Дедушкин паспорт. 5 часть. Именины Марии и...

Отец Владимир после службы оставался в церкви недолго. Переговорив с дьячком, направился пристенский поп домой, то есть, на квартиру, снимаемую у купца Елизарова. Все семейство купца было в сборе: сидела на скамье перед домом худощавая супруга его, а с нею две дочери, обе на выданье. Поклонившись, священник прошел к  своей  комнате, дверь которой находилась с другой стороны, а жилье смотрело окнами в сад и на огороды.

-  Вас  ждем, обедать не садимся, батюшка! – остановил его сам купец.
-  Что так? – удивился священник. – Отказываться, право, неловко, коль вы столько времени без обеда сидите, однако, придется: некогда мне, тороплюсь очень.
-  Нет уж, уважь, батюшка! Мы сегодня за столом только своей семьей будем! – поддержала мужа хозяйка. – Даже прислугу к родителям отпустили: пусть празднует!
-  Ах, Полина Захаровна, мне и впрямь недосуг, потому что ехать надобно. Нельзя серьезные дела на «потом» откладывать.
-  Да что ты заладил все «некогда, некогда»! Откушаешь с нами и поезжай себе… А то и не ездил бы ты нынче никуда: праздник, пьяный мужик шалить на дороге станет, еще и зашибет ненароком. А мы посидим, поговорим о том, о сем…

Отец Владимир призамешкался, недоумевая, что от него надобно Ивану Прокофьевичу.
 
-  Пойдем, пойдем в дом, святой отец! Не брезгуй нашим хлебом-солью, али боишься чего?
-  Нет, Иван Прокофьевич, бояться мне нечего и некого, разве Бога нашего, но под ним все мы ходим, все мы – дети его, и потому он хранит каждого из нас, не токмо одного кого выборочно… За нас он кровь свою святую пролил и любит он всех одинаково.
-  А вот тут я поспорил бы с тобой, но как-нибудь в другой раз, не сегодня. Праздник Святой Троицы – так надо праздновать, а не разговоры вести на темы философические. Правда, матушка? – повернул он голову к Полине Захаровне, которая, пропустив вперед дочерей, закрывала дверь на засов.
-  Твоя правда, Иван Прокофьевич! – поддакнула она мужу, кивая на дверь в столовую.
-  Экий вы, право, - улыбнулся отец Владимир, проходя следом за хозяином в открытую дверь комнаты. -  А, пожалуй, верна пословица «Поп нехотя свинью съел».

Посмеиваясь, купец открыл стоящий в углу шкаф и достал хрустальный графин.
 
-  Посмотри, какая водочка! Чистая, как слеза младенца, - говорил он, наливая в стоящие на столе рюмки прозрачную жидкость.
-  Грех это, Иван Пркофьевич, бесовское зелье со слезой младенца сравнивать, - покачал головой молодой священник, принимая предложенную купцом рюмку.
-  Грех – не грех, а без зелья этого ни один праздник на Руси нашей матушке не обходится нынче, - и, повернув  голову в сторону кухни, приказал. – Ну, где вы там? Накрывайте! Закуску пока принеси нам, Зинаида!

Старшая дочь хозяина появилась с серебряным подносом, уставленным тарелками.

-  Вот, давно бы так! – метнул на нее взгляд отец. – А то мы сидим, ждем, а водочка уже руки обжигать стала. – И повернулся к гостю, протянув руку, чтобы чокнуться. – Ну, батюшка, будем живы!

Выпив, купец стал угощать священника.

-  А ты закусывай, батюшка, закусывай! Больно грибочки хозяйка моя солит хорошо! Погляди-ка, какие грузди! Хрустят, что тебе огурчик малосольный! Или вот сыр домашний… Тоже  отменное блюдо! Это уже дочкина заслуга, - похвалил он вновь вошедшую Зинаиду.

Девушка покраснела, бросив взгляд на молодого, красивого попа, и села к окну. Наконец, был принесен рыбный пирог, до которого был очень охоч хозяин, и все уселись за празднично накрытый стол.

-  Вам с дочками наливочки, Полюшка? – командовал парадом купец Елизаров. – Или водочки с нами откушаешь?
-   Нет-нет! Ну, какой еще водочки? Мы наливку пить будем. Налей-ка нам  малиновой, отец!
-   Ну, дай Бог – не последнюю! – произнес купец, опрокидывая новую порцию водки.

 Хозяйка тоже выпила до дна, а девушки только пригубили и поставили в сторону.

-  Скажи мне, батюшка, ты вот, гляжу, неженатый ходишь... Обет безбрачия давал или как? Вам же религия жениться не запрещает? – кладя на тарелку отца Владимира отменный кусок жареной курицы, любопытствовал Иван Прокофьевич.
-  Не запрещает, - смутился священник и опять заторопился. – Спасибо за хлеб-соль. Все было очень вкусно, Полина Захаровна, а мне  пора, - перешел на светский язык отец Владимир.
- Постой, батюшка, куда же ты? Не поговорили ни об чем, а ты уже покидаешь нас, - пытался остановить гостя захмелевший купец, но усилия его не оправдались.

Поклонившись, священник вышел, плотно притворив за собой дверь.

-   Ну, вот что ты опять напился, а об деле не поговорил! – скатав шарик из хлебного мякиша, ругалась на мужа хозяйка. – Мы его зачем позвали? Забыл? О Зинаиде поговорить, а ты…, - махнула рукой Полина Захаровна. – Давайте со стола прибирать. Только Нюрку зря отпустила. Посуду сам теперь мыть будешь? – опять повернулась она к купцу.
-  Что ты все причитаешь? – пьяно улыбался Иван Прокофьевич, наливая себе водки. – Еще поговорим. Не горит ведь. Выдадим тебя за попа, Зинаида, и станешь ты «матушкой». Мать, слышишь? Будешь обращаться к дочери своей: «Приходи в гости, матушка!» Ха-ха-ха! – выпил он налитую водку и захрустел огурцом.
-  Э-эх! – махнула рукой хозяйка. – Горбатого могила исправит! Идите к себе, дочки, а я с ним еще покалякаю.

Девушки пошли на свою половину, оставив родителей наедине.

-   Ну, ты что, совсем охмелел или голова еще работает? – присела к мужу хозяйка.
-   Слушай меня, Полюшка, - обняв супругу, заговорил купец. – Не беспокойся ты так. Сосватаем мы дочку за попа этого. Еще не было в Пристени человека, который отказался бы от денег купца Елизарова!
-   Каких денег? Что ты несешь по пьяни, отец родной? – сердилась жена.
-   Я о приданом говорю, Поля! Дом им построим, большой дом, как в губернии на главной площади строят теперь… У меня денег, чай, побольше, чем у губернатора нашего, - пьяно осклабился Иван Прокофьевич. – И свадьбу такую… такую…, что все лопнут от зависти…, - засыпая, бормотал он.
-  Пойдем в спальню, сват-неудачник! На дворе солнце жарит, а он уже готов, напился, как свинья последняя… Хорошо, что дверь заперла, а то вдруг из соседей кто придет да тебя, такого, увидит? Э-эх, голова садовая!

Отец Владимир спешил в деревню, где жила теперь у родителей его Варвара. Запрягая лошадь, думал он о своей лапушке с такой нежностью, что слеза глаз защипала. «А вдруг ее опять замуж выдали? – пришла в голову непрошенная мысль. – Что тогда? Вот чтоб не было этой душевной боли, и надо все решить, а то  соблазнил девушку и был таков!»

В Самойловку отец Владимир попал уже вечером, когда семья Варвары собралась за столом вечерять.
 
-  Что там, мать? Пришел кто? Пошто собаки брешут? – привстал из-за стола хозяин.
-  Да не пойму я, на лошади ктой-то подъехал, а кто – не разберу! Варька, поди, глянь! Ежели свой, зови в дом! – выкладывая их чугуна вкусно пахнущую, дымящуюся картошку, сказала хозяйка. – Ребяты, хватит рыготать, идите  ужо к столу! – позвала, повернувшись к горнице, сыновей.

Варвара вышла на улицу и обмерла, увидев человека, привязывающего к плетню лошадь.

-  Володечка! – ахнула девка и прижала руки к лицу. – Володечка…
-  Здравствуй, голубка моя! Вот, сватать тебя приехал… Как думаешь, отдадут тебя родители? А может, прочь пошлют попа бездомного?
-  Володечка, Володечка! Не забыл меня, сокол мой? -  прижалась к нему горячим телом сбежавшая от мужа женщина.
-  Варя, где ты там? – выглянул в окно отец и замолчал, глядя на обнимающихся за плетнем Варвару и незнакомца. – Мать, погляди-ка, кто это с дочкой?

Петровна открыла окно настежь и замерла на месте.

-  Да это, должно, тот самый священник, из Пристени, про которого Варя рассказывала… Господи, срам-то какой, стоят и обнимаются! Дожить бы до завтрева! Варвара! – окликнула она дочь. – В избу идите! А вы – марш к себе! Потом покличем, не до ужина уже!
-  Да что случилось, мамань? То есть зовешь, то прочь гонишь! – огрызнулся Степан, старший сын Фильчиковых.
-  Идите, идите, ребяты! – поддержал Петровну отец. – У нас нынче или радостная весть, или … Идите! – повторил он, тихонько подталкивая Степана, который шел последним,  и закрыл дверь на щеколду.

Едва он сел на свое место, вошла Варвара, а за ней, наклонив голову, чтоб не удариться о низкую притолоку, - высокий черноволосый детина в светлой рубахе, подпоясанной хорошим кожаным ремешком. Аккуратно подстриженная бородка, усы не позволяли сидящему хозяину и жене его, стоящей у печки с рушником в руках, определить возраст незнакомца.

Глаза вошедшего, блеснули светлым, радостным огнем, обдав родителей Варвары теплом, и остановились на иконах. Помолившись, он опустился на колени перед хозяином дома и произнес:

- Простите меня, что не сразу нашел время поговорить после возвращения в отчий дом дочери вашей. Обстоятельства были таковы, что не мог оставить приход… Я не стану лукавить и притворяться, а потому скажу прямо… Люблю я Варю, и она меня любит. Отдайте ее за меня! Вы не сомневайтесь, я жизнь готов отдать за нее, я все сделаю, чтоб не пожалела она ни разу, что стала женой моей!
-   Кто ты, мил человек? – встал Александр Петрович. – Откуда родом, чем занимаешься? Дочку нашу где видел? Да встань ты, мы люди простые, неча перед нами на колени падать!
-  Господи, помоги рабу твоему! – перекрестился на иконы вставший с колен священник. – Простите меня, хозяева, вдругорядь! Не с того начал, волненье одолело… Зовут меня Владимиром, я - пристенский священник, а дочь вашу два года в храме своем на всех службах видел... Что же вы молчите? Не нравлюсь я вам?
-  Главное, чтоб дочке нашей ты нравился, - ответил Александр Петрович, - а, мать?
-  Жить-то где будете, коль отдадим тебе Варвару? В Пристени не будет вам ни счастья, ни радости, - отозвалась, наконец, Настасья Петровна. – Сам знаешь, злые языки – что мельница, намелют – год переваривать будешь. Или не думал об этом?
-  Думал, я все обдумал. Увезу я Вареньку к себе, если вы не будете против, конечно!  - бросив взгляд на любимую, сказал отец Владимир.
-  А «к себе» - это куда?
-  На Волгу, к родителям! Отец у меня рыбак, матушка - замечательный человек, они никогда не обидят Варю!
-  Ну, что ж, так тому и быть! – отозвался Александр Петрович. – Неси, мать, икону!

Ужин в этот вечер у Фильчиковых получился праздничным. Братья видели, как сияли глаза Варвары, как брызгало искристыми лучами счастье, и от души радовались за сестру.
-  Не, я не пойму, - начал Петро, поворачиваясь к вечернему гостю. – Что это у тебя за косица сзади, как у бабы?
-  А как же без нее? Священнику надобно носить длинные волосы.
-  Так ты – поп?! – еще больше удивился любопытный Петр. – А как теперь Варьку нашу величать будут? Неужто,  матушкой?
-  Будя, Петька! – одернул сына хозяин дома, облизывая ложку. – А то получишь по лбу, вишь, я и ложку уже приготовил.
-  А я что, тять? Я ничего… Просто дюже смешно: Варька – матушка!
-  Ты поговори еще! – встал за столом Александр Петрович.
-  Полно, не нужно ссориться, - улыбнулся отец Владимир. – Я думаю, что мое служение в церкви на этом и закончится. Буду с отцом рыбу ловить, а Варвара с матушкой – пироги печь да детей растить.
-  Стало быть, станешь ты расстригой? Бывало на Руси нашей и такое! Не ты первый…, - задумчиво отозвалась Настасья Петровна, размышляя, тяжкий это грех или - так себе.

На улицу братья Фильчиковы нынче не пошли. Напрасно свистели под домом деревенские парни, смеясь, звали то Степана, то Петра, то Гришку веселые девки.

Рано утром, когда еще не выгнали коров, прощалась с семейством отчаянная Варвара, уезжая с любимым в незнакомое Поволжье. Обнимая отца, она прослезилась (тятеньку девушка любила больше матери), братьев и мать трижды поцеловала, поклонилась всем в ноги и села в телегу. Долго стояли родители, провожая глазами небольшой возок, увозивший их дочь в неизвестность.

Спустя десять лет, вернется Варвара в родные края с мужем и двумя ребятами, встретив по дороге домой отряд ссыльных, в одном из которых узнает счастливая женщина орловского бариина.

- Едут, батюшка барин, едут! – суетливо торопила Ванифатия Давидовича к выходу старая нянька. – Скорее ужо!
-  Да кто едет-то? – удивленно спрашивал тот Фаину, идя за ней следом. – Еще ведь только четверть четвертого, а гости приглашены на четыре!
-  Иван Иваныч со всем семейством и едет, батюшка! Друг твой закадычный! А пошто так рано, твоя нянька не знает! Вот подъедет он, с ним и разбирайся! – сказав это, Фаина скрылась в дверях пристройки, и Орлов тут же услышал, как няня бранит провинившуюся кухарку:
-  Ты бы пирог этот сперва молоком умыла, а посля уже на блюдо мастетюрила!

Граф усмехнулся: няня была большой выдумщицей, и с ее языка слетали иногда такие слова, которых не знал ни один русский словарь!
 
А в ворота уже въезжала коляска Анненковых, за которой следовал красавец конь. Тонконогий, с длинной расчесанной гривой, белошерстный аргамак грациозно двигался следом за коляской соседа. Иван Иванович, держа в руках арапник, восседал на козлах, остальные разместились в большой удобной коляске.

-  Здравствуй, друг мой! – раскрыв руки для объятия, подошел к гостям хозяин имения. – Что это ты за кучера? Или в наказание тебя Анна Ивановна к лошадям приставила? – похлопывая по плечу приехавшего соседа, смеялся Орлов.
-  Ты же знаешь, Виня, как крута, порой, бывает Анна Ивановна! Вот и меня «попотчевала»! – ответил шуткой на шутку Анненков. – Да мы, чай, первые? – посторонился он, давая возможность графу поздороваться со своим семейством.

На террасе показалась хозяйка имения с девочками. Они радостно приветствовали гостей. Видно было, что между ними давно установились не столько дружеские, сколько родственные отношения.
 
-  А где же именинница, не захворала ли? – подняв глаза на пустую террасу, спрашивала Анна Ивановна.
-  Нет, нет, все хорошо, слава Богу! Прихорашивается Мари! Сейчас выйдет! Идемте, господа! – пригласила гостей в дом Александра Григорьевна. – Жара сегодня, спасу нет!
-  Нет, матушка Александра Григорьевна, постой! – остановил хозяйку приехавший Анненков-старший. – У нас поручение есть, и мы его должны выполнить немедля. А вот и именинница, - кивнул он в сторону вышедшей Марии.

В розовом, с белым, платье, с красиво уложенными волосами, в которых красовалась большая белая лилия,мастерски сделанная самой Марией, она была похожа на сказочную принцессу.

-  Здравствуйте, господа! – мягко, чуть склонив прелестную головку, приветствовала Мария приехавших гостей. – Я вам очень-очень рада! – она спустилась по ступенькам и подошла к белому коню. – Ах, какой красавец!
-  Вам понравился Голубок, Машенька? – подошел к ней Иван Иванович.
-  Разве такой конь может не понравиться? – повернулась к Анненкову девушка. – Только почему он без седла? Кто-то из вас поедет ведь на нем обратно?
-  Нет, Маша, на нем назад не поедет никто! – обняла девушку Анна Ивановна. – Это подарок тебе к именинам, от Ленечки. И вот еще что, - протянула она конверт. – Это его поздравление. Просил передать из рук в руки.

Мария вспыхнула и покраснела. Прижав конверт к груди, она свободной рукой стала гладить коня и  шептать  ему на ухо ласковые слова.

- Мари, приглашай гостей в дом! – напомнил брат, увлекая за собой Ивана Ивановича. – А то они обидятся и уедут восвояси.
-  Простите, господа! – повернулась  к братьям девушка. – Идемте, идемте в комнаты! Митрич! – окликнула она появившегося во дворе кучера. – Поставь Голубка в  стойло и насыпь овса, пожалуйста!
-  Слушаюсь, ваша милость! Пойдем с Митричем, Голубок, пойдем! Не бойся, Митрич никогда не обидел ни одну лошадку. А как привыкнешь, пойдешь с другими барскими конями на луг пастись… Трава в этом годе больно хорошая уродилась, - ведя под уздцы коня, разговаривал с ним орловский кучер. – Пошто барин твой сам правил нынче лошадьми? Пошто Антоша не приехал? Не запил ли? Молчишь? Где это видано, чтоб баре сами лошадьми правили? – недоумевал Митрич, ожидавший старинного своего приятеля, анненковского кучера Антона.

-   Как красиво у вас во дворе, Саша! – восхищалась Анна Ивановна, разглядывала цветущие тюльпаны, белые и желтые нарциссы, мелкие розовые цветочки, окаймлявшие каждую клумбу. – Замечательный  садовник Андрей, умница!
-  Да, он молодец! Все просил семян прислать. Нам привезли из Парижа луковицы, семена какие-то. Мы-то с Виней думали, что толку все одно не будет: холодно тут, а сейчас радуемся, что не отказали садовнику в просьбе. Весь двор цветет, - согласилась Александра Григорьевна, поднимаясь по лестнице за молодежью.

-  Ну, что же вы? – всплеснула руками Анна Ивановна. – Почему не поздравляете именинницу?
-  А что, уже пора? – повернулся к матери Иван, все еще находившийся под впечатлением рассказа отца.
-  Пора, пора, Ванечка! – кивнула мать. – Но поздравлять надобно по старшенству: сначала Петя, потом – ты.

Петр смущенно остановился перед Марией, держа в руках маленькую коробочку. Он не поднимал глаз, боясь, что его подарок не понравится имениннице.
-  Мари, поздравляю вас с днем Ангела! – начал Петр. – Оставайтесь всегда такой же прекрасной, как сегодня! Пусть мой скромный подарок часто напоминает вам о сегодняшнем празднике!

Мария открыла коробочку. На шелке сидела голубая бабочка. Ее золотые крылышки сверкнули маленькими светлячками, брюшко переливалось всеми цветами радуги.

- Саша, Саша! – ахнула Мария. – Ты только посмотри, какая прелесть! Благодарю вас, Петенька! – девушка поцеловала Петра в щеку и тут же смутилась.
-  Господи, как же это мило! –  тихо, с грустью в голосе сказала Анна Ивановна и добавила про себя: «Как можно все это бросить и ехать за триста верст щи хлебать?»
-  Теперь моя очередь, да, матушка? – нетерпеливо спрашивал Иван, видя, как любуется колечком именинница. – Ты примерь его, Маша! Вдруг оно тебе не впору!
-  Очень даже впору! – надела кольцо на безымянный палец Мария и стала перед окном, любуясь игрой красок.
-  А я приготовил тебе подарок, - начал Иван, - который будет напоминать тебе о нашем детстве, о наших тайнах, о любимых занятиях. Держи! – он протянул девушке большую коробку.
-  Что это, Ваня?
-  А ты посмотри, - взволнованно сказал юноша, трепеща от страха: он очень боялся, что будет поднят на смех.

Мария открыла коробку и замерла. С ней вместе замерли девочки, весело наблюдавшие церемонию вручения подарков. В коробке, сверкая широко открытыми глазами, смотрела на всех кукла. Казалось, она спрашивала, сколько еще ей томится в тесной, пыльной коробке, когда вокруг столько солнечного света? Она просилась на волю, эта красавица-принцесса! Большая, ростом почти с Мусю, в маленькой блестящей короне, она словно заворожила всех.

-  Ах, Мари! – в один голос воскликнули девочки, хлопая руками. – Ах, Мари, как она прелестна!

Они подошли к коробке и присели перед ней на корточки. С улыбкой наблюдали за этой сценой молчания взрослые женщины. Мужчины сразу уединились в кабинете Ванифатия и плотно закрыли за собой дверь.

-  Ваня, Ванечка! – подбежала к младшему из братьев Мария. – Ты просто прелесть!
 Она схватила его за руки и закружила по комнате.

-  Тебе понравился мой подарок, Маша? – радостно спрашивал Иван. – Правда, понравился?
-  Понравился, понравился, вот глупый! – кружась по комнате, отвечала Мария.
-  Какие они еще дети! – вытирая глаза батистовым, с вензелями, платочком, прошептала Анна Ивановна.
-  Вы плачете, почему? – удивилась Александра Григорьевна, отводя гостью к окну.
-  Старых господ этого дома вспомнила, не по возрасту старых… Как гордилась бы покойница Наталья Петровна, глядя, какие у нее замечательные дети, да и граф Давид Андреевич тоже, - вспомнив рассказ мужа, произнесла Анна Ивановна. – Вы не знали их, а я…

Их разговор прервал взволнованный голос маленькой Наташи. Она так и не встала с корточек и все глядела на куклу, как на живое чудо.

-  Ах, Мари, пожалуйста, позволь нам унести ее в спальню! Мы будем с ней очень осторожны! Мы только смотреть на нее будем, правда, Муся?

Старшая девочка только кивнула в ответ, не в силах отвести от сказочной куклы восхищенного взгляда. Мария остановилась перед племянницами и понимающе посмотрела на них.

-  Берите и несите ее к себе, - разрешила она девочкам, чем вызвала их полный восторг.

Взяв коробку с обеих сторон, девочки стали медленно подниматься наверх, неся чудесную ношу, занимавшую сейчас все их мысли.

- Спасибо вам, Ваня! – Александра Григорьевна улыбнулась младшему сыну Анны Ивановны. – Теперь девочки будут не слышны, разве что на фейерверк выйдут посмотреть.
-  А он будет? – потер руки Ваня: он очень любил это зрелище.
-  Все уже сделано. Приятель Ванифатия Давидовича прислал людей, и они-таки постарались. Однако, господа, стали прибывать гости! Мари, зови брата!

Никогда не было у Марии такого праздника! Конечно, его нельзя было сравнивать с Рождественским балом в Зимнем, но именины в Орловке были устроены только для нее, и тем дороже они стали для девушки. Правда, тут не было ее любимого поручика, но она всем своим существом ощущала его присутствие. Он был рядом, когда девушка принимала поздравления от многочисленных гостей, когда резала именинный пирог, приготовленный няней, когда танцевала мазурку с Иваном Ивановичем, когда восторженно смотрела на разноцветные всплески фейерверка, до безумия восхитившие не только семью, но и всю деревню графа Орлова…

Разъезжаться гости стали, когда все небо украсили звезды. Они одинаково видны были и в Петербурге, где этот день был на редкость ясным, и поручик Анненков весь день думал об именинах Марии, понимая, что без нее его жизнь станет пустой и ненужной. Теперь он будет считать дни, оставшиеся до приезда на учение любимой сюда, в северную столицу.

Жаркое, знойное лето пролетело незаметно. Осенний ветер стал срывать первые листья еще в августе, прикрывая наготу деревьев темными тучами, проливающими пресные слезы иногда целыми сутками.

Давно опустели поля и огороды, сады и бахчи, и только на клумбах орловского садовника ярко цвели осенние цветы, радуя глаз живущих в доме людей. Желтые, белые, красные георгины заглядывали в окна первого этажа, словно приглашая детей гулять и не бояться холодных  дождевых струй, как не боялись их яркие шапки цветов.

В доме стало как будто пусто, словно уехала не одна Мария, а вся семья Орловых. Сам граф отвез сестру и вернулся уже неделю назад. Ванифатий Давидович часто запирался в кабинете и подолгу писал что-то. Иногда приезжал к нему Иван Иванович и долго о чем-то разговаривал с графом.

Старая няня по-прежнему волновалась: страшный сон, приснившийся ей летом, не давал покоя. Часто, сидя с гребенкой на кровати, она задумывалась и просиживала так очень долго, пока проснувшийся Митрич не заставлял ее лечь. Она молилась, прося у Бога милости, прося защиты для господ и их деток, да так и засыпала в ожидании беды…

В сентябре уехали к сестре во Францию Анненковы, оставив имение на управляющего.

-  Когда вас ждать обратно, батюшка, Иван Иванович? – спрашивал, укрывая господ от дождя,  управляющий.
-  Не знаю, голубчик! – отвечал барин. – Приедем как-нибудь  по весне. Смотри за имением, веди учет всего исправно! Знаешь ведь, у меня с этим строго! – говорил барин и прятал глаза.

Хозяйка отворотила голову в сторону и тихо плакала. Молодые господа, напротив, радовались отъезду: им очень хотелось поскорее увидеть Париж!

–  Ну, все, голубчик, все! Пора! А то, - не дай Бог! - опоздаем на поезд. Трогай, Антоша!

Дождь не переставал уже который день, но добротная коляска не пропускала воды, и ехать в ней было достаточно комфортно.

-  Маман, а как же Леонид? – в который раз спрашивал Иван.
-  Они приедут с Машей, как только обвенчаются, - отвечала мать, с надеждой заглядывая в будущее.

Осень пришла как-то внезапно, прогнав жаркое лето с цветами, мягкими травами, соловьиными трелями по ночам. Багряный наряд скоро сменился серым, неприглядным. Часто стали идти долгие,  затяжные дожди, навевающие грусть и тоску одиночества.

 В такую погоду в доме Орловых все семейство собиралось в гостиной. Александра Григорьевна садилась к фортепиано, и комнату наполняла негромкая музыка. Девочки затихали, следя за пальцами матушки, Ванифатий Давидович гладил по голове маленькую Мусю одной рукой и обнимал Наташу другой. Даже Володечка садился поближе к инструменту и не сводил глаз с бегающих по клавишам пальцам матери.

-  Ах, маменька, как же прелестно вы играете! – восклицали девочки, когда мать вставала и закрывала крышку фортепиано.
-  Подумаешь! – дергал плечом Володя. – Я тоже так смогу, наверное…
-  А ты попробуй, попробуй! – хором отвечали мальчику сестры, но братишка, дернув носом, отвечал им:
-  Я не хочу сейчас, потом как-нибудь!
-  Эх ты, хвастунишка! – смеялся отец. – Этому долго надо учиться!
-  Папенька, а в Петербурге тоже дождь? – повернула голову к отцу Наташа.
-  Возможно, там же часто идут дожди, ты разве забыла об этом?
-  Нет, я помню! Интересно, что теперь делает Мари?

В комнате стало шумно. Все заговорили сразу. Каждому хотелось высказать свое мнение об уехавшей барышне, о ее занятиях в северной столице – обо всем том, чего тут им заметно не хватало.

-  Ну, я пойду домой, барин? – заглянула в дверь няня.
 Фаина после отъезда барышни стала заметно веселее. Нельзя сказать, что это обстоятельство обрадовало старую няньку, но она вдруг поверила в то, что страшный сон, приснившийся ей летом, бесследно забыт, и все пойдет по-старому.

В хорошую погоду она ходила в лес по грибы, иногда принося грозди калины, лесные груши, терпкую ягоду терна.

-  Нянька, зачем ты носишь это сюда? Эти фрукты едят только лесные звери, - смеялся Орлов.
-  И-и-и, милок! А вот погоди, улежатся груши, постоит на морозе терн – тогда посмотрим! – махнув рукой, отвечала старая няня.
-  Хорошо, хорошо! А калина-то зачем? – не унимался граф.
-  А ты забыл? – сердилась Фаина. – Забыл, как детенком ягоды эти общипывал своими маленькими пальчиками, когда я, бывало, накладу полный чугун пучков калины, да залью водой с сахаром, да прокипячу все это на огне…

 Женщина замолчала, мысленно перенесшись в прошлое, и словно помолодела. Блеснули молодой искрой глаза, чуть приподнялись брови, разгладились морщины на ее всегда добром красивом лице.
-  Ты не заснула ли, няня? – тронул ее за плечо Ванифатий.
-  Нет, милок, старину вспомнила. Бывало, матушка твоя сама посылала нас за калиной. Она все понимала, матушка-то твоя, не то, что ты…
-  И что она понимала, чего я не могу понять?
-  А то! Ты видал, какие у калины зернухи? Не видал! А они на сердце похожи. Барыня сказывала, что очень пользительная эта ягода от сердечной боли.
-  Врешь ты все, нянька! Но складно врешь, это я признаю! Ладно, вари свою калину! – смилостивился он. – Помню, мне в детстве казалось, что нет ничего вкуснее  этого  твоего  «колдовского» варева.
-  Какого?! Тьфу на тебя, беспутный! – ругалась совсем осерчавшая няня, выгоняя из кухни хохочущего барина. – Иди, нечего тебе в горшки да чугунки на кухне заглядывать!

Орлов, посмеиваясь, шел прочь, поглаживая усы, в которых пряталась довольная улыбка. Очень любил он свою старую няню, любил, наверное, как родную мать. Только трудно теперь было определить, так ли это…

Мать он не забыл, конечно! Но все последующие годы видел Ванифатий Давидович рядом доброе лицо няни, которая и словом ласковым, и нежностью своей материнской не дала остыть и озлобиться сердцу Орлова. А о Маше и говорить нечего! Фаина Васильевна просто заменила ей рано ушедшую матушку…

Все длиннее становилась ночь. Иногда срывался с неба редкий снег, прикрывая стынущую землю. В небо тянулись по вечерам струйки светлого дыма: это крестьяне топили избы насушенным за лето лопухом, колючкой, ветками полыни и другой сорной травы, которая не шла на корм скотине. Дрова, заготовленные в лесу с разрешения барина, крестьяне берегли: мало ли, какая выпадет зима в этом годе! Еще они топили печи кизяком, который копали летом на лугу, в бывших болотах. Смастерив небольшие деревянные формы, выкапывали кизяк и формировали торфяные кирпичи, которые потом сушили прямо на лугу, укладывали в штабеля и перевозили совсем сухими. Поначалу кизяк дымил, потом разгорался и приятно потрескивал в печи.

-  Скоро Рождество, барин, а ты о свадьбе не говоришь ничего! – опять напомнила Орлову о предстоящей свадьбе Марии Фаина.
-  А что говорить-то надо, няня? – отложив газету в сторону, поднимал голову граф. – Успеется! Вот приедут они с Леонидом, тогда и объявим всему уезду, что у Орловых свадьба! Зачем торопить события?
 - И то правда, - кивала головой Фаина. – Ох, Виня, что-то неспокойно мне. За Машеньку я переживаю, - перешла на шепот няня. – Намедни сон плохой приснился: стоит она в церкви, одна, с иконой, а кругом -  никого! Мы, вроде, видим ее и слышим, а дотянуться до нее не можем…
-  А что значит этот сон, няня?
-  Да ничего доброго в нем нет, - печально качала головой Фаина. – Ничего доброго…
-  Ладно тебе, няня!  Живы будем – не помрем! – Орлов вновь уткнулся в газету.

В Петербурге легла зима. Набережные, мосты, крыши домов покрылись шапками белого искрящегося снега. Мари долго выбирала платье, в котором готовилась встретить Леонида. Наконец, вышла из спальни в строгом черном.
 
-  Что это вы, барышня? – всплеснула руками Уля, которую Мария привезла с собой из деревни. – Прямо как на похороны нарядились!
-  Ах, Уля! Я не хочу, чтоб Леонид Иванович считал меня кокеткой или пустой модницей! Пусть считает, что я серьезная девушка…
-  Да полно вам, барышня! А то он не знает, какая вы! – махнула рукой Ульяна и вышла из гостиной.
-  Знает он или нет, а пусть не думает, что у меня только наряды на уме, - улыбнулась своему отражению в окне девушка и поглядела на часы: через четверть часа поручик позвонит в дверь и…

Мария закрыла глаза, склонила голову набок и улыбнулась.

Офицеры Семеновского полка, поручики Анненков, Сушков, ротмистр Растопчин и молодой корнет Макаров, каждый вечер собирались у кого-нибудь на квартире.

 Сегодня они пришли к Анненкову с вечера и непринужденно вели беседу, рассказывали смешные случаи из собственной жизни и пили шампанское.

- Пейте, Леонид, пейте, ибо скоро свобода ваша будет ограничена узами семейной жизни, и видеться мы будем только на службе! – наливая очередной бокал, говорил ротмистр, подмигивая Сушкову и Макарову.
-  Да полно, Саша! Сколько можно мучить поручика? – вступился за хозяина квартиры Макаров. – Завидуете вы ему, вот что!
-  Конечно, завидует! – беря в руки гитару, отозвался Сушков и тронул струны. – Старинный русский романс  я посвящаю вам с Мари, поручик! Право, она очень мила, но жениться вы все-таки торопитесь.

Он запел. И гости, и хозяин замерли, слушая красивый сильный голос приятеля. Песню прервал громкий звонок. Сушков положил руку на струны:

-  Вы кого-то ждете, поручик?
-  Нет, господа, я не жду никого, тем более, что сам в скором времени покину вашу компанию и уеду  к Мари. Мы собираемся в Летний сад. Однако, опять звонят. Я выйду,  посмотрю. Простите, господа! – Анненков вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.
-  А где его денщик? – повернулся к офицерам корнет.
-  Да он его еще вчера отпустил. Матушка у него захворала что ли. Наливайте, ротмистр!
-  Леонид, вы где? Ему только за смертью ходить. Пьем, господа! Леониду все равно пить нельзя больше: у него рандеву!
-  Здравствуйте, господа офицеры! – вошел в комнату один из младших офицеров, получивший это звание за долгую службу,  Петлицын. – Я вижу, вы мне не рады?
-  Леонид, вы приглашали этого господина? -  глядя в упор на рыжие редкие усики незваного гостя, спросил ротмистр.
-  Я сам пришел, - развязно ответил гость и подошел к столу. – Шампанское хлещете? Денег у вас, господа, не мерено! – Петлицын взял бутылку. – А для меня стаканчик не найдете?
-  Слушайте, Петлицын, а не пошли бы вы прочь?! – рявкнул рассвирепевший ротмистр. – Я не столь любезен, как Анненков. Я могу и за шиворот…
-  Подожди, Саша! – тронул друга за руку Леонид. – Узнаем, зачем он пришел. Мы слушаем вас, Петлицын!
- Так вы не нальете мне вина? Я бы охотно выпил шампанского, - подпоручик уселся к столу, очень озадачив находящихся в комнате офицеров. – А вы не очень-то гордитесь собой, господа! - сделав нажим на последнем слове, произнес Петлицын, ухмыляясь. – Скоро придет время, и все мы будем равны: и вы со своим дворянским происхождением, и я, сын кухарки и дворника, дослужившийся за многолетнюю службу до  чина младшего офицера. Еще неизвестно, как все обернется! Возможно, вы будете мне сапоги чистить…
-  Да как ты разговариваешь со старшими офицерами, подлец! Встать! – вышел из себя ротмистр Растопчин, схватившись за оружие.
-  Постойте, постойте! Так нельзя, господа! – встал между ними Макаров. – Петлицын, что вам надо? Зачем вы сюда пришли? Незваный гость хуже татарина!
-  Уйди, щенок! У тебя еще молоко на губах не обсохло, а ты с ними уже за одним столом сидишь, а мне, - гость постучал себя в грудь, - мне -  не положено! Я по происхождению не вышел! – Петлицын встал и стал пить шампанское прямо из бутылки на глазах изумленных офицеров. – Да, Анненков, скоро все будет общее: твоя квартира будет и моей тоже, твоя мамзель... Сначала ты ее будешь, - он сделал несколько грязных неприличных движений. – а потом – я! Уж я постараюсь, будьте покойны!
-  Да я тебя, негодяй! – бросился к рыжему, гаденькому Петлицыну Анненков.
-  Стоять! – выхватил пистолет Петлицын. – Стоять, господин дворянин! Я тоже стрелять умею!
-  А ну убери оружие! Ты не в казарме!  У-бе-ри, – очень тихо сказал побелевший Сушков, не раз имевший дело с этим завистливым, неприятным младшим офицером
 
И Петлицын, и Сушков люто ненавидели друг друга и не скрывали этого. Зная вспыльчивый характер поручика, Петлицын заметно струсил, но выпитая в кабаке водка, запитая только что шампанским, мешали трезво взвесить свои силы и возможности. Сейчас перед ним стоял человек, которого он ненавидел всеми фибрами своей гнусной душонки, и человек этот был безоружен.

-  Ты слышал приказ старшего по званию? – тихо, одними губами повторил Сушков.
-   А это ты видел? – опять неприличный жест со стороны Петлицына.
-  Простите, Леонид! – Сушков одним прыжком подскочил к пьяному, но пистолет выбить у него не успел. Выстрел прогремел.
 
…Прижав руку к груди, вздрогнул невесть как оказавшийся между спорщиками хозяин квартиры. Белоснежная рубашка под его рукой быстро краснела от вытекавшей из раны крови. Он как-то неестественно стал заваливаться на левый бок. В комнате повисла тишина.

-  Поручик, голубчик, что с вами? – бросились к нему друзья. – Макаров, быстро за доктором! В полк! Да скорее же! – отдавал приказы склонившийся над Анненковым ротмистр. – Петр, порвите простынь! Следует остановить кровь… Леонид, держитесь! Все будет в порядке, уверяю вас!

Стоя за шторой, трепетал от страха сразу отрезвевший рыжий Петлицын. «Убьют, непременно убьют!» - думал он, выглядывая из-за тяжелой ткани.

Но о нем, кажется, забыли. Офицеры хлопотали около раненого поручика. «И откуда он только взялся на мою голову? – думал незваный гость, глядя на раненого хозяина квартиры. - Вот если бы на его месте был Сушков! Загубил я свою головушку, загубил!», - причитал про себя поднявший руку на товарища по оружию человек, ворвавшийся в чужую квартиру, человек, пришедший говорить о предполагаемом равенстве разных по происхождению, воспитанию, образованию и чину, наконец, людей! И договорился!

-  Саша, - слабым голосом позвал пришедший в себя Анненков. – Саша…
-  Да, Леня, я рядом. Что, что, милый? А лучше помолчи, помолчи, пока Макаров лекаря нашего привезет.
-  Саша… а ведь… она была… права, та … цыганка…
-  Какая цыганка? Он бредит, Саша! Господи, да что же Макаров долго-то так? – заметался по квартире Сушков.
-  Саша… помнишь цыганку… у казарм? Она сказала… что я …скоро погибну… от случайной… пули… Не соврала…

Ротмистр вспомнил тот вечер, когда они с поручиком Анненковым прогоняли от солдатских казарм группу наглых попрошаек. Правда, он совсем не слышал, что говорила старуха  остановившемуся рядом с ней поручику.

- Саша… меня… ждет… Мари… Расскажи ей….почему я… не пришел … сегодня… И кольца… там, в шкафу… отдай ей… - Леонид замолчал, повернув голову к окну, а может быть, он смотрел в угол, где висела маленькая, данная ему матушкой, икона девы Марии.

-  Где он? – размашистой походкой вошел в комнату полковой лекарь, на ходу сбрасывая с плеч тяжелую шубу. – Добрый вечер, господа! Ну, и метет нынче на улице!
-  Андрей Семеныч, голубчик! Скорее! Он же истекает кровью! – торопил приехавшего с ним доктора Макаров.
-  Нельзя так сразу, корнет! Руки у меня ледяные, - потирая их одну о другую, отвечал полковой лекарь.

Петлицын, затаив дыхание, ждал момента, чтобы незаметно выскользнуть  из квартиры. Он стал медленно продвигаться за шторой к двери и снова замер, услышав голоса.
-   Да полно вам руки свои потирать! – не выдержал ротмистр. – Вы, право, будто удовольствие получаете, а нам не до удовольствий!

Доктор присел подле раненого, взяв того за руку. Друзья затаили дыхание.

- Ну-ка, голубчик, покажите мне свою рану! Сейчас я все сделаю… все сделаю, - как-то рассеянно повторил он и замолчал. – Простите, господа, но моя помощь тут не нужна, - виновато произнес он, поднимаясь. – Поручик мертв.

Петлицын больше ничего не слышал. Выпрыгнув из-за шторы, он пробежал между онемевшими от свалившегося горя друзьями Анненкова и выскочил на улицу. Дворник Федор, только что закончивший мести и чистить  занесенную снегом улицу, был сбит с ног выскочившим из дверей парадного человеком, который побежал по мостовой, крича что-то бессвязное и поминутно оглядываясь.

Из-за угла навстречу бегущему вырвалась тройка лошадей. Это гулял купец Куприянов, известный на всю столицу крутым нравом, любовью к театральным барышням и стремлением делать все так, как ему хочется. Тройка неслась прямо на бегущего человека.

- С дороги! С дороги! Зашибу! – орал, размахивая руками, купец, когда испуганный извозчик указал ему на человека в мундире офицера.

…Разгоряченные кони остановились только у собора Смольного монастыря. Вышедший из коляски купец ругался, не стесняясь в выражениях.

-  Ах, ты ж гнида! Испортил праздник! Ну, ежели тебе жить надоело, застрелись! Ты пошто, скотина мертвая, моих мамзелей напугал? – стоя над растерзанным лошадьми и колесами телом, пьяно вопрошал он.
-  Батюшка, Петр Силыч! Я-то тут при чем?  - плакался извозчик. – Я-то тут не при чем! Вы уж там, в участке, им так и скажите! Не погубите, отец родной! Детки у меня, жена,  хворает все…
-  Не бойсь, не бойсь, Егорша! Сам он виноват, сам! – и купец направился в участок. Сидевшие с ним барышни выскочили из коляски и стали со  взвизгиванием  рассматривать тело человека, прицепившееся к колесу экипажа.
-  Это офицер! – воскликнула одна из них.
-  Почему он только в мундире? Где его шинель? – удивлялась другая.
-  Может быть, он проигрался? – проворковала третья. – О, я знаю, господа офицеры очень любят играть в карты.
-  Да уж! Ты у нас известный знаток пристрастий офицеров, - съязвила первая.
-  Постыдились бы, барышни! – одернул их извозчик. – На ваших, можно сказать, глазах человек Богу душу отдал, а вы… Э-эх!
-  Ну, а мы-то что? Это ты лошадьми правил! Значит, и виноват ты! А мы тут не при чем! Мы в коляске сидели и ничего не видели.

Куприянов ввалился в участок и сел подле пристава, толстого лысого мужчины в мундире, который в аккурат посередине не застегивался на три пуговицы.

- Объясни ты мне, Фрол Савелович, пошто это нынче почтенному купцу погулять не дозволено? – сверля глазами потное лицо пристава, вопрошал он.
-  Кто тебе гулять-то запрещает? Не буянь только, а так гуляй себе, сколько влезет! – ответствовал толстый Фрол Савелович, которому пора было отправляться домой, к такой же дородной жене и упитанным деткам его. – А то пришел, расселся тут, как у себя дома, - шутя грозил он пальцем сидящему посередине комнаты Куприянову.
-  Я и гулял нынче! Имею право! Свои деньги трачу, не ворованные! А тут – какой-то чумной или бесноватый выскакивает – и в аккурат под ноги моим лошадям. Мои мамзели визжат, извозчик от страха, поди, в штаны наложил, а лошади так понесли, что только вот у собора их остановить сумели.
-  Постой, постой, ты что, человека задавил? Кто он, знаешь?
-  Не знаю и знать не желаю! Если ему, стервецу, жить надоело, я-то тут при чем? Чего ты под колеса моей коляски кидаешься? Нет, нету на них царя Петра Алексеича! Вот у кого порядок в армии был!
- Стой, погоди, Петр Силыч, так этот несчастный еще и офицер? Что, как из дворян? Тут уж, брат, я тебе ни в чем помочь не смогу. Боюсь, доигрался ты!
- Ты – мне, купцу Куприянову, угрожать вздумал? Да я тебя в бараний рог, да я тебя самого в каторгу!
-  Тришкин! Федул Федулыч! Поди к коляске господина Куприянова  и предоставь мне сей момент убиенного.
-  Скорее, самогубца, - поправил пристава купец. – Сам он под мои колеса кинулся, сам, слышишь?!
- «Под ноги моим лошадям!» - передразнил пьяного купца Фрол Савелович. – Послал бы я тебя, но опознать тело надо. А дома меня щи со свининой дожидаются, да бараний бок под соусом, да грибы…, - мечтательно проговорил пристав. – А тут ты со своей пьяной рожей! Тьфу! Ну, что там? – повернулся он на стук открывавшейся двери. – Может, жив, а?
- Нет, Фрол Савелыч, «капец» ему пришел! Отмучился, бедолага! – уверенно ответил Федул Федулович. – Я давно тут служу, разных мертвяков навидался. Этот, - он пнул ногой окровавленный труп, - не исклюючение. Пьян, как сапожник. Даже теперь ужас охватывает, как вспомню, что он на лошадей моих прет!

Пристав внимательно осматривал труп, обезображенный то ли копытами разгоряченных лошадей, то ли камнями мостовой, по которой тянули его лошади купца Куприянова.

-  Да, пьян был, стервец! Поди теперь, дознайся, кто да откуда…, - рассуждал сам с собой пристав. – Вы где его увидали, Петр Силыч?
-  Дак, это извозчик мой… Кричал, кричал ему, «прочь, мол, с дороги, лошади раздавят!», а он знай себе навстречу чешет! Тогда я заорал, а ему – хоть трава не расти…
-  Зовите сюда извозчика евойного! – приказал пристав.
-  Эй, Тришкин! Покличь извозчика господина Куприянова!
-  Слушаюсь! – Тришкина как ветром сдуло.

Через несколько минут в участок пришел извозчик, а с ним мамзели купца, которые жаловались, что очень холодно, и они вконец замерзли.

-   Ну, что ты видел, любезный? Только мне – не врать! Я вашего брата хорошо знаю! Где ты увидел этого несчастного?
-  А он… ваше благородие…, - начал, заикаясь, извозчик, - как раз от кондитерской госпожи Цаплиной … как раз оттедова и побег… Я это ему – кричать, а он, как бесноватый, прет навстречу лошадям… А лошадь – что? Животная скотина, что она понимать могет… Скорость набрала и… все… не остановится сразу… А этот, - он кивнул головой на растерзанное тело, лежащее на полу, - он же, ваше благородие, человеческой сущности… стало быть, понимать должон… А он – ничем ничего… А я тут ни при чем, ни при чем тут я…
-  Подожди молоть! – прервал его пристав. – Тише, барышни! И до вас очередь дойдет! Ты вот скажи мне, любезный, может, он из дома своего бежал?
 -  Нет, ваше благородие! Я его раньше там сроду не видал! Там живут офицеры, то есть, часто собираются между собой… дружатся, может. А этого я не знаю… только этот там впервые появился… Это моя улица, я туда часто людей вожу, но этого…, - извозчик вновь отрицательно покачал головой.
-  Если ты часто бываешь там, у тебя, должно быть, и знакомые есть на той улице? – не отступал пристав.
-  Да откудова у извозчика знакомые в таком богатом месте, ваше благородие?
-  Ну, не скажи, не скажи! А прислуга, например? Дворник или истопник, а?
-  А ить правда, ваше благородие! Есть дворник знакомый, Федором кличут. Он как раз в том доме служит, что рядом с кондитерской госпожи Цаплиной… Только что он ... разве он может знать, пошто этот - под лошадок моих кинулся? - И сам себе ответил: - Не знаю, потому не скажу вам ничего… А может, он и видел чего…
-  Тришкин! – окликнул пристав молодого помощника. – Мигом до дома, который  рядом с кондитерской госпожи Цаплиной! Найди мне Федора, что дворником служит! – и добавил сам себе: - Прощай, ужин! Не дожидайся меня, матушка моя, корми детей и - ложитесь. Мне нынче, видно, ночевать в участке, - сам себе проговорил пристав, повернувшись к окну, словно дрожайшая половина могла услышать его.
-  Господин Куприянов! Да проснись же ты! – теребил купца вставший из-за стола Фрол Савелович. – Просыпайся и вези своих мамзелей! Завтра мы тебя найдем, коль понадобишься! Поезжай с Богом!

Извозчик обрадовано семенил впереди качающегося купца, поддерживая его то с одной, то с другой стороны. Театральные барышни примолкли, видимо, усталость брала верх, и им тоже хотелось поскорее добраться до дома и лечь в теплые постели. Когда они подходили к своему экипажу, вернулся Тришкин, везя в санях ничего не понимающего дворника. Метель улеглась, но мороз крепчал, и снег под ногами громко скрипел. Барышни укрывались шарфиками, поглубже засовывали руки в муфточки и мечтали о чашке горячего чая…