Бродячая труппа и волшебный талер. 19

Карл, помогая другу вылезать из норы, больше мешал ему и тискал его на радостях, но Дюк выбрался, как сильный новорожденный, пренебрегший действиями акушера. Обнялись, потом Дюк сощурился в широкий проём - на реку и заречный простор, где паслись тысячелетние холмы.

- Как ты меня дождался? Сколько дней меня не было? – с благодарностью вопросил товарища.
- Почему дней? Тебя не было четыре часа, и всё же я раздобыл морскую лесенку! 
- Четыре часа?! Но там наступила ночь… 
- Тебе показалось, ты просто закрыл глаза. Айда в трактир, узнаем, сколько на часах времени и какая в календаре дата.
- И какой праздник, - подсказал Дюк, желающий праздновать.
- День мученика Подземелия! – подыграл Карл. 
 
Погодка светло-серая, в небесном тумане плавает неяркое солнце, точно желток в молоке. Дюк вспомнил: когда уходил в подземелье, погода была мятежная, остатние клочья бури цеплялись к высоким шпилям, голубая нагота неба глядела из дымных прорех по-зимнему холодно, а сейчас над городом лежит мирная пелена - ужели для такой метаморфозы хватило четырёх часов? Впрочем, незачем рассуждать, коли товарищ сказал.   
 
Как хорошо, как славно после подземного мытарства зайти в трактир! (Столь же отрадно отпетому новопреставленному отринуть крышку гроба и вновь увидеть синее небо.) Увы, за столом их насиженное место было занято, но, погасив мелкую досаду, они расположились по соседству, на другом участке обширного стола (обширного, как причал для неприкаянных, по слову поэта). Главное - выпить и закусить, ещё главней - поговорить по душам. Дюк со стуком выложил талер – и сам залюбовался монетой. Присмиревшая, она отныне стала средством платежа: Дюк отменил её волшебство, отбросил заклинание, забыл и всё. Карл тоже полюбовался на серебро, но ни о чём не спросил.
    
Заказали полштофа, тушёную свинину, луковые лепёшки, четыре кружки светлого пива и горку вяленой уклейки (эту рыбку пацаны и прачки ловят сразу в ячеистый мешок на пшённые крошки).
 
Незнакомый человек, что занял их место, придвинулся и обратился к ним, показав редкие тёмные зубы, стилистически подходящие к его смуглому колючему лицу. 
Бич, - подумал Дюк. - Сгодился бы на роль корсара в «Подводном ларце».   
 
- Я, простите, оголодал по человеческому слову. Семьи у меня нет - зарезали индейцы, в Европу вернулся, а тут никого: матушка умерла, брат где-то воюет, мне даже выпить не с кем.

Он чему-то ухмыльнулся и придвинул к себе тарелку с бигусом и сарделькой.   
- Вот, гляньте какая сарделька! Почему она такая большая? Потому что сарделька это сосиска, посмотревшая на голую девушку. 
Карлу это показалось весело, он вообще смешливый, а Дюку незнакомец мешал своим грубым присутствием, ему хотелось рассказать о своём, но Карлу понравился шутник, к тому же индейцы… 
   
- И чем вы занимаетесь?   
- Я почтальон.
- Давно? Что-то я вас не видел, - заметил Карл слегка с хитринкой, по праву коренного жителя Кронбурга. 
- Нет, недавно. Мне ужасно повезло: я шёл по дороге куда глаза глядят, и тут всадник на всём скаку мчится мимо… и падает с лошади. Лошадь потому что споткнулась. Лежит, стонет и зовёт меня. Я приблизился, он тогда вручил мне письмо, чтобы я отнёс адресату: объяснил куда, кому.   
- За доставку вам заплатили? – не отстал Карл.
- Да. И с того дня я ношу записки от одного замка в другой, по секрету, в обход супружества. Даже выполняю иные малые поручения.
- О! Вы тайный агент! 

Подавальщица принесла заказ и объявила, мол трудно ей найти сдачу с целого талера, обещала рассчитаться позже. Ладно, - кивнул Дюк, а Карл погрузился губами в пивную пену, приобретая шаумбарт (пенные усы) и утверждая небольшое молчание.
      
Слово «почтальон» потрясло Дюка. Он впал в состояние недоверия. Он заметил притворство кругом и даже кривляние: предметы игриво и коварно приоткрывали вторую свою натуру, как вели бы себя демоны, принявшие облик посуды. Поэтому натюрморт получился не мёртвый.

Пиво из глубины кружки смотрело на Дюка встречным живым зрением. Вилка ухмылялась тремя пиками, готовыми воткнуться куда угодно. Дюк поворотился к незнакомцу, но утешения не нашёл, напротив – его лицо было невыносимо страшным. Здесь каждая кочка и ямка, поросшая рогозом, каждая морщинка таила смерть или издевательство над жизнью, что ещё хуже. И плоть этого лица местами шевелилась независимо от владельца, как если бы крыса ходила под ковром. Там, видимо, шла охота на кого-то, на что-то. На улыбку, на доброе выражение лица, на душу, потому что тело, захваченное злыми помыслами, способно съесть пойманную душу, - догадался Дюк с тоской и отвращением. К тому же, левая половина лица почтальона была страшней правой, и если бы каждая половина имела свой рот, они говорили бы разные несуразные вещи.

Всё живое – оно, по правде сказать, полумёртвое. Карл тоже выглядел пугающе, но в нём светилась ответная к Дюку симпатия. Близость к жизни (к смерти) заметна по внутренней освещённости.
      
Отчего открылось в нём такое зоркое зрение? Неужели Дюк притащил с собой тень подземелья?! Липкие чары. Или таким всё было всегда, только Дюк не замечал полумёртвыми, заштопанными глазами?
   
Трактир похож на подземелье, таков же и замок. А как это получается? А так, что в мир, созданный Творцом, внедряются частные творцы и создают свои малые миры, которых именуют «навь, наваждение», - и в этом нет невозможного, поскольку всякая воля излучает себя вовне. Иная воля обладает  достаточной силой, чтобы создать в локальном радиусе новую обстановку. Тогда в радиусе наваждения частная ложь подменяет собой правду и воцаряется не на дни, а на долгие годы. 
Дюк очнулся от мысли, потому что пришла пора содвинуть рюмки.

- Да-да, я здесь.
- Со знакомством, - объявил почтальон.
Чокнулись. Карл продолжил интересоваться.   
- Кто же тут, в Кронбурге, пишет секретные письма? Кто свои ароматные каракули подписывает сердечком? А? 
- Так… девица одна, - уклончиво сказал почтальон и звучно прихлебнул из кружки, утёрся рукавом. - Кстати, о девушках. Инженеры создали такой вкладыш для женского отверстия, мягкий, упругий такой. Вкладыш. После венчания, вернётся она из церкви и в туалетной комнатке тихохонько вставит в себя этот вкладыш, и вскоре муж удостоверится в её невинности. Слава Богу, целка! – скажет счастливый супруг. 
   
- Обман, - проворчал Дюк с раздражением.
- Цивилизация, - возразил почтальон, и Карл поглядел на него с уважением, поскольку уважал мудрёные слова.
(На цыпочках так: ци-ви-ли - и пальчиками пошевеливай… и на тебе - зация!)   

- А для тех мужей, которые в долгом походе, купцы, военные, мореплаватели, была придумана походная супруга, отдельная от жены, чтоб не скучать купцу понапрасну о доме, чтобы со всеми делами успеть ему разобраться. 
- Обман.
- Мудрость!
- Хитрожопейший обман! - разозлился Дюк, видя что почтальон уходить не собирается.
Ладно, тогда я пойду, - подумал он, обидевшись на друга, и поднялся. 

- Ты куда?
- Отдыхай. Сдачу забери, завтра отдашь.
- Да погоди! Чего ты сорвался? Тебе этот помешал? Так мы его попросим в сторонку, - засуетился Карл.

Но Дюк неумолимо удалился. Карл ещё высунулся наружу… бестолку. И пища на столе остывает и шнапс выветривается. А Дюк пошёл на мост.
Фигура Стёрлинга маячила там на ветру над рекой.