Туда, где танцует солнце... глава 8

               
                ГЛАВА 8 БЕГИ НА СОЛНЦЕ! ЭПИЛОГ

          Куратово – небольшой  северный посёлок со  старыми, полуразвалившимися бараками. Раньше в них жили приезжающие на вахту нефтяники. Постепенно промысел  перемещался в другие места. Бараки восстанавливались, в них обживались постоянные жильцы, решившие остаться здесь навсегда. Чуть подальше от бараков строились новые, деревянные дома. Люди обустраивались, переселялись, рожали детей и вели размеренную тихую  жизнь.
          Иногда возникали вспышки. Как-то взбунтовавшиеся в посёлке женщины снесли винную будку на автобусной остановке, мимо которой мужчины не могли пройти спокойно, чтоб не пропустить пару стаканов креплёного кавказского вина. Бедный, перепуганный грузин-предприниматель, получивший немалую порцию смачных словесных «пилюль» и тычков от взбесившихся баб, исчез в неизвестном направлении, бросив свою будку с остатками вина, которое женщины и допили за восторжествовавшую справедливость. А мужики ещё долго сокрушались о недопитом вине и хлёстко, по - матерному, ругали взбалмошных фурий,  лишивших их этой маленькой радости.
        Жизнь в Куратово текла своим чередом, размеренно и предсказуемо, как северная река, несущая свои воды сквозь вечную мерзлоту. Но под этой кажущейся незыблемостью таились свои подводные течения, свои тихие бури, которые могли внезапно вырваться наружу. И эти вспышки, как вспышки северного сияния, хоть и были редки, но оставляли после себя долгий след в памяти жителей.
        Вот и сейчас, спустя годы после той винной истории, в воздухе повисло нечто похожее на предчувствие. Нефтяники давно разъехались, оставив после себя лишь призраки прошлого в виде обветшалых бараков, которые теперь стали домом для тех, кто выбрал Куратово своей судьбой. Новые дома, хоть и деревянные, но крепкие, с дымящимися трубами, свидетельствовали о том, что жизнь здесь продолжается, пуская корни в эту суровую, но родную землю. Дети, рожденные здесь, уже не знали, что такое вахтовый посёлок, для них это была просто их деревня, их мир.
        Но мир этот был не идеален. Иногда, когда запасы спиртного в единственном сельском магазине подходили к концу, или когда наступала очередная затяжная зима,  в мужской части населения начинала накапливаться невысказанная тоска. Она проявлялась в угрюмых взглядах, в резких словах, в затяжных посиделках у кого-нибудь из старожилов, где разговоры становились всё более нервными и бессвязными. Женщины, как всегда, чувствовали эти перемены первыми. Они видели, как их мужья становятся раздражительными, как в их глазах появляется тот самый, знакомый по детским воспоминаниям, блеск, предвещающий очередную "вспышку".
        Именно в Куратово Ия с Иваном Степановичем приехали из Ухты. Ию этот переезд устраивал ещё и тем, что подруга Вера жила в соседней Бурляевке, и они чаще могли бы видеться.
        Иван три года уговаривал Ию создать семью. Он влюбился в неё ещё в больнице, когда Ия лежала с воспалением лёгких. Работая водителем скорой помощи,он сам же и привёз её туда. Ия и думать об этом запрещала себе. Она не способна была открыться Ивану Степановичу, её сердце было занято только мыслями о детях.
        О сыновьях, Славе и Илье, так ничего и не было известно. Где они? Что с ними? Для неё это было самым важным. Она помнила их смех, их маленькие ручки, которые так крепко её обнимали, и эта память была одновременно и утешением, и невыносимой болью.
        Иван Степанович понимал, что никакие слова не смогут заполнить эту пустоту, но он был готов ждать, быть рядом, пока время не принесёт ответы, которые так мучительно искала Ия. Он видел, как эта неизвестность разъедает её изнутри, и надеялся, что их новая жизнь в Куратово, вдали от прежних забот, поможет ей обрести покой.
        В связи с поиском мальчиков он обращался во все государственные структуры, что были связаны с поиском людей, но шансы найти детей были призрачными.
        После долгих ожиданий Иван Степанович получил согласие Ии. О любви с её стороны не шло и речи. Она была холодна и безучастна к нему. Кроме благодарности за помощь в поисках детей Ия к Ивану Степановичу ничего не испытывала. Мужчину это в какой-то степени угнетало. Он всё чаще начинал искать утешение в кругу друзей, с которыми работал вместе на лесопилке. Нередко стал приходить домой пьяным, устраивал сцены ревности, упрекал Ию в холодности и равнодушии. А на утро просил прощение и давал обещания не пить.

        Был обычный день. Андрей в своей кроватке капризничал, по-своему чего-то требуя. Сибирский кот Барсик , отвлекая малыша, мастерски перемещаясь по периметру металлических прутьев детской кроватки, громко мурлыкал и подёргивал пушистым хвостом. Брат тянул к нему руки, улыбался и лопотал что-то невнятное, но очень даже понятное ему и Барсику.
        Шестилетняя Оля играла со своей любимой Тасей, тряпичной куклой, наполненной то ли сухой травой, то ли опилками. Она одевала её в лоскутки, оставшиеся от пошива маминого халата, и поучительно наказывала:               
       – В гостях у тёти Лиды веди себя хорошо, Тася, не капризничай и ничего не проси.
        В комнате пахло блинами и какао. Мама негромко разговаривала с соседкой, тётей Лидой, доброй и отзывчивой женщиной. Оля невольно услышала их разговор.
       – Ия, куда ты теперь пойдёшь? Кто приютит тебя с двумя-то детьми?
       – Не знаю, ничего не знаю! – услышала девочка взволнованный голос матери. – И так, Лида, больше не могу. Думала, после рождения сына Иван угомонится, пить перестанет, а он... Ведь я верила ему. Он во многом помогал мне. А теперь я боюсь каждого вечера, потому что он трезвым не бывает. Опять начнёт искать повод к чему-нибудь придраться. Вера предлагала пожить у них какое-то время, а там можно будет снова и в Ухту перебраться. Так  у неё своих детей трое. – Тяжело вздохнув, сказала Ия.
        – Это война, Ия, это война проклятая виновата. От неё нет лекарств. Вот и пьют наши мужики.
        Оля поняла, что мама с соседкой говорят об отце, которого она по-своему боготворила. Девочке он казался сильным и красивым. Оля услышала однажды, как отец, выпивавший в компании с соседскими мужиками, говорил, колотя себя в грудь: «Когда вы за мамкины юбки держались, а кто и в окопах отлёживался, я воевал! Самого генерала Белобородова сколько раз от смерти спасал! Под пули лез, чтобы прикрыть его!» Правду он говорил или придумывал? Оля не знала. Но она видела на теле отца глубокие шрамы, и потому была уверена в правоте отцовских слов и тайно гордилась им.
        – Опять, Тася, будем у тёти Лиды прятаться. – Крепко прижав куклу к себе, шептала Оля. – Опять папка пьяный придёт, на маму кричать станет.      
       – Оленька, пойдёшь с Вовкой играть? – спросила  Лида, протягивая девочке пальто с шапочкой.
       – Пойду, – быстро согласилась девочка. – Тасю  возьму с собой.
       – Ладно, Ий, если что, прибегай ко мне, – обувая галоши, сказала соседка.
       – Лида, угости ребятишек, – Ия протянула соседке тарелку с блинами. – Сметану возьми, – добавила мама.
       – Не надо, есть сметана, – забрав угощение, сказала Лида. – Айда, Оля. –        Набросив на девочку пальтишко, она попрощалась с подругой, и они с Олей вышли на улицу под мелко-моросящий дождь и сильный ветер. Лида жила в соседнем бараке, но Оля успела почувствовать холод и промозглость рано наступившей северной осени.

       Оля любила играть с Вовкой. И дома, и в детском саду она всегда чувствовала надёжную защиту со стороны друга. Чаще молчаливый, но временами по-взрослому рассудительный, Вовка всегда подчинялся подруге и выполнял все её просьбы. Их обоих это устраивало, и в ком-то ещё они не нуждались. Тихо играя в специально отвёденном углу, дети побывали и «в магазине», и «на работе». Они разрисовали все свободные страницы в незаконченных  тетрадях старшего брата Вовки,  Лёшки, за что и получили от него выговор. Но даже выговор не мог остановить их воображение – оно было сильнее любых запретов и правил. Оля и Вовка с удовольствием придумывали новые сюжеты для своих игр, превращая обычную комнату в волшебный мир, где можно было стать кем угодно и делать что угодно. Иногда они устраивали настоящие представления, где каждый играл свою роль, а зрителями становились игрушки и пустые коробки. В такие моменты казалось, что время останавливается, и весь мир принадлежит только им двоим. Лида иногда заглядывала в заветный уголок, улыбаясь и удивляясь тому, как дети умеют создавать целые вселенные из простых вещей. Эти игры были для Оли и Вовки не просто развлечением – они были способом понять друг друга и окружающий мир, научиться дружбе и взаимопомощи, а главное – чувствовать себя вместе по-настоящему счастливыми.

        До дому Лида провожала Олю, когда за окнами было уже совсем темно. Кое-где светили фонари своими мутными глазницами. Грязь прилипала к ботам. Девочка скользила, но надёжная рука женщины поддерживала её. Кое-как добрались до дому.
       – Ну, всё, Оля, дальше сама дойдёшь. – Сказала соседка, ещё немного постояв и взглядом проводив девочку до входа в барак.
        Открыв дверь, Оля с порога увидела маму, лежащую на полу, в разорванном и окровавленном халате, в том самом, с разноцветными бабочками, который мама сшила накануне. И если бы не этот халат, девочка подумала бы, что это лежит какая-то другая, вовсе не знакомая ей женщина, но только не мама.
        Андрейка тихо плакал в кроватке. Барсика рядом не было, и некому было успокоить ребёнка. За занавеской, обутый, не снявший с себя верхней одежды, разбросав руки в стороны и сильно храпя, спал пьяный отец. Оля укрыла брата одеялом, дала ему соску и, осторожно ступая по скрипучим половицам, подошла к матери. Проведя рукой по слипшимся от крови волосам, прошептала:
       – Мам, ма-ма, вставай, Андрейка плачет. –  Мать никак не отреагировала. – Мамочка, милая, мне страшно, вставай! – В голосе прозвучали надрывные нотки. Готовая разреветься в голос, Оля подняла голову матери. Она не узнавала её.  Всё лицо было в крови, чужим и отрешённым. – Ма-ма, встань, открой глаза. – И, уже не сдержав слёз, девочка впервые в жизни, совсем ещё короткой, плакала внутри себя, прикрывая рот ладошкой. Плакала навзрыд, тихо поскуливая, боясь разбудить пьяного отца.
        Ия, очнувшись, увидела перепуганную дочь. Она попыталась улыбнуться, но уголок губ дрогнул, и улыбка вышла кривой, полной боли и отчаяния. Она видела в глазах Оли не только страх, но и что-то новое, острое, обжигающее – ту самую ненависть, которая сейчас разрывала сердце девочки. Ия знала, что это за чувство. Оно было ей знакомо, как собственное дыхание, как пульсирующая боль в висках. Она сама испытывала его каждый раз, когда Иван поднимал на неё руку, когда его пьяный голос разносился по дому, разрушая хрупкий мир, который она так старательно пыталась создать для своих детей. Прижав кудрявую головку к груди, Ия тихо сказала:
        – Всё, Оленька, всё. Успокойся. Помоги мне лучше подняться.
        Кое-как, с большим усилием, Ия поднялась с пола и, опираясь на плечо дочери, подошла к рукомойнику.
        Оля смотрела на мать и не узнавала её. «Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!» – мелькали в голове страшные слова, рвущиеся из самого сердца. Появилась страшная боль, обида, страдание и, главное, ненависть к человеку, которого она ещё совсем недавно любила, и который позволил себе обидеть самого  для девочки дорого человека на свете – её маму!
        «Ненавижу!»  – так же думала Ия, глядя на своё изуродованное отражение в зеркале. Но её ненависть была другой. Она была усталой, измождённой, почти смиренной. Ненависть Оли же была чистой, нетронутой, как лезвие ножа, только что вынутого из ножен. И это пугало Ию больше всего. Она не хотела, чтобы её дети знали это чувство, чтобы оно отравляло их души, как отравило её собственную.
Смыв кровь, Ия сняла  всю одежду и бросила в короб для мусора. Переодевшись во всё  чистое, она принялась быстро собирать детские вещи и складывать их в маленький чемодан, освободив его от Олиных игрушек. Неожиданно женщина простонала, обхватив живот, и тихо стала спускаться по стене.
        – Мама, тебе больно? – присев рядом, спросила Оля.
        – Всё, малыш, всё… – шёпотом успокаивала Ия дочь. – Всё хорошо.   
        – Мам, мы уходим? – спросила девочка.
        – Да... да... Олюшка, одевайся.
        Ия достала из шкафа любимое платье дочери, которое та одевала только в гости да на праздничные утренники.
        – Надевай штанишки и кофточку, а я Андрейку собирать буду.
        – Мам, темно на улице, куда мы пойдем? К тёте Лиде? – не унималась девочка. – Так поздно мы никогда не уходили из дома.
        – Мы пойдём в Бурляевку, к Вере, – ответила мать.               
        Расстегнув пуговицы на планке платья, Ия освободила грудь и стала кормить малыша.
        – Мама, темно на улице, и автобусов нет, – шептала девочка.
        – Мы пешком пойдём, через лес, – покачивая сына, спокойно ответила Ия.
        – Пешком далеко, и в лесу страшно...
        Девочка в платок укутала свою куклу – Тасю.  Сунув ноги в резиновые ботики и надев пальто, Оля натянула на голову пушистую шапку и стала ждать, когда  брат поест, и они уже смогут пойти к тёте Вере.
        Боясь разбудить Ивана, Ия осторожно вытащила из-под него тёплый полушалок, достала байковое одеяло, завернула в него спящего Андрейку и        они пошли в сторону леса.

        Лес встретил путников резким запахом хвои. Дождя уже не было, и при слабом лунном свете, пробивавшемся сквозь рассеянные тучи, были едва заметны контуры проторенной дороги, по которой нужно было идти до Бурляевки. Главное, не пропустить поворота, переходящего в узкую тропку, ведущую прямо на посёлок. Чем дальше они заходили в лес, тем сильнее сгущалась слепая темнота. Луна не в силах была осветить путь из-за высоких сосен, и тропа становилась едва незаметной. Ия с сыном шла впереди. Оля не отставала от них. Она не могла дождаться, когда закончится лес, и они наконец-то выйдут на Бурляевку.
        Каждый шорох, каждый треск ветки под ногами казался зловещим предвестником чего-то неведомого. Воздух, пропитанный запахом влажной земли и прелых листьев, становился всё гуще. Оля крепче прижимала куклу, пытаясь унять дрожь, пробегавшую по телу. Она то и дело оглядывалась, но за спиной была лишь непроглядная стена деревьев, сливавшихся в единое чёрное пятно. Казалось, лес дышит, наблюдает за ними, затягивая всё глубже в свои объятия. Внезапно Ия остановилась.
        – Давай отдышимся, Олюшка, – хриплым голосом сказала мать. Оля тоже устала и ждала, когда же мама предложит немного передохнуть. Сев на чемодан и прижав к себе свёрток из платка, она обнаружила, что тот пуст. Сквозь моментально навернувшиеся слёзы девочка прокричала:
       – Тася, моя Тася, мама!  Я её потеряла! Она теперь заблудится в лесу, и ей одной будет очень страшно! 
       Не услышав слов утешения и, понимая, что говорить о возвращении нет смысла, Оля замолчала, а слёзы капали по её щёчкам тихо и незаметно. Немного отдохнув, путники пошли дальше. По дороге стали попадаться коряги, поваленные деревья. Идти становилось всё сложнее, потому что путь постоянно что-то преграждало. Два раза споткнувшись, девочка падала, но снова поднималась, по звуку шагов догоняла мать, не хныкала, не жаловалась, она понимала, что маме тоже тяжело.
       – Всё, дальше не пойдём, – остановившись, сказала Ия.
       – Мама, мы заблудились, как моя Тася? – тихо спросила дочь.
       – Нет, Оля, мы не заблудились. Просто я пока не знаю, куда идти дальше. Очень темно, и ничего не видно. Отдохнём до рассвета, а там  отправимся дальше, – с заметной усталостью ответила мать. Оля, почувствовав тревожные нотки в голосе матери,  подумала: «Заблудились! Точно заблудились! Но мне-то не страшно, я с мамой. Тасю жалко, она там одна в лесу».
       – Сиди здесь, малыш, смотри за братом, – осторожно переложив Андрейку Оле на руки, сказала Ия. – Я  сейчас приду.
        Мама была совсем близко. По хрусту веток девочка могла понять, где она, но ей всё равно было страшно оставаться среди мрачных, от ветра издававших жуткий скрип, деревьев и кустарников, возможно, скрывающих за собой страшных лесных чудищ. Где-то ухнул филин, охраняющий покой леса. Испуганные криком сторожа леса, мелкие зверушки вмиг разбегались в разные стороны, издавая своим побегом лёгкий шорох опавших листьев. Каждый шорох, каждый треск ветки отдавался в её маленьком сердце учащённым биением. Ей казалось, что тени деревьев оживают, принимая очертания неведомых существ, чьи глаза горят в полумраке. Воздух был пропитан запахом сырой земли и прелой листвы, смешивающимся с чем-то ещё, неуловимым и тревожным. Она зажмурилась, пытаясь представить себе мамино лицо, её тёплые руки, её ласковый голос, который мог бы развеять все страхи. Но даже в воображении образ мамы был окутан лёгкой дымкой, словно сама ночь пыталась скрыть её от девочки. Вдалеке послышался ещё один крик филина, более протяжный и печальный, и девочка невольно вздрогнула, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Она знала, что мама где-то рядом, но это не приносило утешения, лишь усиливало ощущение собственной хрупкости перед лицом этого огромного, таинственного леса.
        Совсем скоро Ия вышла, неся в охапке еловые ветки. Аккуратно разложив их у ствола огромного дерева, она сняла с себя пальто, постелила его на приготовленную из веток лежанку.
        – Пальто своё сними, оно послужит одеялом. – Тихо сказала мама. – Ложись, дочка. Андрейку положу рядом, обними его, чтоб ему было тепло. Только нпкинь мне на плечи платок, а то мне что-то холодно стало.
        Свернувшись калачиком на мягкой лежанке  из еловых веток и обняв брата, девочка быстро уснула крепким  сном. Мамино пальто для неё было мягкой периной, а лежанка из еловых веток стала для девочки тёплой колыбелью.
        Ия, прислушиваясь к ровному дыханию детей, придвинулась ближе. Холодный воздух пробирал сквозь тонкую ткань платка, но она не обращала на это внимания. Её взгляд был прикован к лицам спящих детей, освещенных тусклым светом пробивающихся сквозь густые кроны звёзд. Каждый их вздох казался ей драгоценным, хрупким сокровищем, которое она готова была оберегать от любых невзгод.
        Тишина леса окутывала их, нарушаемая лишь шелестом ветра в ветвях и отдаленным уханьем совы. Ия чувствовала, как усталость накатывает волнами, но сон не шёл. Сильно болел живот. В её сердце боролись тревога и нежность, страх перед будущим и безграничная любовь к детям.
        Оля проснулась от тихого пыхтения брата, который пытался высвободиться из её объятий. У него не получалось, и он начинал хныкать. Девочка подняла голову, посмотрела по сторонам. Сквозь обнажённые кроны деревьев пробивался едва заметный свет наступающего утра. Мамы рядом не было. «Где она? Куда ушла?» - подумала Оля.
       – Ма-ма, – тихо позвала девочка. Слабое эхо пробежалось по кустам и деревьям, пробуждая лес от ночного покоя. Девочка с тревогой в голосе крикнула громче: – Ма – ма! 
        Хруст веток со стороны поляны, которую Оля уже успела приметить, разглядывая окрестность, заставил её оглянуться. Она увидела маму. В одной руке она несла пучок какой-то травы, напоминающей пушистую морковную ботву, но уже пожелтевшую от осенней непогоды, а в другой... «О, Боже! Моя Тася! Моя любимая кукла! Она нашлась!» – внутри девочки бушевал восторг.
       – Мамочка! Где ты Тасю нашла? – спросила дочь.
       – Под кустом у дороги, по которой мы шли. Она поспала, и готова идти с нами  дальше, –  улыбаясь, ответила мама.
        Оля подбежала к ней, обняла, нежно поцеловала и сказала:
       – Спасибо за Тасю! Ты самая хорошая мама. Я тебя очень люблю!
"Мамочка, милая!" – промелькнуло в голове. Синяки на лице мамы выделялись ещё сильнее, особенно на подбородке и виске. Ей так жалко стало её, она прижалась к ней, поцеловала в висок и тихо прошептала: – Бедная моя, я люблю тебя ещё сильнее... А его я ненавижу!
        Ия взяла на руки не на шутку раскричавшегося сынишку. Мальчик проголодался за ночь и требовал своей законной порции молока.
        – На-на, маленький, кушай! – нежно прижав к теплой груди раскрасневшегося от крика сынишку, сказала Ия. Немного погодя она обратилась к дочери:               
        – Оля, я нарвала корешков дикой морковки. Вон там на поляне, за камнем есть родничок, помой их и  поешь, они очень вкусные.         
        Оля набросила пальто, ночью послужившее ей тёплым одеялом. Заправив под шапку слегка растрепавшиеся кудряшки, побежала к родничку. Посмотрев на мать, дочь увидела на её лице боль и муку.
        – Мама, тебе больно? – спросила она.
        – Нет, дочь. Я просто устала, – отведя взгляд в сторону, ответила мать.
       
        Тогда Ия не могла сказать дочери, ещё ничего не смыслящей в "женских проблемах", что она не спала всю ночь. Дождавшись, когда уснут дети, она вынуждена была уйти подальше в лес, чтобы не испугать их своими стонами. Боль была невыносимой. Там, в  темноте и сырости осеннего леса, она потеряла ребёнка, который должен был родиться через четыре месяца. Ия похоронила дитя под елью, завернув в свою сорочку, а потом горько оплакивала душу маленького ангела, не успевшего прийти в этот мир. Теперь Ия опасалась и за свою жизнь, постепенно теряя силы.
        Об этом Оля узнала через много лет.
       
        Помыв корешки и надкусив один, Оля почувствовала сладкий, слегка вяжущий вкус дикой морковки. Ей понравилось. Девочка аппетитно грызла остальные корешки и получала от этого удовольствие.
       – Малыш, на выпей, – Ия протянула Оле небольшую кружку.
       – Что это? Молоко? Откуда?! – удивленно спросила дочка. Она знала, что с собой поесть они ничего не брали.
       – Это Андрюшкино молочко. Пей, оно полезно, – настоятельно сказала Ия. Оля понюхала содержимое. Пригубив, определила, что на вкус оно чуть-чуть сладковатое,  но почему-то не такое белое, как обычное молоко, а мутновато - голубое. Маленькими глотками девочка пила материнское молоко. Ей не очень хотелось его пить, но чтобы не обидеть маму, она выпила всё.
       Сквозь кроны деревьев стали заметны первые лучи осеннего солнца.Постепенно лес озарялся в его нежно-тёплых лучах. Словно и не было вчера вечером ни дождя, ни пронизывающего до костей холодного ветра. От земли шёл слабый, едва заметный пар, что предвещало тёплый и солнечный день.
       – Мы сейчас пойдём? – спросила Оля. Она начала укутывать в платок  куклу.
       – Оля, я очень устала и не смогу идти дальше, – словно оправдываясь, сказала Ия. Указав рукой  на светло-розовый восход солнца, она сказала: – Там просыпается солнышко. Сейчас тебе придётся идти одной. Осталось пройти совсем немного. Главное, Оля, – беги на солнце. Выйдешь из леса, Бурляевку увидишь сразу. Перейдёшь дорогу и через поле беги до посёлка. Дом Гребневых ты знаешь. Приведёшь Веру сюда. Мы с Андрейкой вас будем ждать здесь. Только поторопись, Оленька.
       – Мам, а если я заблужусь? – с плаксивыми нотками в голосе спросила дочь. – Мне же страшно одной идти.
       – А ты Тасю возьми с собой, и поговорить будет с кем. Беги, дочка, беги скорее! Не забудь – беги на солнце!
        У Оли что-то сжалось внутри: то ли из-за страха, что придётся идти одной через лес, то ли от дурного предчувствия. Она же видела на лице мамы несвойственную для неё бледность и тёмные круги под глазами. Прижавшись к ней, с дрожью в голосе  девочка прошептала:
       – Я пойду, мамочка, пойду, я приведу тётю Веру, обязательно, только ты дождись! – Не сумев, как она ни пыталась, сдержать своей взволнованности, сквозь слёзы крикнула: – Ты только не умирай, мамочка, дождись нас! Ладно, ма-ма?
        «Беги на солнце!» – эхом отдавались в голове мамины слова. Оля глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в коленях. Выбора не было. Мама и Андрейка будут ждать.
        Сорвавшись с места, Оля побежала, но вернулась, Тасю  забыла и, больше не останавливаясь, быстро устремилась через поляну в лес, навстречу восходящему солнцу.
        Каждый куст, каждая тень казались ей живыми, готовыми схватить её. Ветки хлестали по лицу, ноги спотыкались о корни, но Оля не останавливалась. Она бежала, повторяя про себя: «На солнце, на солнце, на солнце». Образ мамы, её бледное лицо и тёмные круги под глазами, стоял перед её внутренним взором, подгоняя её вперёд. Она должна была успеть. Она должна была привести тётю Веру.
        Девочка  ничего не замечала на своём пути: ни коряг, ни веток, цепляющихся за пальто и шапку, ни ям, предательски прикрытых жухлой листвой. Она спотыкалась, падала, снова поднималась, бежала, изредка поднимая к небу глаза, боясь потерять солнечные лучи.
        – Смотри, Тасенька, на солнышко. Мы бежим, а солнышко танцует. Значит, всё хорошо будет! Мама не  умрёт! Мы успеем! – запыхавшись от бега, дрожащим голосом говорила девочка  кукле. – Мы успеем!               
        Оля стремилась вперёд, не чувствуя боли от веток, безжалостно бьющих по лицу. Она бежала к танцующему солнцу, прося его согреть маму, пока её, Оли, нет рядом. Просила Бога, самого доброго и справедливого, не забирать  к себе самого дорогого для неё человека. Она плакала и тихо стонала. Она боялась не успеть. Но ей надо успеть и позвать на помощь, спасти маму, чтобы ей было кого любить всегда, чтобы не остаться одной, потому что ближе и роднее у неё уже никого и никогда не будет.
        – Тася, девочка моя, мы почти пришли, видишь, лес кончился!? – прижав куклу, ласково сказала Оля.
        Девочка остановилась, чтобы хоть немного перевести дыхание. Она не знала, сколько времени бежала, потому что пока не разбиралась  во времени, но знала точно, что Гребневы рядом, и они помогут.
        Выйдя из леса, Оля посмотрела по сторонам. Дорога была рядом. Она перебежала на другую сторону дороги. Сбежав с небольшого склона вниз, по вспаханному полю помчалась к знакомому ей посёлку.
        – Тасенька, потерпи, милая, осталось ещё немного! – шептала Оля, стараясь показать свое превосходство и авторитет перед слабым и уставшим существом.
        Вот и поле осталось позади. В ботах набилось столько, что ногам стало больно и тяжело бежать. Оля остановилась ненадолго и, подпрыгивая то на одной, то на другой ножке, выскребла слипшуюся в обуви  мокрую землю и побежала дальше, к дому Гребневых, который находился на самой крайней  улице.
        Обежав дом вокруг, Оля с трудом открыла высокую калитку. По выложенной красным кирпичом дорожке добралась до крыльца. Она стала стучать в запертую дверь и громко кричать:
       – Тётя Вера, тётя Вера! Откройте! Там мама, в лесу, она умирает, помогите! Тётя Вера-а-а!
        Дверь открыла перепуганная Вера. Сначала не понявшая, что происходит, но быстро сообразившая, что её подруга в беде, Вера на ощупь нашла висевшую в сенях фуфайку. Натянула на босу ногу холодные кирзовые сапоги и пустилась бежать за Олей, которая уже мчалась снова в лес, где помощи ждали  мать с братом.
        С трудом догнав девочку, Вера  кое-как дозналась о случившемся, и в распахнутой фуфайке, в тяжёлых сапогах она  вместе с Олей устремилась к лесу.
       – Оля! Оленька! Да стой же ты, шальная! Мне ж не угнаться за тобой! – крикнула женщина. Остановившись, чтобы немного перевести дыхание, она медленно опустилась на землю. Оля вернулась, на корточках присела рядом с ней, через короткое время спросила:
       – Ну что, отдышалась? Айда дальше!
       Совсем близко был слышен рокот мотора. Василий, муж Веры, мчался на мотоцикле по мокрому от дождя полю. Пустая люлька, натыкаясь на не раздробленные комья вспаханной земли, подпрыгивала, то опуская колесо, то задирая его кверху. Догнав женщину с девочкой, командным голосом мужчина крикнул:
       – Садись в люльку, Вера! На, платок набрось, а то раскрылесила лохмы во все стороны, точно ведьма! А ты, Сусанина, – обратился он к девочке, – садись на руль, будешь дорогу показывать!
       До леса добрались быстро.
       – Стойте! Дальше надо идти пешком. Мама с Андрюшкой там, в лесу! – Оля рукой указала вглубь леса, но тут же  растерялась, правильно ли она показывала, куда надо идти. Она заплакала, выговаривая сквозь слёзы: – Из леса до вас я бежала на солнце, а сейчас не знаю, где искать маму! Солнце убежало.
       – А-а-а? Ну, понятно, – произнёс Василий. – Утри слёзы. Найдём мы твою мамку.
       И снова кусты, снова коряги, сучья деревьев. Василий шёл уверенно, словно ни один  раз проходил этот путь. Вера, тяжело дыша, шла за ним, стараясь не отставать.
       – Вот, вот эта поляна, вон родничок! – радостно крикнула девочка. – Там мама! - показав в сторону большого дерева и облегченно вздохнув, что наконец-то они дошли, уже спокойно сказала Оля.
       Все подбежали к лежащей на еловых ветках женщине с ребёнком. Мальчик тихо плакал. Ия лежала, укрытая по пояс пальто. Лицо было бледным. Она не сделала ни одного движения. А ведь не отреагировать на зычный голос дочери было просто невозможно
       – Мама! Мама! Мы пришли! – вновь крикнула девочка.
       – Не шуми, Оля. Андрюшку перепугаешь. Видишь, глядя на тебя, он ещё громче расплакался. Я просто немного вздремнула, - открыв глаза и подняв голову, утешила дочку Ия.
       – Ия, как ты, что с тобой? – спросила Вера, склонившись над подругой. Мама что-то сказала ей шёпотом, после чего Вера резко поднялась, подозвала мужа и сказала: – Василий, бери её на руки, только осторожно. Пальто не снимай, подверни его под неё.
       Мужчина осторожно поднял Ию на руки и с улыбкой сказал:
       – Вот так! Ну-ка, милая, обними меня за шею покрепче пока Верка разрешает.
       Василий  нёс Ию осторожно, чувствуя  каждую ветку, каждый бугорок.
       – Пушинка, прямо… Веру мою и в четыре руки не поднимешь, –  продолжал шутить он. – Потерпи, потерпи. Что же он с тобой сделал!? Убил бы сволочугу! – в сердцах произнес мужчина. – Ничего, милая, доберёмся до районки, отремонтируют тебя там, и будешь снова бегать как молодая оленица.
       Вера несла Андрюшку. Оля спотыкалась и злилась на себя, что такая неуклюжая. Она что-то бурчала себе под нос, но старалась не отставать от взрослых.
       Ию с малышом  усадили в люльку мотоцикла, укрыв фуфайкой и брезентовым пологом. Трудно было ехать через поле. Вере приходилось подталкивать мотоцикл. Главное, добраться до дороги, а там можно будет и скорость прибавить, чтоб быстрее добраться до районной больницы.
       
       Подъехали прямо к приёмному отделению. На крыльце стоял мужчина и курил. Это главврач районной больницы. Сегодня, в субботу он как раз заступил на суточное дежурство.
       – Геннадий Семенович, давай быстро носилки! – крикнула Вера, с трудом слезая с мотоцикла.
       Доктор забежал в отделение, через несколько минут вышел, вынося носилки. Он подошёл, посмотрел на сидевшую в люльке мотоцикла Ию, спросил:
       – Что с ней? – Вера что-то тихо сказала Геннадию Семёновичу, видимо, чтоб  Оля не могла их слышать. – Так, мужик! – обратился он к Василию, – помоги-ка донести больную до операционной. Только набрось халат сверху.
       Оля, взглядом проводив мать, повернулась к Вере и спросила:
       – Тётя Вера, мама поправится? – В глазах девочки всё ещё стояли слёзы.
       – Ну конечно, Оленька, поправится. – Гладя девочку по голове, тихо сказала Вера. – Врачи маму подлечат, и она снова придёт домой. А пока с Андрюшкой поживёте у нас. Помогать мне будешь по хозяйству. У меня ведь нет девочки, на время заменишь мне дочку.
       – Тётя Вера, я так хочу спать. Меня ноги совсем не хотят держать, – сказала Оля, прислонившись к мотоциклу.
       – Поспи, девонька, скоро будем дома, Василия только дождёмся, – сказала женщина, усадив Олю удобнее в люльке.
       Оля, подставив лицо тёплому солнышку, улыбалась. Глаза слипались. Она едва слышала грохот проезжающей мимо телеги и голоса, слабым и протяжным гулом удаляющиеся куда-то вдаль. Она засыпала, утопая в лёгкой и тёплой неге нахлынувшего сна. Лёгкий ветерок, словно мягкой бархоткой прошёлся по её обласканному солнечными лучами личику, слегка потревожил выбившиеся из-под шапки завитки волос и унёс с собой последние, слабо витающие и постепенно исчезающие звуки всего происходящего. Оля спала. Ей было тепло и спокойно. Снилась мамина улыбка, и снилось танцующее солнце.
        Сон уносил её всё дальше, в мир, где не было ни забот, ни тревог. Там, в этом безмятежном царстве, время текло иначе, замедляясь до неузнаваемости, позволяя каждому мгновению раскрыться во всей своей полноте. Мамина улыбка, такая родная и ласковая, освещала всё вокруг, словно маяк в туманном море, даря ощущение незыблемой безопасности. А танцующее солнце, переливаясь всеми оттенками золота и меди, рисовало на небе причудливые узоры, которые Оля могла разглядеть даже сквозь сомкнутые веки.

        Ию выписали из больницы через восемь дней. Вася собирался ехать за ней, и Оле очень хотелось скорее увидеть маму, прижаться к ней и сказать, как она без неё скучала. Девочка набросила пальто, обулась, выбежала из дома, запрыгнула в люльку и спряталась под брезентовым пологом. Боясь быть обнаруженной, Оля сидела едва дыша. Тут она услышала, что кто-то подошёл. Потом тишина. Мотоцикл затрясло. Олю похлопали по пологу, и девочка услышала добрый голос дяди Васи:
        – Не прячься, я тебя и без конспирации взял бы с собой.
        Выбравшись из своего укрытия, Оля внимательно посмотрела на мужчину, чтоб убедиться, что Василий не шутит и, увидев лукавый взгляд, она успокоилась. Усевшись удобней, довольная, что у неё всё получилось, махнув ручкой, Оля крикнула:
        – Поехали, дядя Вася. Мама уже заждалась!
        До больницы ехали с ветерком. Оля пыталась что-то напевать, но от ветра звуки срывались, у неё ничего не получалось, и оставшуюся дорогу она ехала молча, глядя по сторонам.

        Оля издали увидела около больницы отца, который тоже, наверное, решил встретить Ию. Он нервно курил "беломорину", вдавив голову в плечи, будто зяб от холода. Увидев девочку, отец подошёл к ней. Присев на корточки, спросил:
       – Оленька, дочка, как ты? Как Андрюшка? А я вот тоже за мамой приехал. Машина там, за углом, – указав в конец здания больницы, – продолжил  отец. – Тётя Лида дома прибралась, пельмени приготовила. Ты же любишь пельмени? – он снова спросил Олю. Не услышав от дочери ни единого слова и надеясь хоть как-то растормошить девочку, отец вернулся к разговору: – Вовка про тебя спрашивает. Ждёт, когда придёшь. – Глядя на отца, Оля молчала. – Чего ты, а? Оля!
        Оля в упор глядела на него. Она не хотела видеть этого человека, не хотела слышать его голоса. Девочка вдруг прокричала:
        – Я тебя ненавижу! Уйди!
       Отец замер, словно поражённый громом. Его лицо, до этого момента тронутое тревогой и болью, вдруг стало пустым, как выжженная земля. Он медленно выпрямился, не отрывая взгляда от дочери. Но в этом взгляде уже не было ни прежней заботы, ни даже той нервной суеты, что выдавала его волнение. Только глухая растерянность. Он не ударил, не крикнул в ответ, не попытался оправдаться. Просто стоял, как чужой, как призрак из прошлого, которого Оля вдруг вытолкнула из настоящего.
        Воздух вокруг них сгустился, стал тяжёлым, пропитанным невысказанными словами и обидами. Оля чувствовала, как дрожат её колени. Но злость, эта внезапная, обжигающая злость, держала её на ногах. Она видела, как отец, словно спохватившись, сделал шаг назад, потом ещё один. Его рука, еще недавно сжимавшая окурок, теперь безвольно повисла вдоль тела. Он не смотрел на девочку больше так, как смотрел раньше, когда она была его маленькой Оленькой. Теперь в его глазах читалось что-то другое – понимание, что пропасть между ними стала непреодолимой.
        Он не сказал больше ни слова. Просто развернулся и медленно пошёл прочь. Оля смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в серой дымке больничного двора. Она осталась одна, с гулким эхом своих слов, с ощущением пустоты, которая теперь зияла там, где раньше был отец. И в этой пустоте, странным образом, было больше покоя, чем в его присутствии.
       
        Олю спас скрип открывшейся двери приёмного отделения. Она увидела маму. Та осторожно спускалась по лестнице, держась за перила. Увидев дочь, Ия улыбнулась своей доброй и печальной улыбкой. Девочка  побежала навстречу, забыв про отца, про разговор с ним. Она прижалась к матери и, не сдерживая радости, лепетала что-то ласковое. Она никого не хотела подпускать к ней. Она чувствовала в себе такую силу, что никакие преграды не смогли бы сдвинуть её с места.
        Мама обняла её крепко, её руки были тёплыми и знакомыми, как всегда. В этом объятии Оля чувствовала себя в безопасности, словно весь мир вокруг перестал существовать. Она уткнулась носом в мягкую ткань маминого пальто, вдыхая родной запах, который всегда успокаивал её. Казалось, что время остановилось, и только этот момент, этот тихий, нежный момент объятий, имел значение.
       – Ну? Долго мы будем так стоять? Дай-ка мне поцеловать моего маленького спасителя, отважного и смелого человечка! – Ия погладила дочь по голове. Присев перед ней, посмотрела на неё с такой благодарностью, что Оле уже ничего не было страшно. Она была уверена, что защищена, и что мама всегда будет рядом. Оля, поцеловав мать, почувствовала соленый привкус на губах.
       – Мама, ты плачешь? Почему? Не надо, ведь всё хорошо! – сказала она, ещё крепче прижавшись к матери.
       – Я плачу от радости, Олюшка. Ведь у меня такая замечательная дочь. Я уверена, что с тобой мне ничто не грозит. Ия взяла дочь за руку, и они пошли к ожидавшему их возле мотоцикла Василию. Отец стоял, глядя на их счастливые лица, хотел что-то спросить или сказать, но поняв, что его не желают видеть и слышать, ушёл.
               
        Отца, вернее отчима (об этом факте Ольга узнала позже), Оля больше не видела. Ия не смогла простить его, и он уехал из посёлка. Про него долго ничего не было слышно. Кто-то видел его в Тюмени. После развода с Ией, он больше не смог создать новой семьи. Потихоньку спивался, а вскоре умер от рака лёгких.
        Мамы тоже не стало. Она умерла  так же тихо, как и жила, не мучая ни себя, ни близких. Ольга до сих пор не может простить себе, что не смогла проводить Ию в последний путь, так как жила очень далеко, и сообщение о её смерти пришло слишком поздно. Брат Андрей хоронил Ию один.
        "Беги на солнце!" – снова Ольга вспомнились слова мамы.  «Почему на солнце?» – думала она. И тут, перед глазами словно наяву промчался ещё один день, хороший, весенний и тёплый, не предвещающий ничего плохого.
               
        Это было на Пасху. Ия с детьми приехали в Бурляевку к Вере. Надо было успеть испечь пироги, куличи. Печь потрескивала поленьями, издавая едва слышимый звук печной тяги. Тепло. Тесто  распирало огромную эмалированную кастрюлю. В четыре руки всё быстро было раскатано, разложено по формам и противням, начинено разными вкусностями. И вот уже совсем скоро в избе стоял такой аромат от пирогов, куличей и сдобных булочек, что удержаться от соблазна  было невозможно. Так и хотелось отщипнуть чего-нибудь вкусненького!
        Оля с мамой вышли на крыльцо. После ароматных запахов не сразу определишь вкус свежего воздуха. Ия стояла, направив лицо к тёплому весеннему солнцу, щурилась и улыбалась.
       – Хорошо! Правда, малыш? – спросила она. И вдруг, указывая в сторону льющегося света, радостно прокричала, – смотри, Оля! Смотри на солнце! Оно танцует!
        Оля, прикрыв козырьком ладошек глаза, щурясь и уклоняясь от яркого света, смотрела на небо. Да, действительно, ей казалось, или на самом деле, она видела, что солнце двигалось из стороны в сторону, и от этого было видно подобие слабой улыбки на солнечном диске. Они с мамой долго смотрели на это чудо природы, им было хорошо и тепло от солнечного света, согревающего их души.

         Ольга посмотрела на часы. Было три. «Что-то Ульяна задерживается», – подумала она. Но вдруг услышала звук открывающейся ключом двери. Уля зашла как всегда с улыбкой.
       – Привет, мам!
       – Привет! Как успехи? – спросила Ольга и вспомнила, что не удосужилась даже приготовить обед. – Давай пожарим картошку, – в своё оправдание предложила Ольга.
       – Мам, для меня разницы нет. У тебя всё вкусно, – ответила Ульяна, переодеваясь в  халат.

        Обедали молча. Уля чувствовала настроение матери каждым нервом. Мама казалась задумчивой, немного грустной и невнимательной. Девочка поняла, что бесполезно о чём-то говорить и не стала отвлекать мать от её мыслей. Сделав уроки, Ульяна немного почитала, потом посмотрела телевизор. Перед тем как лечь спать, она подошла к Ольге, поцеловала и попросила:
       – Мамуль, ты так давно не пела мне свою колыбельную песню. Спой, пожалуйста.
       Ольга отвлеклась от своих мыслей, услышав просьбу дочери, улыбнулась грустной улыбкой.
       – Ладно, спою, ложись, – слегка взъерошив волосы и поцеловав дочь, сказала Ольга.
       Забравшись под одеяло, Ульяна с благодарностью посмотрела на маму. Тихим и чистым голосом Ольга запела колыбельную, которую когда-то, очень давно, ей пела Ия.

Ночь наступила, месяц взошёл,
Добрый волшебник снова пришёл.
Этот волшебник - сладкий твой сон,
Только ночами является он,
Только ночами является он.

Ждёт одеяло, подушка мягка,
Ляг на неё ты головкой слегка.
Сон уведёт тебя в дальние дали,
Там, где нет слёз, нет обид, нет печали,
Там, где нет слёз, нет обид, нет печали.

Добрые феи тебе помогают,
Эльфы на дудочках тихо играют.
Солнце смеётся, лучами мерцает,
Тёмную тропку в лесу освещает,
Тёмную тропку в лесу освещает.

Спи, мой цветочек, глазки закрой.
Добрый волшебник пришёл за тобой .
Тихая песня звучит, не смолкая,
Спи, моя доченька, спи дорогая,
Спи, моя доченька, спи дорогая.

        Ольга пела, постепенно понижая голос до слабых звуков. Мысли уходили куда-то. Глаза закрывались. И совсем скоро в комнате стало тихо. Воцарился покой, и только будильник, отсчитывая часы, минуты и секунды, не торопил прихода утра, чтоб не потревожить своим пронзительным звуком сладкий сон хозяек.

                ЭПИЛОГ

        Накануне Светлой пасхи нужно было испечь пироги, булочки, печенье.  Сегодня будет полон дом гостей. Приехали старшие братья, Слава и Илья, вместе со своими семьями. Они остановились у младшего брата – Андрея. Дом у него большой, вместительный. До обеда они пойдут на могилу к матери. Через столько лет наконец-то состоится эта долгожданная встреча. Жалко, что Ии нет уже в живых. Как бы она порадовалась, что все собрались вместе. Смогла-таки Оля объединить и собрать всех детей Ии и Магомеда.

       – Уля, быстрее, быстрее беги сюда, – крикнула Ольга дочери через балконную дверь.
       Ульянка вышла на балкон, потирая сонные глаза и недовольно бормоча:
       – Мам, ну, ты чё ни свет ни заря...
       – Да смотри же, на солнце смотри, оно танцует. Такое бывает раз в год, и не всякий сможет увидеть такое чудо! – радостно говорила Ольга. – Я всего один раз в жизни видела это с мамой, очень-очень давно.
       – Ну, надо же, мам, оно и вправду танцует! – глядя на яркий свет, восторженно произнесла девочка.
        Они стояли и любовались этим чудом природы.
       – Мам, а желание загадать можно? – поинтересовалась Ульяна.
       – Не знаю, загадай на всякий случай, вдруг сбудется, и я загадаю!
        Около одиннадцати часов за Ольгой подъехали братья. На кладбище было много народу. Каждому хотелось навестить родных. Слава и Илья обошли могилу кругом и на обратной стороне памятника увидели строки, которые Ольга посвятила Ие:

Скромная, тихая, добрая Июшка,
В омут обманный мечты окунувшая.
Трепетно-нежной плакучею ивушкой
гибкие ветви к воде опустившая.

С веточки, словно листочек, упавшая,
Загнана в путы тенётой незримою.
Тонкую нить к близким всем потерявшая,
В жизненном вихре ветрами гонимая.

Боль и предательство в жизни познавшая,
Сизой голубкою в небо взлетевшая,
К Богу взывала, птенцов потерявшая,
Но не услышана боль безутешная.

Горькая доля слезами не смоется...
В сердце надежда прощения теплится.
Лишь через годы вся правда  откроется,
Только нет Июшки – нежного деревца.

Тонкие ветви от ветра колышутся,
К омуту тёмному путь затеряется.
В новых листочках, плакучая ивушка,
Веточка жизни твоей продолжается.
 
        У могилы Ии все стояли молча. Каждый, наверное, думал о своём. Ольга почему-то была уверена, что братья поняли, что вины матери перед ними нет.