В архиве цифр и звёзд

---
В архиве цифр и звёзд,
где яблоня ещё не знает высоты...

Она растёт со стороны двора.
Никто не помнит, кто её посадил.
Может, упавшее семя.
Может, птица.
Может, просто ветер.

В сортах значится: сибирская ранетка — низкорослая, кривая, плоды терпкие и мелкие, только на компот.
Такова её роль.
Но бумажка с этой ролью пылится в архиве плодоовощной станции, а яблоне до неё нет дела.
Она просто тянется.
Медленно.
Год за годом.
Её верхние ветви уже выше крыши сарая, но до третьего этажа ещё далеко.
Может, через десять лет.
Может, никогда.

Важно не то, достанет ли она до неба.
Важно, что она тянется — и мечтает о мёдовой терпкости розовых соцветий…

---

Под ней, в земле, — голый землекоп.

Про него говорят: не стареет, не чувствует боли, не болеет и не превращается в черепаху.
Он роет тоннель сорок лет, и за ним приходит смерть только когда он перестаёт копать.
Учёные ломают копья над пропастью вечного смеха и бодрости.
А он просто двигается в темноте.
Не ради бессмертия.
Ради пульса.

Он никогда не видел яблони.
Не знает, что наверху — ветер, цветы, смена сезонов.
Но каждую весну её корни уходят глубже.
А он роет рядом.
Не встречаясь.
Не договариваясь.
Просто — одна почва и неосвоенная вечность дыхания.

---

Женщина смотрит в окно.

Ей не нужно выходить во двор, чтобы знать:
сегодня на яблоне раскрылось три бутона.
Вчера было два.
Она считает их каждое утро — не для отчёта.
Для себя.
Для алости внутри — смеси розового аромата и поющих струн рассвета.

У неё нет сорока лет под землёй.
Нет селекционной карточки.
Есть только взгляд.
И выбор, который она делает каждое утро:
цвести или доказывать.

Цвести — не значит быть увиденной.
Цвести — значит выпускать почки независимо от того, есть ли вокруг садовники.

Доказывать — безопаснее.
Бумаги.
Подписи.
Цифры, которые бегут по проводам и застывают в чужих хранилищах.
Но после доказывания не остаётся розового облака весной.
Только зелёный диод.
«Подтверждено».

Она молчит.
Смотрит.
Считает бутоны.

---

Где-то далеко человек сдаёт свои гены в пробирку.
Говорят, чтобы пролить лучи Солнца на свой род и потомство золотого одиночества.

Он похож на берёзу, которая научилась сеять свои семена за горизонт.
Или на медузу — прозрачную, бескостную, разрезанную на части, где каждый кусочек помнит целое.

Ему тоже нужно выбирать.
Он выбрал застыть.
Гладким.
Симметричным.
Без морщин.

Но яблоня не умеет застывать.
Её ствол в шрамах.
В дуплах ночуют воробьи.
Кора трескается каждой зимой, и каждой весной она затягивает трещины и трепещет салатовыми листиками-голосами.
Не ради красоты.
Ради жизни.

---

Весна приходит с юга.
Не имеет возраста — потому что не считает себя. Поэтому всегда юна и неожиданна.
Она просто втекает в город, дышит в стёкла, играет в занавесках.
Ей не нужно подтверждение, что она весна.
Она есть.

Женщина открывает окно.
В комнату влетает лепесток.
Ложится на подоконник, между стеклом и горшком с геранью.
Розовый.
Тонкий.
Не нуждающийся в подписи.

Она не смахивает его.

Под землёй слепой копает дальше.
Не знает, что наверху раскрылись три бутона.
Не знает, что женщина считает их уже четвёртое утро.
Не знает, что в пробирке где-то далеко застывают гены человека, который боится не дожить до весны.

Он знает только:
глина стала мягче.
Где-то рядом вода.
И лопата в руках — единственное, что отделяет его от молчания.

Он не остановится.

---

Именные часы дедушки-фронтовика — лежать бы им на полке, памятью.
Не дали.
Ведь не может быть именных часов у бывшего пленного.

Но они всё-таки тикают.
В ударах градин.
В звоне колоколов.
В пульсе Вселенной.

---

Есть только яблоня, которая не читала свой паспорт.
Землекоп, который не видел неба.
Женщина, которая считает бутоны.
Пробирка с генами — письмо в будущее, которое, возможно, не откроют.
И часы, которых нет, — но они тикают в градинах и колоколах.

Никто из них пока не встретится.
Никто не узнает имён друг друга.
Но все они вписаны в один чертёж.
Где корни ищут воду.
Где ритм важнее вечности.
Где взгляд в окно — уже преодоление компьютерной седины и необходимости откликаться на прозвища, а не имя — детскую конфетку мятной радости.

---

Мы — гравитация, что держит корни в земле, но не мешает им тянуться?
Или птицы, что несутся сквозь лёгкие звёзд,
оставляя в градинах и колоколах тиканье имён,
которым не дали лежать на полке?

Весна пришла.
Лепесток лежит на подоконнике.
Можно начинать жить.