Там, гл. 6

       Еще пара слов о литературе. Мой проверенный поверенный в литературных делах источник утверждает:
       «Литература схожа с акупунктурой, где надо точными уколами возбудить у читателя воображение и запустить мышление. Каждый писатель исходит из своего понимания литературы и должен для себя решить, поэтизировать ли действительность или воспроизводить ее. Как говорится, «ставить между читателем и реальностью магический кристалл или оконное стекло». Писатель - не тот, кто пишет, а тот, кто видит. Он должен мыслить не нарративно, а образно. Есть три вида писателей: плохие, хорошие и настоящие. Хороших много, плохих в разы больше, а настоящих – единицы»
       От себя добавлю, что секрет своеобразия (а своеобразие текста и есть главная и единственная цель истинного сочинителя) не в коллекции слов, а в их сочетании. Здесь тот же феномен, что и в калейдоскопе: отдельные стеклышки, которые найдешь на любой свалке, силой преломления складываются в иллюзию, образуя дивный мир. Это то, что можно назвать словоскопом. Возьми его, Сергуня, и загляни в него. Легкий поворот, и из совокупности привычных смыслов рождается необъяснимое таинство. Видишь переулочную пыль, крендель булочной и как в небе бессмысленно кривится диск? Слышишь скрип уключин, женский визг и детский плач вперемежку с развязными голосами испытанных остряков? Легкий поворот, и картина наполняется жизнью:

По вечерам над ресторанами
Горячий воздух дик и глух,
И правит окриками пьяными
Весенний и тлетворный дух.

       Еще поворот, еще и еще…

И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.

       Верти, Сергуня, верти…

И веют древними поверьями
Ее упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука.

       И так до последней строфы, где слова окрашиваются в рубиновые тона раздавленного винограда:

В моей душе лежит сокровище,
И ключ поручен только мне!
Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина в вине.

       Почему современные литературные тексты большей частью рассудочны, картонны и предсказуемы? Потому что авторы упрощают среду обитания персонажей, отчего они существуют, словно в реторте. Это все равно что физикам в их расчетах допускать для упрощения, что Вселенная однородна и изотропна, то есть, везде одинакова – и в плотности, и в структуре, и в законах. На самом деле это не так. Вот и жизнь – не реторта. В каждый ее момент на нас действует бесчисленное множество сил – от весомых и очевидных до неожиданных и незаметных. Они бездушны, но вовсе не слепы, эти силы. Они прицельны и последовательны. К примеру, эти грузные, застывшие в коварном молчании дома. Чувствуешь исходящую от них угрозу, влияющую на твое самочувствие? Нет, Сергуня, это не мнительность, это самая что ни на есть реальность. Возможно ли учесть результирующее влияние этих сил на героев и тем самым наполнить текст жизнью? Думаю, возможно, и это есть сверхзадача писателя. А пока справедлив вывод: не следует подражать картонным героям – это может для читателя плохо кончиться. Разумеется, особняком здесь стоит область бессюжетной словесности - поэзия. И в этой связи вот тебе, Сергуня, одна история.
       Мой провинциальный одноклассник рассказывал мне, как года через два после школы он с друзьями приехал летом на неделю в Питер. И вот идут они впятером по Невскому и как тогда говорилось, «балдеют» - то есть, ведут себя шумно и вызывающе. Была в послехрущевские, послеоттепельные времена такая провинциальная манера поведения. Ну вот, идут они, значит, этакими раздолбаями по Невскому, а навстречу им чернявый гражданин интеллигентной наружности. Останавливается и делает им замечание. «Да кто ты такой?!» - кричат они. «Роберт Рождественский», - спокойно отвечает гражданин. «Да хоть сам Иисус Христос - нам пофигу!» – кричат они в ответ и идут дальше. Зная мятежный характер одноклассника, с которым мы в восьмом классе мастерили из отцовского пороха самодельные бомбы, я склонен ему верить. Ирония же ситуации в том, что поэт столкнулся с продуктами свободомыслия, которое сам же и культивировал. Другими словами, вдохновлял тех, которые через двадцать лет свергнут Советскую власть. Вот тебе и поэзия – «прямое выражение духа», как говаривал Андрей Вознесенский, другой представитель когорты вдохновителей той поры. Мораль: пущенная на самотек, такая свобода разрушительна, и понятно желание всякой власти ограничивать ее. Испокон веков на властном уровне принято считать, что все беды от умников, которые мнят себя таковыми (почему-то всем им не хватает свободы) и навязывают свои вздорные мнения обществу, подводя его порой к краю. По мне же не люди творят историю, а история людей. Недаром главной добычей всех победителей является история, с которой они обращаются как с пластилином. А как иначе? Уж если незыблемая, казалось бы,  история Вселенной переписывается нами из века в век, что уж тут говорить о суматошной и непредсказуемой истории человечества! А что же Советская власть? А ничего! Как говорится, была и нету. Жалко ли ее мне, прожившему под ней лучшие мои годы? Местами. Если справедливо утверждение Гегеля, что «все действительное разумно, все разумное действительно», тогда справедливо обратное утверждение: все недействительное неразумно, все неразумное недействительно. С точки зрения диалектики этот диагноз универсален: всякая общественная формация становится со временем неразумной и теряет право на существование. Так было с самодержавием, так было с Советской властью, а потому не стоит приписывать их крушение так называемым историческим личностям, а уж тем более народам: не они пишут драматургию исторических спектаклей. Что до Советской власти, то в ней присутствовал коренной неустранимый порок, а именно: она исключила из общественного оборота конкуренцию и не нашла ей равнозначную замену. Нельзя же считать таковой мертвящую плановую систему! Мне кажется, именно отсюда паллиативный интерес населения СССР (явно и неявно взыскующего живительной энергии перемен) ко всем видам и формам творческой сублимации – театрам, кино и прочим искусствам. Помнится, стоял я в шестьдесят пятом году с друзьями в километровой очереди на выставку «Архитектура США». Казалось бы, какое дело нам и прочим ленинградским обывателям до архитектуры США? А ведь стояли же! Стояли, чтобы потом обсуждать вкус заморского пойла под названием «Кока-кола», особую, отдающую диковинной парфюмерией атмосферу павильонов и снисходительно-расчетливую, с нескрываемым оттенком превосходства пояснения сотрудников выставки. Стояли, чтобы получить глянцевый проспект с фотографиями причудливых зданий, видом превосходивших хрущевки, как их «Кадиллак» наш «Запорожец»; стояли, чтобы очутиться в роли папуасов, завороженных речами заморских коммивояжеров. Лично мне потребовалось пятьдесят лет, чтобы чары рассеялись. А между тем, сдается мне, Советская власть как прообраз будущего государственного устройства далеко опередила свое время. За ней не близкое будущее. Пока же правилом международного хозяйственного бытия для нас является формула: с волками жить – по-волчьи выть. Сумеют ли приспособиться к этой формуле наши национальные особенности, будет ясно совсем скоро. Впрочем, всё это мелочи по сравнению с тем, что творится кем-то неведомым ТАМ и чьим творением (случайным? намеренным?) мы являемся.
       И все же поучительно наблюдать, как коллективный разум пробивается сквозь завалы заблуждений к адекватному восприятию мира.