голову молодого барина.
 
-  Зови пастухов! Пастухов зови! – кричал не своим голосом юноша. – Да Машу с собой забери, веди в имение! Слышишь?!
-   Слышу, барин! – крикнула ему Палашка и заторопила девочку. – Пойдем, Машенька! Пойдем к Фаине!
- Нет! – строго ответила девочка. – Мне маменька не велела уходить с берега. Я буду их с папенькой ждать! – и села на подстилку, насупив бровки.
-   Смотри, Машенька, не подходи к воде, а то водяной утащит! – погрозила барышне пальцем Палашка, а сама уже неслась к пастухам к соседним деревьям, за которыми лежало, отдыхая, барское стадо.

Мать Ванифатий вытащил сам и положил рядом с подститлкой, на которой сидела, глядя вокруг голубыми глазами, Машенька. Девочка  ничего не понимала. Она звала мать, но та не отзывалась, и Маша звала ее снова и снова. Потом замолчала, когда рядом положили тело отца, который тоже не отозвался на зов дочери.

-   Машенька, иди ко мне! – подошла к девочке няня, вытирая красные от слез глаза.

Маша посмотрела на нее и пошла прочь, не разбирая дороги.

Барышня молчала больше года, и все в имении решили, что она онемела…

-  Как Фаине удалось вернуть девочке речь, одному Богу известно, - закуривая сигару, рассказывал Анненков молчавшим сыновьям и жене. – Только если б не нянька, осталась бы Машенька немой…
-  Подожди, отец, это мы знаем, то есть, знаем, что Мари не немая… Скажи лучше, граф нашел душегуба?
-  О-ох, - тяжело вздыхала, вытирая слезы, Анна Ивановна. – О-ох, милая моя Наташа! Добрый, милый граф Давид, какую страшную смертушку вы приняли! Господи, упокой душу убиенных, найди им, бедным, место в саду своем благоухающем, ибо не заслужили они смертушки такой! – стоя на коленях перед черным столбиком, памятником страшного злодеяния,  молилась барыня, Анна Ивановна Анненкова.

-   Отец, - выдохнул, глотая слезы, Иван, - нашел граф убийцу своих родителей? Ну, не молчи, пожалуйста, отец! Нашел?
-  Нашел, Ваня! Нашел! – опять затянулся Иван Иванович, выпуская кольца дыма.
-  Хватит дымить, Ваня! И нас мучить хватит! Завел этот разговор, заканчивай, а ты все куришь! – волновалась Анна Ивановна.
-  Потому и курю, что нервничаю, - ответил Анненков. – Через полгода, после Рождества Христова, нашли мы его с Виней, выследили. Лошадь он опять пришел цыганам продавать, краденую, конечно! А цыган старый рассказал нам, где тот прячется.
-  Как же определил Ванифатий Давидович, что именно он – убийца? – опираясь спиной о коляску, спрашивал отца Петр.
-  Это было нетрудно. По осени хватились Кузьмы Клепкина, лошадь захворала, а он лошадей хорошо знал, всегда к нему и старый барин обращался, даже с работ снимал, когда надобность была.  И загордился Кузьма: перестал на работы ходить, барских указов не слушал. Семья большая, детей – штук семеро, и все – мал мала меньше, кормить надо. А работать не хочется…
-   Знаю я этих Клепкиных, - прервала мужа Анна Ивановна. – Заходила к хворому ребенку, когда Пелагею вылечить пыталась… Мать моя Божья! Изба грязная, около нее лопухи, крапива выше крыши… Другие бабы укроп, лук, огурчики под окнами сеют, а эти…, - махнула рукой барыня. – И в избе – грязь, не метено, детки оборванные, немытые, как цыгане. Все, видно, в отца-душегуба уродились. Да и Ганя, жена Кузьмы этого, такая же бездельница. Что и говорить, Бог пару сводит.
-   Матушка, не перебивай отца! – попросил Петя. – Что дальше-то было?
-   Выследили мы его… Помнишь, Аня, я тебе говорил, что в город надо по делам, и скоро вернуться не обещал? Вот тогда мы и нашли душегуба этого, - сплюнул в траву Иван Иванович. – Как увидал графа, побледнел, задрожал, как осиновый лист, в ноги повалился. Плачет, слезы по щекам размазывает:
-   «Прости, батюшка, бес попутал! Не хотел я Наталью Петровну… Прости, барин! Дети у меня малые…
-  Дети, говоришь? – Ванифатий даже кулаки сжал. – А часто ты для них кусок хлеба зарабатывал? Привык, что барин о них позаботится? Он и заботился. Дети твои никогда без хлеба не сидели, и за это ты приговорил своего барина?
-   Прости, барин, век буду Бога молить…
-   Вот ты и о Боге вспомнил. Собирайся, с нами пойдешь!»

Хотели домой привести,  но в лесу -  а мы убийцу этого в Верхосемье нашли – прыгнул в сторону Кузьма, поднял сваленное дерево и заорал: «Не подходи! Зашибу!»

 Граф пистолет достал и курок взвел: «Ну, давай, иди на меня с деревом! Не могу стрелять в безоружного!» А тот опять в ноги: «Прости, барин, бес попутал!» Рассвирепел тогда совсем Ванифатий: «Это меня бес попутает, если отпущу тебя, ирода! Вставай к дереву и умри, как мужик! Что ты нюни распустил, как баба? Тьфу, мерзавец!»

Не выдержал я тогда: «Подожди, Виня, - говорю ему, - не бери греха на душу. Пусть сам себя казнит, душегуб проклятый, а ты о сестрице своей подумай. У нее ведь теперь, кроме тебя, нет никого в целом свете.». 

Протянул я Кузьме  пузырек с отравой, что ты, матушка, крыс травить привезла из уезда. «Выпей, - говорю, - на спирте настоена! И барина своего помянешь, и душу свою пропащую очистишь!»

Не верил ирод долго... Потом Орлов опять курком щелкнул, и вылил убивец содержимое в пасть свою ненасытную. Отвернулись мы с Ванифатием, отошли в сторону, а когда назад вернулись, он уже мертвый был… Позвали мы цыган, которым он лошадей краденых продавал, закопали они Кузьму прямо в лесу, в яру глубоком. Заросла лесная могила травой, зажила душевная рана и у Вини, и у Машеньки…

Понятно,  сыновья мои, зачем рассказал об этом?

-  Отец, отец! Я горжусь тобой! – восхищенно сказал Иван. – Какой ты молодец, что графу помог душегуба этого найти!
-  Ваня, Ваня! – качала головой Анна Ивановна. – Сколько же ты носил в себе это!
-  Вы об этом никогда не забывайте, дети! Сами видите, можно ли слугам доверять?
 - А кто, кроме вас с графом, знает об этом?
-  Никто, дорогая моя, разве что Господь наш милосердный. Подумайте, дети, стоит ли оставаться в этой стране, когда холоп возьмет в руки оружие? Страшен будет мир, вооруживший раба, ибо тот не остановится ни перед чем!
-   Да кто даст ему оружие, отец?
-   Он сам возьмет!
-   Иван Иваныч, поехали! Мы долго стоим, а время идет, - тронула за плечо мужа Анна Ивановна. – Такое чувство, что не час прошел, а целая жизнь пронеслась. Господи, страшно-то как! – осенила себя крестом барыня. - А Марии, дети, сохрани вас Бог, проговориться! Эту травму и Фаина залечить не сможет, узнай ее бедная девочка.
-  Поехали, пожалуй! – тронул вожжи отец семейства, направляя своих породистых лошадей к центральной дороге, ведущей к имению графа Орлова.