Дедушкин паспорт. 7 часть. Война скоро...

Мария нервничала: никогда еще Леонид не приходил позже назначенного времени. Напротив, он старался прийти пораньше, и пока она одевалась, перекидывался несколькими словами с горничной Ульяной,  вспоминая родные места и общих знакомых.

Девушка подошла к окну. На улице сильно мело. Редкие прохожие почти бегом прошмыгивали мимо дома, кутаясь в высокие воротники и теплые шали. Окно, у которого стояла Мария, затянуло нарядным узором, и юная особа водила тонким пальчиком, повторяя линии, штрихи на красивых еловых лапах, нарисованных неведомым художником, посланным самой зимой.

 Мимо проносились извозчики на покрытых попонами лошадях: всем нынче было холодно. В комнате, где молоденькая графиня ожидала своего возлюбленного, было тепло, приятно пахло донником и душицей (выдумка Ульяны). Все располагало к хорошему настроению, но Мария нервничала. Часы давно пробили семь раз, а Леонида не было. Вдруг что-то больно кольнуло в сердце. Девушка от неожиданности вскрикнула и присела на подлокотник стоящего рядом кресла.

-   Барышня, что с вами? – обеспокоенная не меньше хозяйки  отсутствием Леонида Ивановича, подбежала горничная.
-  Я не знаю, Уля! Вдруг так сильно кольнуло вот сюда, - Мария прижала руку к груди и глянула на часы. – Четверть восьмого, а его все нет. Наверное, случилось что-то недоброе, как ты думаешь?
-  Может, Леонида Ивановича в полк вызвали? – неуверенно произнесла горничная. – А я сейчас за доктором сбегаю, мало ли что с вами…
-   Нет, нет, не нужно никуда бежать. Отпустило уже. А то – как будто дышать стало нечем… Что бы это могло быть? Ты только брату не говори ничего, а то заставит лечиться, и свадьбу придется отложить.
-  Не стану я ничего ему рассказывать, только не заболейте всерьез, барышня! – сказала вслух, а про себя подумала: «А вот Фаине обязательно расскажу, хоть и не проси вовсе».
 
Часы пробили восемь раз, и Мария поняла, что Леонида больше ждать не стоит. Она попыталась читать, но взгляд остановился на одной строчке и замер. Ей почему-то вспомнилось лето, беспечные прогулки в лес, шутливые разговоры с братьями Анненковыми.

«Маша, а ты веришь в предсказания?» - спросил ее как-то младший из братьев… О чем он тогда говорил? Она вспомнила! Какая-то цыганка предсказала Леониду раннюю смерть от шальной пули, полученной, кажется, на войне… Нет, она не могла вспомнить наверняка. Изо всех сил напрягала Мария память, но ничего не приходило в голову.  Девушка закрыла глаза, и прямо перед собой увидела доброе обеспокоенное лицо своей няни. Она что-то говорила своей любимице, но юная графиня видела только прыгающие губы Фаины, словно та старалась сдержать готовые брызнуть из глаз слезы.

- Приехали, приехали, барышня! – вбежала с радостным криком Ульяна, отогнав прочь видение. – Вон, посмотрите, тройка перед нашим домом стала!
-  Приехал? Вот я ему сейчас задам! – встала с кресла Мария и подошла к зеркалу.

В дверь позвонили, и Ульяна побежала открывать. Мария решила выдержать паузу и подольше не появляться в гостиной. Она услышала мужской голос, но говорил, явно, не Леонид. Открыв дверь, хозяйка вышла в гостиную. У высоких резных дверей стояли друзья поручика. С ротмистром Растопчиным она была хорошо знакома. Он даже бывал с Леонидом в этом доме.

- Здравствуйте, господа! – приветливо обратилась к ним девушка. – Что же вы стоите в дверях? Проходите, пожалуйста, и присаживайтесь! Вы, верно, пришли по просьбе Леонида Ивановича, чтоб извиниться?
-  Позвольте представить вам, Мари, этих господ, - начал было ротмистр, но Мария его перебила:
- Не стоит, Александр! Я так часто слышала о друзьях от Лени, что сама могу вас всех узнать. Попробуем? – весело спрашивала Мария, ожидая появления жениха, который должен был прийти с покаянием, но он не появлялся. – Вы, верно, Петр Сушков? Я права, поручик? – повернулась она к стоящему у самой двери красивому офицеру с закрученными черными усами. – Это же вы замечательно поете?
-  Благодарю вас, графиня, - наклонил голову тот. – Это я Петр Сушков.
-  А вас Алешей зовут? – обратилась Мария к стоящему с опущенной головой Макарову. – Вас очень любит Леонид Иванович, милый корнет!
-  Нет, господа, я этого больше не выдержу! – воскликнул Макаров и выбежал из комнаты.
-  Что это с ним, господа? Чем вы обидели мальчика? Ну, право же, довольно ребячиться, ротмистр! Где вы держите Леонида? Он прощен, прощен, господа! Зовите же его сюда! 
-  Простите нас, Мари, но мы принесли нерадостную весть, - ротмистр всегда утверждал, что больную ветку надо отсекать сразу. – Но поручик не придет к вам больше.
-  Он настолько напуган? – засмеялась девушка. – Вот уж не думала, что ваш друг такой трусишка, что своей невесты боится! – она встала и подошла к двери. -  Ну, где же вы, Леонид? Выходите! – и громко засмеялась лихорадочным смехом.
-  Присядьте, Мари, и прислушайтесь к моим словам, - ротмистр положил руку на плечо девушки.

 Смех сразу оборвался, словно Растопчин выключил его. Мария услышала вдруг женский плач: это, уткнувшись лицом в руки, плакала Ульяна, которой корнет уже рассказал о случившемся.
 
-  Леонид не придет больше сюда… никогда, - повторил ротмистр.
-  О чем это вы, князь? – не понимала Мария. – У нас через две недели свадьба, если вы не забыли…, - она вдруг резко подняла голову. – Что вы только что сказали?
-  Поручик Леонид Анненков застрелен сегодня вечером в собственной квартире, - проговорил Растопчин и тихо добавил, - на глазах своих лучших друзей, которые не успели помочь ему…

Мария выпрямилась. Офицеры очень боялись, что юная графиня станет рыдать, а они не смогут ее успокоить, но она не плакала. Видно было, что смысл сказанного дошел до ее сознания. В комнате повисло тяжелое молчание.

- Прошу вас садиться, господа! – холодный металл зазвучал в голосе Мари. – Кто из вас расскажет мне все по порядку?

Перед офицерами Семеновского полка, которым так гордился поручик Анненков, сидела не наивная восторженная барышня, которую они видели минуту назад. Перед ними сидела гордая, надменная графиня, капитал которой исчислялся шестизначными цифрами. Это была не робкая девушка, во всем полагающаяся на брата, а хозяйка прекрасного дома с многочисленной прислугой, немалого капитала в банковских вкладах, наследница земель и завода в Курской губернии.

   Изумленные, смотрели офицеры на лицо Марии. Оно стало холодным и жестким, словно его только что высекли из камня.

-   Итак, я вас слушаю, господа!

Сушков рассказал графине обо всем.

-  Как видите, Мари, Леонид прикрыл меня своим телом. Это меня, безоружного, должен был застрелить мерзавец Петлицын, завистливый, гнусный, надоедливый, как овода в жаркую безветренную погоду. А Леня не позволил ему сделать это. Я всегда буду чувствовать свою вину перед вами, графиня, перед памятью друга… Простите меня, ради Бога! – он отошел к окну и стал молча смотреть, как падает большими хлопьями снег, застилая мостовую, прикрывая парапеты набережной, крыши соседних домов…
- Нет, Петр Михайлович, вы ни в чем не виноваты, - грустно улыбнулась Мария, увидев перед собой лицо любимого. – Таков был Леонид: он за каждого из вас готов был отдать свою жизнь и доказал это. Когда погребение? – повернулась она к ротмистру. Голос ее вновь стал деловым, холодным.
- Не беспокойтесь, Мария Давидовна! Все будет сделано, и похороны будут достойными.
- Я не о том! – прервала его графиня. -  Хоронить Леонида буду я. Это решено. Если вы забыли, я напомню вам, господа, что через две недели он стал бы мне мужем. Дело в другом. Где находится его тело? И когда я смогу забрать его?
-  Видите ли, Мари, хорошо, что вы мне напомнили. Вот, возьмите! Поручик перед смертью просил меня передать вам эти кольца, - он протянул  Марии две коробочки, в которых на белом шелке лежали обручальные кольца, сделанные для свадьбы на заказ.

Прижав их к груди, Мария притихла. В ней опять проснулась юная барышня, с восторгом ожидавшая собственную свадьбу, барышня, ставшая час назад вдовой. Никто и никогда не заменит ей Леонида, которого просто так, случайно, застрелил тот несчастный…

-  Кстати, господа, а куда подевался этот… как, бишь, его?
-  Петлицын, - подсказал корнет.

Мария не заметила, когда он присоединился к товарищам.

-  Сбежал, мерзавец! Но от Бога все равно далеко не убежит! Схлестнутся скоро наши дорожки, и смерть покажется ему раем! – почти в один голос отозвались офицеры.   
-  Где тело Леонида? – повторила Мария, не узнав собственного голоса: он стал хриплым, каким-то надтреснутым.
-  Простите, Мари! Мы ведь не думали… Молоденькая девушка… А тут – похороны…
-  Господа, где тело моего жениха? – медленно, раздельно повторила вопрос графиня.
- В мертвецкой! – ответил за всех Макаров.

Мария пошатнулась, но справилась с собой.

-  Господин ротмистр, вы поможете мне забрать тело?
-  Непременно!
-  Тогда я жду вас завтра поутру. Ульяна! – окликнула графиня горничную. – Буди Фелисату Антоновну! К утру дом должен быть готов к траурной церемонии. Леонида Ивановича будем отпевать здесь.
-  Слушаюсь, ваша милость! – не поднимая заплаканных глаз, прошептала горничная, сразу увидевшая в бывшей барышне властную хозяйку. Она тихонько вышла из гостиной, прикрыв за собой дверь.
-  Прощайте, господа! Простите, но мне надобно сделать некоторые распоряжения.
-  Прощайте, Мари, и простите нас, что не уберегли Леню.
-  От судьбы не уйдешь, господа!

Оставшись одна, Мария открыла бархатные коробочки. Тонкими пальцами коснулась кольца Леонида, своего. «Я всегда буду твоей, любимый! Я знаю, мне надо быть сильной, чтобы справиться с этим. Я справлюсь, справлюсь, мой дорогой!... Как права была моя добрая няня: нет ничего тяжелее смерти любимого человека! Она была счастливее меня, потому что у нее остался сын, а у меня – только твое кольцо. Спи спокойно, мой родной! Я буду достойна тебя…».

В дверь постучали.

-  Войдите! – положив кольца в шкатулку, ответила Мария.
-  Добрый вечер, Машенька! – вошла в гостиную Фелисата Антоновна. – Что тебе не спится? – и вдруг осеклась, увидев перед собой не девочку Машу, а настоящую хозяйку, уверенную, строгую, которая больше не станет выслушивать ее советов, а заставит беспрекословно выполнять свои требования.
- Завтра я привезу сюда тело своего жениха. Утром. В доме должно быть все готово к отпеванию и похоронам. Окна, стены, зеркала – все задрапируйте черной тканью. У купца Куприянова прекрасный черный креп и атлас. Закажите венки. Я напишу вам, от кого. Венки должны быть самыми лучшими!
-  Но Ванифатий Давидович…, - начала было старая экономка.
-  Если вам не под силу выполнить то, что я говорю, вы можете уволиться прямо сейчас!
-  Я все сделаю, как надо, Мария Давидовна! – экономка подняла удивленные глаза: когда эта беспомощная девочка превратилась в столь властную хозяйку?
-  Я думаю, Фелисата Антоновна. Иначе зачем мне в доме непослушные слуги или беспомощная экономка? Вы свободны!

В эту ночь Мария не спала совсем. Она писала письма, перебирала вещи, готовясь немедля выехать во Францию. «Только упокою твой прах, любимый! Я расскажу Анне Ивановне о твоей безвременной кончине. Я всегда буду любить тебя!»

Она плакала всю ночь, запершись в своей спальне, никого не впуская к себе. Утро застало ее уже одетой. В черном костюме, шляпке с вуалью и теплой шубке, она стояла у окна, ожидая друзей Леонида. Выйдя из спальни, графиня увидела, что распоряжения ее выполнены безукоризненно: все зеркала затягивала тонкая черная ткань, поверх ярких штор висели темные; атласные ламбрекены в комнатах были заменены на черные, саржевые. В просторной прихожей стояли роскошные венки. Пора было ехать за телом. Она вышла в парадное в тот момент, когда по ступенькам поднимались ротмистр Растопчин, Сушков и Макаров.

-  Доброе утро, графиня! – поздоровались с девушкой офицеры.
-  А оно, действительно, доброе? – сухим, холодным голосом спросила Мария и спохватилась. – Ах, простите, господа! Это во мне желчь играет. Едемте!
-  Вы подождете нас рядом с мертвецкой. Потом вынесут гроб с телом, и все…
-  Нет, господа, я пойду с вами. Я хочу увидеть его собственными глазами. «Там» увидеть.
-  Но вам может стать дурно, Мари! – покачал головой ротмистр Растопчин.
-  Князь, я похожа на слабонервную истеричку?
-  Нет, и это страшно! Еще день назад я бы никогда не поверил в столь невероятное превращение. Но сейчас я вижу перед собой сильную мудрую женщину, и я склоняю перед вами колени.
-  Странный вы народ – мужчины! Поехали!

Было холодно. По дороге мела поземка. Колючий снег поднимался довольно высоко и студил лицо, забивался под вуаль, попадал в уши. Мария чувствовала холодное покалывание, но не обращала на него внимание.

На улице было очень красиво: деревья, украшенные снежной бахромой, стояли у дороги, как часовые; большие окна магазинов, кондитерских светились ярким светом, приглашая горожан за покупками. А она ехала в мертвецкую!
 
-  Вы за кем, господа? – спросил служитель, приоткрывая дверь.

Ротмистр ответил.
 
- Так точно, господин офицер! Имеется таковой, ваш нумер семнадцатый. Вон там, у самой стенки, на белой простыни… Зачем мертвецу чистая простынь? Не понимают люди, что им уже все равно, - разглагольствовал он, ведя приехавших господ к трупу привезенного вчера молодого человека, застрелившегося, что ли… - Вот вам ваш трупик, в лучшем виде-с! Извольте получить!

Мария опередила офицеров. Подойдя к лавке, она остановилась и замерла.

-  Вам плохо, графиня? – поддержал ее за руку стоявший рядом Сушков.
-  Все нормально, - потирая переносицу, ответила девушка.

Она опустилась на колени, припала губами к холодной руке любимого и замерла. Потом достала принесенные ротмистром обручальные кольца и надела одно из них на безымянный палец правой руки Леонида, а другое – на  свой.

-  Вот мы и обвенчались с тобой, Ленечка! – прошептала девушка. – Теперь наше обручение надо скрепить поцелуем. – Мария коснулась бледных губ мертвого поручика.
-  Что вы делаете, Мари? Это грех – обручаться с покойником! – попытался остановить ее Растопчин.
-  Грех – оставаться в стране убийц, дорогой князь! Едемте! – и она пошла к выходу, обходя лежащие кругом трупы. Около одного из них графиня задержалась: на лавке лежало изуродованное тело в окровавленном мундире офицера. – Саша! – позвала она. – Вы не знаете, кто это?
-   Это? – подошел к ней ротмистр. – Нет! А, впрочем… Петр, подите-ка сюда! Вы только посмотрите…

Сушков долго стоял над окровавленным трупом, пытаясь представить, что могло произойти с этим негодяем.

-  Эй, друг, подойди-ка к нам! Ты не поможешь нам разгадать эту загадку: как сюда попал этот человек? Когда?
-  А-а, этот… Да его раздавили вчера лошади разгулявшегося купца Куприянова, а может, он сам под колеса кинулся. Это теперь один Бог знает.
-  Вот как! – ответил за всех Макаров. – Вы знаете, господа, пытаюсь  найти в себе хоть каплю жалости и не могу…   
-  Собаке – собачья смерть! – сплюнул сквозь зубы Растопчин. – Идемте, господа! Сейчас вынесут гроб с телом Леонида, упокой, Господи, его душу!
-  Вы не скажете мне, чей это труп? – остановила Мария офицеров.

Они молча остановились, переминаясь с ноги на ногу.

-  Ну же, господа! Кто этот несчастный?
-  Петлицын, графиня, - надевая форменную фуражку, ответил корнет Макаров.
...
...

-  Ах, до чего же красива наша деревня! – идя домой поздним вечером, восхищалась старая нянька хозяина имения Васильевна, давно привыкшая, что так ее называет дворня, так стали звать и соседи. – Ты поглянь-ко, Господи, как морозушко деревья разукрасил. Вот ужо истинно благолепие, душа млеет. Маша бы, наверное, стихи придумала, а я и сказать толком не могу, как хорошо на душе-то моей грешной!

Скрипел под ногами снег, ветер норовил сорвать с головы барской няньки теплую тяжелую шаль, белым паром вырывалось изо рта идущей дыхание, но женщина неторопливо шла домой, наслаждаясь зимней свежестью и покоем, разлитым в природе. При виде такой красоты отодвинулось на задний план беспокойство за барышню, позабылся сон, испугавший Фаину. На душу легло умиротворение.

- Ну, наконец-то! – встретил Фаину Васильевну Митрич. – А то я ужо хотел было идти за тобой! Глянь-ко, ночь на дворе, а тебя все нету! А ну, как собаки Клепкины порвут? Знаешь же, что они завсегда голодные…
-  Ладно тебе, Игнат! Больно хорошо на улице-то! Благодать Божья не покинула землю-матушку! – ответствовала женщина мужу, снимая и отряхивая шаль.
-  Не приехала барышня? А то мужики нынче говорили, что барин опять на станцию ездил.
-   Да он, почитай, кажен день ездит, а от сестры – ни слуху, ни духу!
-   А барыня как? Не полегчало ей? – продолжал Митрич, неделю не видевший жену, ни на шаг не отходившую от Александры Григорьевны.
-  Все так же. Фершалку привез барин из Пристени. Она теперь лечить ее станет. А я хоть маленько дома побуду.
-  Маленько – это сколько?
-  Да неделю, может, больше. Барин сказал, что пришлет за мной, как понадоблюсь.
-  Вот хорошо-то! – обрадовался Митрич. – А то смеются надо мной, бобылем кличут.
-  Это кто же посмел смеяться? – поднялась севшая было на лавку Фаина. – Завтра я сама с мужиками покалякаю. Ишь, разговорились! Барыня огнем горит, а им – смех?!
- Будя, будя! – успокаивал ее муж, который был и сам не рад, что сказал Фаине о насмешках деревенских мужиков. – Уймись, уймись, Фаинушка! – а сам прижимался к ней горячим истосковавшимся телом.
-  Погоди, погоди, Игнат, - отталкивала та Митрича. – Дай отдышаться, - а сама смеялась низким грудным смехом, еще более раззадоривая мужа. – Соскучил? – ласково говорила она, позволяя Митричу снимать с себя многочисленную бабскую одежу. – А ить хорошо, что у нас тут все близко, правда? И кровать – вот она! А то не донес бы меня, уронил бы, а, Игнатушка?

В воскресенье Орлов вновь поехал в Пристень. Верхом на Орлике он быстро домчался до центра и вошел к начальнику станции.

- Что-то зачастил ты к нам, друже? – приветствовал его Митрофан Фомич. – Как жена, детки?
-  С детками все, - слава Богу! – в порядке. А вот жена захворала.
-  Что с ней такое, Виня? Да ты садись, дорогой, в ногах правды нет.
-  Простыла, видно. Горит вся, кашель сильный, не ест ничего, - опустив голову, отвечал другу Орлов. – Боюсь, не скарлатина бы…
-  Борони, Боже! Борони, Боже! – замахал руками начальник станции. – Кто с ней, если ты тут?
-  Фельдшерицу привез отсюда. А то няня моя сидела с ней и днем, и ночью.
-  Давно хворает Александра Григорьевна? Ты похудел, заметно похудел! – с завистью сказал Митрофан Фомич, который так мечтал  похудеть хоть на несколько фунтов.
-  Уже больше недели, - вздохнул Орлов. – Вот когда я по-настоящему пожалел, что Анненковы уехали. Анна Ивановна ведь - врач отменный.
-  Да-да, я знаю. Как они там, интересно? Когда возвращаться собираются?
- Не знаю. Мы от них письмо получили. Добрались отлично. Живут у сестры, - говорил Орлов, уклоняясь от прямого ответа и тем самым  выполняя обещание, данное Анненковым. - Как думаешь, не опоздает сегодня поезд?
- Нет, не должен. То есть, идет по графику. А ты кого-то ждешь?
-  Сестра должна приехать, но и ее что-то нет. Боюсь, не болеет ли.
-  Да, в Петербурге погода сырая. Как раз для болезни способствует. Но ты не волнуйся, она же не первый год там, стало быть, организм привыкший, - успокаивал друга начальник станции. – Пойдем встречать поезд, взглянув на часы, добавил он. – Как раз сейчас подходит.

Несмотря на морозный день, по перрону сновали люди. Одни из них выкрикивали названия своего товара, другие, явно, кого-то встречали, ожидая поезд.

- Здравствуйте, граф! – подошел к Орлову купец первой гильдии Елизаров. – Встречаете кого?
-  Мое почтение! – кивнул граф. – Сестру встречаю, если приедет, конечно.
-  А я встречаю посылку из столицы. Заказал модные шляпки для магазина. Наши дамы тоже хотят иметь модные столичные вещи.
-  У нас такие разные цели с вами, Иван Прокофьевич! – приподнял шляпу Орлов и пошел по перрону навстречу поезду...

Звонко стучали копыта Орлика, когда граф возвращался в  имение. Мария не приехала, и это очень беспокоило всадника. По дороге мела поземка, поднимаясь все выше и норовя достать до открытого лица орловского барина.

- Что, Орлик, успеем до метели? – пригнувшись к уху коня, спрашивал он. – Надо успеть, надо, милый!
- Барин! Эй, барин! – донеслось до Орлова, и он повернулся: кто-то догонял его верхом.
- Смотри-ка, Орлик, хорошая, видно, лошадка! Нас догнала, а это непросто. Стой, стой, милый! – отворачивая лицо от ветра, похлопывал по шее коня орловский барин. – Ты чего это в такую погоду за мной скачешь? – спросил он хлипкого мужичка, когда тот стал с подветренной стороны.
-  Батюшка барин, ваша милость…. – не имея возможности отдышаться, заговорил мужик. – Меня почтмейстер послал… Письмо вот вашей милости… из самого Петербурга…
-  Братец ты мой! – узнав почерк сестры, обрадовался Орлов. – Держи вот, - он протянул мужику червонец. – А теперь – домой! Домой, Орлик! Письмо от Машеньки! Неси, милый! Быстрее!

Но коня не надо было упрашивать. Стрелой метнулся он на дорогу и помчался к деревне, разрезая грудью стеной идущую вьюгу. На дороге уже появились заносы, и умная лошадь обходила их стороной, не сбавляя скорости.

-  Господи, вот метет-то – так уж метет – выглянула в окно Фаина. – Слышь, Игнат! Отвези-ка, милый, меня в усадьбу. Что-то неспокойно мне.
- Ты что, Фаинушка? – удивился Митрич. – Сама же говорила, что неделю дал тебе барин, а дома двух ден не пробыла…, - он растерянно развел руками.
-  Не ворчи, не ворчи, милок! Закрой хату-то, там и останемся. В моей каморке нам места на двоих хватит. А ехать надо, душа у меня не на месте. Иди, иди, запрягай Воронка своего! Сегодня он овса поест с барскими лошадьми.
-  Ну, да ладно, делать нечего, иду, иду…

Ворвавшись во двор, Орлик остановился у террасы.

-  Митрич! – удивленно спросил Орлов. – Ты откуда взялся? Ну, коль ты тут, принимай Орлика! Оботри его, Митрич! Поставь поближе к теплу, продрог он сильно! Здравствуй, няня! Сегодня прямо день чудес! Что Саша? Как она?
-  Поела супчику, Виня! Слава Богу, все пошло на поправку! А Маши опять нету?
-  Письмо от нее, видишь, какое толстое? Сейчас все и узнаем! – побежал наверх Орлов.
-  Погоди, погоди! Дай я тебя горячим супчиком покормлю! - кинулась за ним Фаина, но он только махнул рукой, закрывая за собой дверь кабинета.      
   
Ванифатий Давидович спустился вниз с письмом в руке. Няня заспешила к печке, едва он переступил порог кухни.

-  Садись, садись, милок! У меня супчик в обарочку!
-  Постой, няня, сядь! – тяжело опустился на кухонную лавку барин. – Беда у нас…
-  Что с Машей? – одними губами спросила Фаина и села рядом с ним.

Орлов долго сидел, собираясь с мыслями, потом стал читать письмо сестры. Молча слушала няня своего Винюшку, а видела перед собой Марию в черном вдовьем платье, черном платке… «…Когда ты будешь читать это письмо, я буду уже во Франции. Не сердись на меня, милый брат, но я не вижу смысла оставаться в этой стране. Я не вернусь сюда уже никогда. По крайней мере, я сейчас так думаю. Я обручилась с Леней, с мертвым Леней, и останусь верной ему до конца своей жизни. Низко кланяюсь тебе, нашему имению, могилам родителей, моей дорогой няне (я так ее люблю!). Береги Сашу и деток. Я очень надеюсь, что вы приедете сюда, когда я уже встану на ноги и смогу вам помочь…».

Орлов закрыл лицо руками и зарыдал. Молча плакала рядом с ним старая няня, гладя кудрявую седеющую  голову.

-  Ты сильно поседел, Виня! – поцеловала его в макушку Фаина. – А ты ведь еще совсем молодой. Так нельзя, милок! Живым – жить. Жалко Леонида Ивановича, а душегубца этого в ад нечистые силы утянут… Что это его Машенька все «несчастным» называет?
- Ты не поняла, няня? Она в Париж уехала, а не к нам сюда, в Орловку… Почему, няня? Больше нет у меня никого, никого…
-  Как так – «никого»? А детки твои, а жена? А мы, все мы?
-  Ты не о том говоришь, няня! Маша мне была как дочь, старшая дочь… Как она там одна, без нас с Сашей? Господи, в чужой стране, среди чужих людей?!
-  А Иван Иванович с Анной Ивановной? Они же для Маши, как свои, родные. Все обойдется, милок! Вот барыня выздоровеет, и вы вместе в эту самую Францию и поедете. А то, может, и сама Маша приедет, когда отлегнет горе-то…
-  Папенька, - вбежала Наташа, - маменька просит, чтоб вы к ней зашли…, - и замолчала, увидев на глазах отца слезы.
-  Натали! – резко сказал Орлов. – Тебя не учили разве стучать прежде, чем войти?
-  Но, папенька…
-  Сейчас иду! Видишь, мне в глаз попала соринка, и няня никак ее вытащить не может.
-  А-а, так это соринка! – радостно всплеснула руками Наташа. – Так это соринка? А я думала, что вы плачете!
-  Какие глупости ты говоришь, Натали! Разве мужчины плачут? Иди к себе, я сейчас!

Зима в Орловке была снежной, холодной. В отличие от столичной жизни, где бурлили какие-то подводные течения, сталкивались интересы господ и трудового люда, - в деревне каждый прошедший день был похож на сегодняшний, а завтра пройдет так же, как вчера.

С утра топились печи, и над крышами тянулись в небо белые, кудрявые в ветреную и ровные в тихую погоду, струйки дыма. Спокойно, размеренно текла деревенская жизнь, лишенная излишней суеты.

Напрасно ездил в Пристень орловский барин: писем из Франции больше не было. Граф нервничал, стал резок дома, и это сказывалось на всех обитателях имения.

-  Так нельзя, дорогой! – сказала однажды мужу Александра Григорьевна. – Ни я, ни дети не виноваты в отъезде Мари. Это ее решение, и ты должен уважать его, как бы тяжело тебе ни было. Хочешь, дам тебе совет?
-  Ну? – повернулся к жене граф.
-  Найди себе занятие, своей голове; читай газеты, выпиши столичные журналы – это поможет тебе быть в курсе всех событий  обеих столиц и погасит твой гнев.
-  Возможно, ты права, Саша, - задумчиво глядя на жену, произнес граф, - возможно, ты права…
-  Вот и замечательно! А заодно с тобой и мы все будем в курсе столичной жизни.
-  Скучаешь по Москве или в Санкт-Петербург тянет? - посмотрел на жену граф.
-  Будешь смеяться, но мне действительно надоела деревня. Скучно, жизнь будто остановилась… Может, поедем домой? Что держит тебя здесь?
-  Я дома! – резко ответил Орлов и тут же добавил, коснувшись руки Александры Григорьевны. – Прости, Сашура, прости, не сдержался.
-  Ты совсем забыл о приличии, и тебе надобно сесть рядом с детьми на урок и повторить  правила этикета… Ты не ответил на мой второй вопрос.
-  Тут, дорогая графиня, меня держит земля моего отца, деда, прадеда. Тебе этого не понять, наверное. Ты всегда жила в городе, и притяжение земли предков тебе неведомы. Прости! – граф встал и вышел из комнаты. – Няня! Принеси чаю в мой кабинет!

После разговора с женой Орлов стал чаще ездить в Пристень, общался со своим старым другом почтмейстером, снабжавшим его свежими газетами, которые граф перечитывал от строчки до строчки, а потом обсуждал события с женой.

В поместье Орловых жила теперь немецкая компаньонка Марии Поликарповны, пристенской помещицы, фрау Клара, которая была приглашена Орловым на время болезни жены для занятий с детьми.

-   Александра Григорьевна, слава Богу, уже выздоровела, а эта немчура все живет и живет у нас. Когда ты ее уже проводишь? – сердилась няня, не переносившая высокомерности  немки. – Виня, ты что молчишь?
-  А? Ты что-то сказала? – поднял голову от газеты барин.
-  А, ну тебя! – махнула рукой Фаина. – Палаша, пойди, милок, отнеси барыне горячее молоко, пусть обязательно выпьет маленькими глотками. Скажи, так я велела. – И когда девушка вышла с кувшином, опять повернулась к графу. – Ты пошто тут сидишь? Не дело это – барину на кухне со старой нянькой сидеть. Иди ужо в свой кабинет, там читай свои бумаги!

Газеты стали незаменимы в доме Орловых, и граф теперь хорошо знал, что делается в мире.

Зима прошла, уступив место солнцу, которое старалось вовсю: везде таял снег, бежали ручьи, и дети бегали с корабликами от одной лужи к другой.

– Няня, няня! – кричали девочки. – Смотри, как вода крутит Володечкин кораблик! Его сейчас унесет в речку! Смотри, смотри - уносит!

Володечка бежал за корабликом, пытаясь спасти его, но бурлящая вода не давала мальчику такой возможности.

-  Вернись, вернись, Володечка! – кричала вслед барчуку Фаина, но тот не слышал ее. Он торопился вытащить кораблик, пока тот не был унесен шумящим потоком в реку. 
–  Наташа, скорее зови Митрича! Муся, догоняй сестру! – приказывала няня девочкам, а сама пыталась догнать мальчика, которого могла сбить вода и  унести в разлившуюся и потому ставшую очень широкой речку.

Крестьянские огороды были почти до середины залиты разлившейся водой. Ноги вязли в размытом черноземе, и стало ясно, что полной, одетой в полушубок няньке не догнать барчонка.

 - Э-э! Ты куда это так поспешаешь? – схватил на руки мальчика невесть откуда взявшийся александровский мужик. – И почему Васильевну не слушаешь? Нехорошо!
-  Пусти, немедленно пусти меня, мужик! – отбивался короткими ножками барчонок. – Вот я прикажу папеньке высечь тебя!
-  А-а! Так ты, стало быть, сынок барина? На, Васильевна, держи своего…, - крестьянин не нашел подходящего слова. – А я к твоему хозяину. Дома он?
-  Ой, спасибо тебе, Александр Петрович! – женщина не могла отдышаться от тяжелого бега. – Так испугалась, что утонет мальчонка. Барин дома, дома! А как там твои молодые, уехали уже?
-  Уехали. Владимир решил увезти Варвару отседова. Может, это и к лучшему. Неспокойно становится в деревне.
-  А ты пошто к моему барину пришел? Сеять, что ли, нечем?
-  Что ты, Васильевна, я отродясь не побирался! На приказчика пришел жаловаться. Совсем стыд потерял, окаянный!
-  Ну, пошли, пошли! Не дергайся, Володечка! Митрич, возьми его! – сказала Фаина мужу, передавая барчонка из рук в руки.
-  Митрич, Митрич! – жаловался  Володечка. – Он меня задержал, а кораблик вода в речку унесла, а  я его догнать не смог. А этот… схватил меня - вот так -  и потащил от ручья…
-  Ничего, ничего, Володечка, мы другой сделаем, ладный, побольше старого будет.
-  Ты не врешь мне, Митрич? Нет? Ну, хорошо, тогда я сам домой пойду, не держи меня, как маленького.

Не знал еще мальчик, что сегодня впервые будет наказан отцом, наказан  за непослушание и до конца апреля не будет иметь возможности гулять на улице. Глядя в окно на крестьянских ребятишек, играющих на выгоне в битку или в шары, Володя будет страшно завидовать им, но ни просьбы, ни заступничество матушки и няни не изменят решение отца. Неизвестно, сколько бы времени еще просидел он дома, если б не радость, посетившая их дом накануне Святой Пасхи: из Парижа пришло письмо от Марии.

«Милый брат, - писала Мария, - устроилась я просто прекрасно. Моя квартира находится почти рядом с той, которую мы снимали, когда вместе были тут в последний раз. Дом расположен неподалеку  от сада Тюильри, и я часто бываю на Елисейских полях…».

Письмо было пространное, но ни словом не обмолвилась девушка ни о своих чувствах, ни о Леониде. Она передавала привет от Анненковых и снова звала брата во Францию: «Приезжайте скорее! Что может держать вас в этой варварской стране, которая по какой-то нелепой случайности стала нашей Родиной?! Она может мстить и убивать, убивать и мстить…».

После полудня следующего дня приехал из Пристени уездный почтмейстер, который этой зимой бывал частым гостем Орловых.

-  Что-то срочное привело тебя ко мне сегодня, Мирон Степанович? – пожимая руку, граф предложил приятелю подняться в кабинет. – Няня! Водку и закуску в кабинет! Итак, друг мой?
-  Боюсь, Ванифатий Давидович, я привез тебе нерадостную весть. Из газет ты знаешь, что отношения между Россией-матушкой и Германией очень изменились. Безоговорочная поддержка агрессивной политики Австро-Венгрии на Балканах, откровенная издевка относительно «славянской угрозы», заносчивый тон, который позволяют германские дипломаты по отношению к России, приводят к большому напряжению в наших с Германией отношениях…
-   Ну, братец, ты говоришь как посол или дипломат. Язык казенный, не сломал бы, а? – пошутил Орлов.
-  Подождите, граф, и послушайте меня. Я только сегодня из губернии. Как вы расцениваете тот факт, что командующим турецкой армией назначен немецкий генерал фон Сандерс?
-  Кто? Фон Сандерс? Это значит, что Германия хочет взять под свой контроль Черноморские проливы?
-  Я не военный, граф, поэтому не знаю, что вам сказать. Но кажется мне, что мы… накануне войны.
-  Войны? Господь с тобой, Мирон Степанович! Россия не готова к войне. Да и с кем, по-твоему, она должна воевать? С Германией? Мы еще не одумались от войны с Японией, мы еще не забыли, как в Цусимском проливе была разгромлена русская эскадра адмирала Рождественского… А мирный договор, подписанный в Портсмуте? Это позорный договор! Отдать Японии Южный Сахалин, аренду Ляодунского полуострова с Порт-Артуром, признать японские интересы в Корее?!
-  Ну, я думаю, Россия не одна будет воевать с Германией, - неуверенно заговорил Мирон Степанович. – Ей помогут союзники, Франция, например?
-  Господа, обед стынет! – постучала в дверь кабинета Александра Григорьевна. – А вы все спорите… Идемте обедать! – Она появилась в дверях, стройная, красивая, спокойная.
-  Вы, как всегда, прелестны, графиня! – целуя ей руку, склонился Мирон Степанович. – Как ваше здоровье? Не хвораете больше?
-  Спасибо, голубчик, Мирон Степанович! Вашими молитвами, - ответствовала хозяйка дома, проходя вперед, к мужу. – Винни, зови гостя к столу! А вон еще кто-то приехал, - выглянув в окно кабинета, произнесла графиня и торопливо вышла из комнаты.
-  Ты приехал-то зачем? Навестить меня?
-  Не совсем. Пакет привез. Из столицы передан, под роспись. Мне в губернии его вручили, - вытаскивая из саквояжа желтый казенный пакет, ответил пристенский приятель Орлова. – Держи!
-  Так – так! – Граф смотрел на казенную бумагу и холодел, догадываясь, что в ней. – Как думаешь, сейчас открыть или после обеда?
-  А что изменится, коль ты прочтешь после обеда?
-  В сущности, ничего не изменится, конечно.
-  Тогда идемте обедать, граф!
-  Идете? – заглянула в кабинет няня. – А то и гости уже за столом, а вас все нету.
-  Кого еще Бог послал? – повернулся к ней Орлов, пряча пакет в стол.
-  Да приехала усатая барыня, которая нам «фраву» эту привезла. За ней приехала! Слава тебе, Господи! – перекрестилась Фаина.
-  Не любишь фрау Клару, Фаинушка? – тихонько засмеялся почтмейстер.
-  А за что ж я ее любить-то должна? Ни бельмеса по-нашему не понимает, а из себя что-то воображает, курица клетчатая! – тяжело ступая вниз по лестнице, бормотала няня.
-  А почему «клетчатая»? – смеялся Мирон Степанович, в который раз поражаясь народному юмору и приметливости.
-  Потому что всегда на ней все в клетку: юбка, кофта, шаль, даже шляпа – и та в клетку! Тьфу ты, Господи! – пошла на кухню женщина.
-  Что замолчал, Ванифатий Давидович? – повернулся гость к идущему следом хозяину. – Или догадался уже, что в бумаге той прописано?
-  А ты как думаешь?

В столовую вошли молча и стали здороваться с ожидающими их гостями.

- Ты уж прости, граф, что без предупреждения, - начала «усатая» барыня. – Думаю, зачем нарочного посылать? Поеду-ка сама! В Орловке всегда гостям рады. А по дороге вот Ивана Прокофьича прихватила. Все собирался твоим женщинам подарки передать. «Поехали, - говорю, - передашь лично!»
-  Все вы правильно сделали, Мария Поликарповна, - приветливо ответил Орлов пристенской помещице. -  Здравствуй, Иван Прокофьевич! Рад видеть тебя в своем доме!
-  Я очень рад, граф, что мое присутствие вам не в тягость, - поклонился купец, всегда мечтавший сойтись с орловским барином покороче.
-  Надеюсь, в мое отсутствие ты присмотришь за моими дамами?
-  Не сомневайтесь, Ванифатий Давидович! Я за честь почту заботу о ваших дамах! – опять поклонился Елизаров.
-  Садитесь, господа!

Усаживались шумно. Смеялась над своей полнотой Мария Поликарповна, что-то бормотала ее компаньонка, научившая детей графа немецкому языку, а сама, однако, ничему  не научилась по-русски. Последним из гостей сел за стол купец: он вручал подарки и гостинцы детям и жене графа. Даже орловской няньке он привез большую красивую шаль, на которой, как живые, алым пламенем горели розы. Очень довольная полученным подарком, накрывала на стол Фаина. Ее помощницы, молоденькие девушки, только подносили тарелки с разными кушаньями, а на стол ставила их раскрасневшаяся няня.


Поздно вечером объявил граф своему семейству, что по приказу императора он отбывает в столицу «в связи с государственной необходимостью».
-  С какой это «необходимостью», Виня? – впервые за все годы супружеской жизни назвала мужа так Александра Григорьевна.
-  Крепись, Саша, я думаю, что война у порога России.
-  Что?! – свистящим шепотом переспросила жена и села на краешек кресла.
-  Видишь ли, ангел мой, - отправив детей спать, заговорил граф. – Сербом убит наследник австрийского престола, эрц-герцог Франц-Фердинанд, убит в Сараево, а это, как тебе известно, столица Боснии. И поскольку убил его серб, Австро-Венгрия предъявила Сербии ультиматум… Наше правительство считает, что война неизбежна, и я должен прибыть в столицу в самый короткий срок.
-  Когда ты едешь?
-  Завтра. В четверть пятого идет поезд. За час Митрич довезет меня на Орлике…
-  Как «завтра»? Тебе же собраться надобно…
- А что мне собираться? Мой мундир и все прочее в Петербурге. Приеду, переоденусь – и все, я готов! Не волнуйся, Саша! Береги детей, береги себя! Я не думаю, что война будет затяжной. Она скоро закончится, и я вернусь.
-  Мы едем с тобой! – решительно заявила Александра Григорьевна. – Я тут не смогу без тебя.
-  Сможешь, Саша! Да и не одна ты будешь. С тобой будет няня, наши друзья, дети. Пойми, дорогая, что в тяжкое военное время надо быть среди верных людей, и лучше всего – в деревне.

Незаметно, на цыпочках, в Орловку пришла шумная весна с обильной травой, цветущими деревьями, прилетом певчих птиц. Ранним утром, когда Митрич повез барина к поезду, Фаина заспешила в дальний конец Орловки, к старой Горбунихе. Тяжело, муторно было на душе господской няньки. Болезненно сжималось сердце, эхом отзываясь в опустевшей душе видавшей виды женщины. «Что-то скажет мне наша деревенская  ворожка? Уж она-то никогда не соврет, все, как есть, начистоту выложит…».

Фаина Васильевна приближалась к полуразвалившейся, поросшей зеленым мхом избе, где доживала последние часы своей долгой жизни Катерина Максимовна Горбунова, прозванная деревенскими людьми ведьмой. Покосившаяся дверь уже не закрывалась наглухо, а оставалась приоткрытой. В образовавшуюся щель шмыгнула облезлая кошка, зашипев на незнакомого человека.

Над крышей избы старой колдуньи едва-едва серело предутреннее небо, деревня спала в эту пору суток особенно крепко. Примерно через час заалеет восток, закричат сонные петухи, предвещая новый день, и по селу пойдет на луг большое барское стадо, в которое вольются коровки крестьян. 

Скрипнув, с трудом открылась дверь, и Фаина вошла в избу, едва не задев головой притолоку. В избе было светло. Повсюду горели свечи, трещала лучина на голом, непокрытом скатертью столе. Прямо напротив двери, опираясь на старую суковатую палку подбородком, сидела Горбуниха. Глаза ее с расплывшимися зрачками были открыты Тонкие бескровные губы тронула радостная улыбка:

-  Ну, вот ты и пришла ко мне, Фаинушка! – проскрипела колдунья. – А я все тебя жду, не умираю…
-  Что это ты, Максимовна? – сделала шаг вперед барская нянька. – Мы-то, известное дело, все там будем, но спешить туда не нужно. Али захворала, мать моя?
-  Хворобу мою старостью кличут, голуба. Ну, проходи и садись на лавку, - кивнула головой на древнюю, как она сама, лавку у стола. – Выкладывай, зачем пришла? Постой, не нужно ничего говорить… Меня послушай, сама все обскажу, пока силы есть… За барина ты переживаешь. Успокойся, вернется он с войны, живой и здоровый придет, а вот твоего-то мужика поранят на войне. Он придет совсем скоро, по ранению возвернется и навсегда колченогим останется…, - старуха поменяла положение головы. Теперь она смотрела невидящим взглядом в угол, где висели старые, затянутые паутиной иконы. Фаина повернулась в ту же сторону и удивленно покачала головой.
-  Что, удивилась? Думала, что безбожницей всю жизнь прожила? И ты туда же! – с горькой иронией в голосе произнесла Максимиха.
-  Прости, прости, Катерина Максимовна! – поклонилась ей гостья. – Была такая мысля…
-  Вот за это я и люблю тебя, Фаинушка… Не умеешь ты брехать и не нужно… Ты вся, как непитая вода, чистая, ясная…, - старуха качнулась на своей палке, но снова выпрямилась и приняла прежнюю позу.
-  Плохо тебе, Максимовна? Может, легла бы? Дай я подушку тебе подложу…
-  Сиди, Фаинушка, сиди… Что еще тебя гложет?
-  В прошлый раз ты говорила, что барыня моя помрет… когда барин-то куда-то денется…
- Успокойся, девонька… Еще не срок… Барин твой возвернется, и дочку еще приживет с барыней… Это потом ему дорога дюже дальняя суждена… Он-то вернется назад, вот только все переменится, и барыня твоя не увидит его больше…

Старая Максимовна замолчала, откинувшись головой к печке. Фаина привстала с лавки и посмотрела по сторонам. «Где же Прасковья?» - подумала господская нянька.

-  Испужалась? Померла, думаешь? Не-ет, я еще не все сделала! После смерти моей… забери с собой Пашку, найди ей… работу в поместье… нельзя ей тут … Крыша, боюсь… завалится… А дочка… сильная, может… с лошадями возиться, может и в лесу… дрова…
-  Не бойся, Максимовна, найдется и место, и работа для твоей Прасковьи.
-  Хвала Богу, что в свой … смертный час… я тебя вижу… Вот и все… Закончился…  путь мой… тяжкий… Скрасила ты… последние минутки… жизни моей… Храни тебя Бог, девонька…

Старая Горбуниха умолкла, безжизненный взгляд ее остановился на темном углу с иконами, дрогнув, замерли губы в довольной,  счастливой улыбке.

- Померла матушка, Паша! – тихонько позвала Фаина дочку Горбунихи. – Царство ей Божье!

Прикрывая за собой дверь избы, услыхала Фаина, как завыла по матери Прасковья.

У колодца стояли бабы, позвякивая пустыми ведрами.

- Здорово вам, бабоньки! – поклонилась им Фаина Васильевна. – Новость у нас недобрая…
- Недобрая? – перебила ее Клавка «Трещетка», готовая браниться когда угодно и с кем угодно, тем более, что с Фаиной она была «в контрах»: барская нянька уступила избу своей крестнице, когда та обвенчалась с сыном Клавки. Сейчас она стояла перед Фаиной Васильевной с красным лицом. Голова ее, покрытая давно не стиранным платком, была наклонена вперед, словно Клавдия собиралась забодать свою давнюю обидчицу. А «обидела» ее Фаина Васильевна тем, что отдала молодым свою избу со всем содержимым.

- Виня, позволишь ты нам с Игнатом поселиться в моей каморке под лестницей? – пришла она к барину после свадьбы Катерины.
-  Няня, - удвился барин, - я же построил тебе отличную избу. Ты что, пропила ее на старости лет? – и громко захохотал, довольный своей шуткой.
-  И-и-и! Был баламутом, им и остался! Ты можешь когда-никогда послушать свою старую няньку? – рассердилась Фаина.
- Могу! Ответствуй, «старая нянька»! – смеялся барин.

И женщина рассказала своему господину о крестнице, ее свадьбе, о ее свекрови с жутким, нестерпимым характером.

-  Жаль Катерину, Виня! Хорошая, скромная девка, заездит ее свекруха, превратит в тряпку… Вот я и хочу отдать молодым свою хату, а сама с Игнатом переселюсь в каморку. Ты не бойся, милок, мы мешать твоей семье не будем. Митрич завсегда с лошадями…
-  Постой, няня, ты что, словно милостыню просишь? Да я только в выигрыше буду, если вы рядом  жить станете!
-  Вот спасибо, батюшка, вот спасибо! – закивала головой нянька и с разрешения барина побежала обрадовать молодых.

С тех пор и невзлюбила ее Клавка «Трещетка».

-  Ты только и делаешь, что разносишь скверные новости, - съязвила Клавка.
-  Да будет тебе, Клавдия! – остановила ее Настасья, дородная, красивая баба, чьи пироги и хлебы славились на всю округу. – У тебя только и делов, что языком молоть! Что случилось, Васильевна?
-  Катерина Максимовна померла нонче.
-  Это кто ж такая? Почему не знаю? – опять вмешалась в разговор Клавка «Трещетка».
-  Это Горбуниха старая, - ответила ей  Настасья. – Ох, Господи, на все твоя воля, - перекрестилась женщина. – Кому ж она колдовство свое передала? Старые люди говорят, что не может ведьма помереть, пока не передаст своего дела кому-нибудь из родных.
-  Да не была она ведьмой, бабы! Перед смертью с икон глаз не сводила.  Молиться уже не могла, а глаза все в святой угол смотрели.
-  А ты пошто ее защищаешь? – зашипела Клавка.
-  Да у нее я была, когда смертушка за ней пожаловала. На лавке у порога сидела. Не подпустила ближе старуха.
-  А ты как там оказалась, Васильевна? – подошла поближе Настасья.
-  По делу я к ней приходила, по страшному делу, Настя. Барина-то нашего в столицы вызвали. Депешу вчерась из Пристени почтмейстер привез. Сегодня Игнат его к поезду повез, а я к Максимихе и побегла…
-  Успела расспросить-то?
-  Успела, бабоньки, успела. Да радости от того никакой…
-  Что так? – подняла ведра Настасья.
-  Война скоро…, - Фаина затянула потуже платок и пошла к поместью, оставив у колодца онемевших баб.