Дедушкин паспорт. 9 часть. Несколько лет спустя

На Троицу Фаина Васильевна встала рано: сегодня и девки, и ребята "кумиться" пойдут. Надо Володечке узелок собрать. Она отрезала большой ломоть свежевыпеченного пшеничного хлеба, положила пяток вареных яиц, несколько запеченных в печке картофелин, подернутых желтой корочкой, и тройку огурцов.

 -  Игнат! – тихонько позвала она еще дремавшего мужа, который, выгнав корову и теленка, прилег опять, ну чевой-то ты опять улегся на постелю... Как думаешь, самогон Володечке налить али как?
-   А как же! Он уже не ребятенок, ага! Налей, налей маненько! А то ж его ребяты засмеют!
-  Ну, ладно! Я ему послабше, а то еще запьянеет!
-  Вот глупая баба! – рассердился Митрич. – Он что, будет свой самогон пить? Кажный принесет, а потом и пить станут. Тут уж кому, какой попанет!
-   Ой-ой-ой! И, правда, милок! Совсем я опупела на старости лет! – всплеснула руками Фаина Васильевна. – Налью-ка я им хорошего, - и пошла искать зеленую бутылку, в которой как-то ей приносила своей наливки Катерина.

Уже больше часа назад ушел с ребятами в посадку, бегущую к лесу, Володечка; наигравшись в траве, уснула в своей постельке Валентинка; дремал в амбаре на старой барской кровати Митрич. И сама Фаина Васильевна, разморенная выпитой рюмкой водки, прилегла в хате.

Завтра ранним утром, далеко до восхода солнца, отправятся они все вместе за  дальний лог косить траву. Только деревенские люди знают, что косить надо, когда трава покрыта росой, и лезвие косы подрезает ее под самый корень легко и ровно. Поэтому на покос выезжают часа через три после полуночи, чтобы добраться до места к рассвету. Поедут и они на своей Красавке, а рядом побежит за матерью жеребенок, и, пока они будут косить, лошадки вдосталь наедятся сочной вкусной травы.

Сегодня на рассвете синичка в окно билась, но в гости так никто и не пришел. «Да день длинный, может, кого и пришлет Господь», - засыпая, подумала женщина, отворачиваясь лицом к стене. Она уже заснула, но громкий стук в окно разбудил ее.

- Крестная! Крестная! – звала с улицы Катерина. – Гость к тебе! Открывай же скорее!
-  Вот балаболка, - про себя ругнулась Фаина. – Не дала поспать.

В своей кроватке проснулась разбуженная стуком Валентинка и заплакала спросонья.

-  Напугала ребенка, окаянная! – ища ногами у постели тапки, недовольно бормотала разбуженная женщина. Она прошла в горницу и взяла плачущую девочку на руки.

-  Не плачь, не плачь, моя золотая, - целуя шелковые волосы девочки, приговаривала Фаина. – Не плачь, не плачь, милая моя! Вот мы дадим этой тетке Кате! Ишь, разбудила нашу красавицу, - а сама шла в сенцы, чтобы снять крючок, запиравший дверь.
-  Спишь, что ли, крестная? Тебя вон, поглянь, какая краля ждет! – кивнула головой в сторону стоящей у забора женщины. – Не наша, какая-то заграничная баба. По-нашему ничего не понимает.

Фаина мельком глянула на тоненькую, затянутую в шелковое черное платье женщину, на голове которой была шляпка с темной вуалью, закрывавшей полностью ее лицо. Она разглядывала все вокруг, не обращая внимания на говорящих.

-  Пошто ты, непутевая баба, привела ее ко мне? Я, может, отдохнуть легла, а ты разбудила и меня, и ребенка.
-  Ну, прости, мамашка, прости! Мужик, что ее кладь нес,  сказал, что к тебе она, я и застучала, как сумасшедчия…
-   Ну, коль привела, зови ее в хату. Почем я знаю, зачем она ко мне пришла? Откудова она тут взялась? У нас в такой-то одеже не ходит никто. На ней все заграничное, поди. И как с ней говорить, если она по-нашему не понимает?
-  А я почем знаю? – огрызнулась Катерина. – Я что ли ее к тебе привела? Иди ко мне, Валечка! – позвала она девочку, но та не двинулась с места. – Смотри, мамашка, не идет! – удивленно произнесла Катерина. – Ну, ладно, я пойду. Ко мне мать прийти должна, - попятилась она к двери, не спуская глаз с приехавшей гости, которая спокойно стояла посередине двора, с любопытством глядя вокруг. Услышав слова Катерины, иностранка вышла следом за той в сенцы и закрыла дверь на крюк.

-  Эй, как там тебя? Мадама, я не привыкла, когда в моей хате хозяйничает, кто попало! Ты что это задумала? – подняла Фаина голову на вошедшую из сенец  «мадаму».

Та молча глядела на хозяйку этой хаты сквозь тонкую сетку вуали.

- Ты не узнала меня, няня? – спросила приехавшая женщина.
-  Что? Что ты сказала? – метнулась к ней Фаина Васильевна: таким знакомым показался ей прозвучавший голос.

Женщина в черном платье подняла вуаль, и на старую няню глянули полные слез глаза… ее Машеньки.

- Это ты, девочка моя? – недоверчиво спросила нянька, подходя к приехавшей как-то боком. – Я не умерла?! Или я сплю?! – Она дотронулась до стоящей перед ней женщины и вдруг опустилась перед ней на колени:
 -  Господи! Благодарю тебя, что услышал мои молитвы! – коснувшись лбом пола, Фаина выпрямилась, думая, что она спит, и это ей приснилась, но и Мария стояла рядом с ней на коленях. По ее прекрасному лицу текли слезы, и она не вытирала их.
-   Я это, я, няня! Сегодня самый счастливый день в моей жизни! Благодарю тебя, Отец наш небесный!

Долго не выпускала из объятий свою Машеньку Фаина Васильевна. Так и стояли бы они, если б маленькое белокурое чудо не дернуло за подол Марию.

-  А ты кто, тетя? – спросила малышка, склонив белокурую головку. Ее пухленькие губки приоткрылись, показав крошечные белые зубки.
-  Няня, а это еще кто? Что за прелестный ребенок! 
-  А  это, Машенька, наша Валентинка, так покойная матушка ее, Александра Григорьевна, просила называть девочку…
-  Моя племянница? Значит, Виня жив?! Скажи, что он жив, няня! А Саша? Почему ты сказала «покойная Александра Григорьевна»? Это Сашина тезка? Ну, не молчи же, няня!

Все рассказала Фаина Васильевна своей любимице, обо всем поведала.

-  Радость моя! – целуя девочку, говорила Мария. – Я тебя никому не отдам! Я никому не позволю пальцем тебя тронуть.  Няня, а тебе не кажется, что она похожа на маменьку? – приглядевшись к племяннице, через минуту спрашивала французская гостья Фаину.
-  Заметила? Да она вылитая Наталья Петровна.
-  Правда, правда ведь, няня?!
-  А то как же, чистая правда… Сколько же ты поживешь у нас, Машенька?
-  Сегодня ночью я должна уехать в Петроград. Я ведь для всех – французский кутюрье (это портниха по-нашему), и послезавтра выставка моих моделей в Доме моды. Так что у нас есть несколько часов. Никто не должен знать, кто приезжал к тебе. Скажешь, что я приезжала купить у тебя кружева ручной работы.
-  А то я не найду, что им сказать, - усмехнулась Фаина Васильевна. – Учи ученого!
-   Няня, няня, - смеялась Мария, - ты совсем не изменилась!
-   Скажешь тоже, - смутилась женщина. – Я вот что думаю: пока нету Володечки и Митрич спит, пойдем-ка мы с тобой на погост. Я, правда, была с утра: веночки повесила, веточки березовые на кажнюю могилку повтыкала. Пускай ужо и у них будет праздник! Но ты не переживай, у меня еще веночки есть. Позавчора ездил Игнат с Пашей, конюхом нашим, – помнишь его? – в имение, к Андрею. Тот цветочков пообещал, а травы для венков – вона сколь. Так за цветами я нынче Митрича посылала, еще до свету привез. Мы их в банках с водой и оставили на могилках. Не надевай ничего другого, так пойдем. Шляпку-то надень с вуалькой (так любила такие шляпки Александра Григорьевна, царствие ей небесное!), чтобы не узнал никто. Мало ли что…

Взяв на руки Валентинку, Фаина Васильевна вышла на крыльцо и остановилась, поджидая Марию.

-   Ты же знаешь, что на могилки до пяти часов ходить надобно, - тихо, почти шепотом говорила она своей спутнице. –  До этого времени покойники ждут кажен день своих сродственников, а потом они к себе уходят…
-   Да, няня, я это знаю.
-  Кого это ты на наш погост ведешь? – остановила женщин любопытная Аксинья.
-  Да вот приехала ко мне из городу мадама кружева купить. Я ее, может, не так поняла: по-нашему она говорит дюже плохо, но мне показалось, что надо ей зачем-то на могилки русские поглазеть. Господь ее разберет, немчуру эту!
-   А на что ей наши могилы? – не отставала Аксинья. – Может, она колдовка какая? А ты ее на погост ведешь!
-   Ох, и глупая ты баба, Аксинья! И что я тогда Тихону твоему не обсказала этого. Живет теперь с тобой, поди, от глупостев твоих замаялся совсем. Иди, иди, куда шла, и нас не задерживай! Знаешь  ить, что скоро врата райские закроются. Иди себе, да ведра не забудь у колодца! Не впервой тебе.

И когда Аксинья, подхватив коромысло с ведрами, пошла, покачиваясь, к своей хате, Фаина Васильевна покачала головой:

-  Земля треснет – черт выскочит! Прости мне, Господи, грехи мои тяжкие! – перекрестилась женщина, поставив на землю девочку. – Иди ножками, милок! Тяжело мне тебя на ручках нести, большая уже.

Девочка весело побежала вперед.

 Мария шла вслед, вытирая бегущие из глаз слезы. Ей так хотелось прижаться телом к родным могилкам, поплакаться по-бабьи, рассказать о своем одиночестве, о том, как нестерпимо хочется вернуться домой, в Россию, вернуться насовсем,  но нельзя позволить себе даже такой  малости. И  старая няня, и сама Мария боялись, что кто-то узнает ее и  донесет новым властям, а потом…

-   Дурное дело нехитрое, - поднимаясь на бугор, говорила Фаина. – А береженого Бог бережет!

Когда они вернулись с кладбища, Митрич уже проснулся. Он сидел на лавке около своей хаты и, щурясь от яркого солнца, из-под ладони разглядывал приближающихся женщин. Видя, что Фаина не останавливается, он захромал следом.

-   Володечка пришел? – громко спросила его жена.
-  Нету, должно, - закрывая за всеми дверь, отозвался Митрич. – Рано ишо, пущай молодь гуляет! С завтрева выйдем на покос, силов на гулянки не останется.
-   «Нету ишо!» - передразнила мужа Фаина. – Говорила ить я тебе, не надобно было ему самогонки давать! Дитя неразумное, а там с ними, поди, и ребяты постарше будут. А ну, как напоят? С кого тогда спрос держать? Молчишь? Советчик окаянный!
-  Да будет тебе, няня! - погладила по плечу разошедшуюся женщину Мария. – Здравствуй, Митрич, голубчик! Как я счастлива, что вижу вас обоих в добром здоровье! – она протянула руки, чтобы обнять значительно постаревшего, но все еще красивого своего слугу. Тот, неловко повернувшись, исподлобья посмотрел на гостью, которая стояла рядом, напомнив о чем-то светлом и радостном.
-  Барышня? – шепотом спросил он и вдруг заплакал. – Барышня! Сподобил-таки Господь увидеть! – он прижал голову Марии к груди и поцеловал ее в затылок. – А коса-то где же, барышня?
-   Нету косы. На западе косы не носят. Я хозяйка модного дома, и сама должна выглядеть по последней моде.
-   А мода – это когда без косы? – неуверенно спросил Митрич.
-   Ну, в общем, да! – улыбнулась в ответ Мария.
-  Муж? Детки есть? Потому спрашиваю, что колечко обручальное вон на пальчике блеснуло, - Митрич сел на лавку, вытянув больную ногу.
-   Никого нет, - покачала головой девушка. – Друзей много и среди наших, и среди французов. А вот замуж не выйду никогда, потому что обручилась я с Леонидом Ивановичем. Клятву ему на могиле дала, что никто не займет его места в сердце моем…, - она вздохнула. – Ванька Анненков прохода не дает, да и Петя поначалу ухаживал, но я отказала обоим.
-  Машенька, да ить хорошие у Ивана Ивановича сыны, - неодобрительно качала головой няня. – Ты бы сперва подумала. Живым – жить, девочка моя!
-  Знаю, няня, все знаю, а поделать с собой ничего не могу.
-  Ну, что ж! Так, видно, Богу угодно! А вон и Володечка, - услышав в открытое окно смех, выглянула на улицу Фаина. – И хорошо, сейчас  обедать будем. Ты, Машенька, скидай свою одежу, а я тебе дам маменьки твоей сарафан. Она тогда в аккурат такой, как ты сейчас, была. Очень любила покойная барыня со мной по ягоды ходить. И до грибов была большой охотницей… Вот он, ну-ка примерь.  Пойдем-ка, Митрич, дело для тебя у меня… Сходи в погреб, там в старых барских бутылках наливочка малиновая. Достань ее и грибочков…

Дальше Мария ничего не услышала. Няня закрыла дверь. Маленькая племянница не отходила от нее, сверкая васильками больших выразительных глаз. Было видно, что малышке очень понравилась красивая, нарядная тетка, от которой так приятно пахло.

 Надев матушкин сарафан, Мария подошла к зеркалу, которое когда-то висело на кухне в имении графа Орлова. «Нет, он мне велик, няня, - с улыбкой оглядела себя девушка. – Что бы такое придумать?» Она стала перекладывать вещи в сундуке и нашла новый голубой фартук.
-  То, что надо, правда, Валентинка? Смотри, на сарафане голубые цветочки, и фартук такой же голубой. Просто замечательно, правда?
-   Правда, - улыбнулась девочка.
-   Я дома, дома! – закружила племянницу по горнице Мария. – Сейчас, когда все соберутся, я стану раздавать подарки. – И поправилась. – Гостинцы. Ты любишь получать гостинцы, Валентинка?
-  Люблю, - ответила девочка.
-  Вот и прекрасно! Давай разберем сумку. Вон она, какая большая.

За окном все стояли ребята, слышались веселые девичьи голоса, звуки старенькой, с хрипами, гармошки.

-  Няня! – позвала Мария, открыв дверь. – Идите с Митричем сюда.

И когда они вошли, Мария достала из хрустящего пакета шаль. Ах, что это была за шаль! У Фаины горло пересохло при виде такой красоты: по ярко-зеленому полю рассыпались крупные алые маки, переплелись белые ромашки, темно-коричневые листья подчеркивали яркость красок. Но даже не это поразило старую няню. Вся шаль переливалась, словно сплетена была из золотых ниток. Никогда в жизни не видала такой красоты Фаина Васильевна.

-  Ох, Машенька, - наконец, выдохнула женщина, - неужели бывает такая красота?
-   Еще как бывает! Ну-ка, няня, иди к зеркалу! – Мария сама накрыла шалью  голову Фаины. – Ты настоящая красавица у нас, правда,  Митрич?
-  Правда, барышня! – любуясь женой, ответил тот.
-  А легкая какая, мягкая, ласковая. Вот так подарок!
-  Скажешь тоже, няня, - засмеялась Мария, -  «ласковая».   Что это, человек, что ли?
-  Не говори, Машенька… Не смейся над старой нянькой своей. Платок и вправду необычайно ласковый.
-  Ну, пусть так. А это тебе, Митрич,  пуловер. Будешь зимой надевать и меня вспомнишь. Смотри, как он идет к твоей седине. Надень, надень, пожалуйста!
-  Ох, барышня, мне-то зачем? – засмущался тот: никто и никогда не дарил ему подарков. Разве старая графиня, бывало, на праздник сатина на рубаху принесет али еще что… Так она в кажный двор с такими подарочками заглядывала. А тут из самого Парижу барышня ему подарок везла! Это дорогово стоит! Правда, Митрич сказать этого не сумел бы, но чувства переполняли старого верного барского слугу.   
- Ну, как, няня? Правда, красиво очень? Посмотри, как цвет пуловера гармонирует с волосами Митрича. А тебе самому-то нравится пуловер?
- Ой, так нравится, - поглаживая мягкую шерсть шершавыми руками, говорил Митрич и прятал глаза, полные слез благодарности.
-  Няня, а что же ты мне о девочках не рассказываешь? Неужели…?
-  Что ты, что ты, Господь с тобой! – замахала руками старая няня. – С ними все в порядке. Муся в Запорожье жить уехала. У директора завода секретарем служит. Иногда письма шлет в город, Володечке, а он ужо нам их привозит. Наташу  тетка замуж выдала. Парень хороший. Достаток в доме, только, Машенька, жених-то такой рыжий, такой … Ох, стояли в церкви на венчании, весь мир-народ диву давался, что такая красавица за такого рыжего  да конопатого замуж идет.
- Какая тетка? У нас новая родня объявилась? И Наташа… Как она согласилась замуж выйти? Я ведь думала их с собой забрать. Нам ведь можно в качестве моделей вывезти девушек отсюда. Я, по правде говоря, на это только и рассчитывала, когда сюда ехала, а выходит, я их даже не увижу…
-   А родня такая, девочка моя. В тот год, когда Виню забрали, померла матушка Александра Григорьевна. Да ить она всего ден десять и прожила после ареста барина. Мы все напужались за детей. Муся после похорон сразу в Запорожье это подалась, Володечка в училище поступил, но про родителей сказал, что мы с Игнатом ему родители. Его и приняли. А как не принять, коль он и там по учебе своей отличником стал? Дюже боялись мы с Игнатом, что порешат девочек. Им ить наплевать, что дети - ангелы и ни в чем не виноваты. Для них они дети «кровопивца и мироеда», а, стало быть, нету им места среди живых людей. А спрятать – куда? Эти, из уезда, по хатам ходили, проверяли, не прячет ли народ барских деток… или холуев.
-   Кого, няня? – не поняла Мария. Она так и стояла среди горницы с очередным подарком.
-  «Барских холуев», - повторила женщина. – Это новая власть так называет тех, кто жалел барина, барыню или их детей, то есть, наших девочек. Вот Наталья и забрала Наташу к себе на хутор.
-  Какой хутор, няня? Я об этом хуторе не слышала никогда!
-  Как так «не слыхала»? Выселки это. Там, под самым лесом, стоит хутор Выселки. Несколько дворов. Они сами себе хозяева, и туда никто не сует свой нос. А Клепкин наш вообще туда ездить боится, и этим, уездным, про него даже не рассказывал. Вот туда и забрала сестрица-то ваша Наташу…

 И няня подробно и долго рассказывала Марии все об этих годах, прошедших с времени Октябрьской революции, о родной сестре ее и Ванифатия, прижитой покойным батюшкой с горничной. Именно на Выселках построил для нее старый граф хату-пятистенку, дал лошадь, корову, птицу всякую и заказал в Орловку носа не показывать. Так и жила бывшая горничная, воспитывая дочь, в Выселках, которые, похоже, граф отдал ей в вечное пользование.

 - Наталья и забрала твою племянницу, Машенька. И замуж ее выдала в Белогорский уезд. Далеко, но Наташа приезжала на этой неделе. Веселая, все у нее – слава Богу!
-  А детки есть?
-  Нету! Деток пока Бог не дал.
-  А я привезла платье для девочки и матроску для мальчика. На всякий случай. Посмотри, няня! – Мария вытащила из пакета яркое нарядное платье.
-  Красота написанная! – всплеснула руками няня. – И как раз Валентинке нашей впору будет. Иди-ка сюда, милок! – взяла Фаина на руки девочку. – Сейчас обновку примерять будем.

Девочке очень понравилось нарядное платье. Она кружилась в нем, всплескивала руками и все повторяла:
-  Цаца, мама, цаца!
-  Еще какая цаца! – качала головой нянька, словно впервые увидев этого красивого ребенка. – Так ты хочешь забрать девочку с собой? – спросила Марию, когда Митрич вышел «побрехать» с ребятами, все еще стоящими у дома Неведровых.
-  А ты против, няня? – испуганно спросила Мария и замерла в ожидании ответа.
-  Что ты, Машенька, я очень рада, что все так случилось! Кажен день ложусь в постель и молю Богородицу, чтоб надоумила меня, как быть с ребенком, а вдруг - помру? Что с девочкой будет? Услыхала она мои молитвы, тебя вот прислала…
-  Няня, а есть у тебя документ о ее рождении?
-  А то как же! Матушка Александра Григорьевна еще при жизни выправила его. Не бойся. Она крещеная. Катерина вон, моя крестница, и покрестила ее.  И Андрей, садовник наш. Слава тебе, Господи, что услышал молитвы мои! – повернувшись к иконам, перекрестилась  опять Фаина Васильевна. -  А вот и Володечка пришел.

Юноша вошел, напевая какую-то незнакомую Марии песню и вдруг словно споткнулся. Он увидел Марию. Молча смотрел он на давно забытое лицо, пытаясь, видимо, понять, не хмельные ли это видения. Потом так же молча подошел к гостье и коснулся пальцем ее сарафана. Мария улыбнулась ему.

-   Мари?! Это Мари? – повернулся он к няне.
-   Это, действительно, я, Володечка! – сквозь слезы шепнула племяннику по-прежнему красивая тетка.
-  Мари! – Володечка снова стал ребенком.

Он прижался к приехавшей из Парижа Марии, которая едва доставала до его подбородка, и заплакал. С ней были связаны самые светлые воспоминания этого взрослого ребенка! Возможно, на минуту он подумал, что прошлая, счастливая жизнь вновь возвращается в Орловку?
-  Ну, будя, будя, милок! Он у нас слезокапый. Чуть что – сразу в слезы. Все хорошо, Володечка. Мария вон подарки из самого Парижу привезла. Мы все с обновками.
-  Мари, ты насовсем приехала? – с на-деждой в голосе спросил юноша.
-  Нет, милый Володенька, к сожалению, нет. Сегодня ночью я уеду в Петроград. Я привезла в Россию новую коллекцию платьев. Я французский кутюрье (это портниха по-нашему). И если бы не это, мы не увиделись бы… Хочешь поехать со мной? Хочешь? – в голосе девушки вновь зазвенела надежда.
-   В каком смысле – поехать?
-   В прямом. Будешь жить во Франции, поступишь в колледж, если захочешь. Я и Валентинку забираю, и будет у нас опять семья. Поедем, малыш? – просительно закончила Мария.
-  У меня даже паспорта нет, - сокрушенно сказал Володечка. – Няня, няня, что такое со мной происходит? Я, наверное, пьяный. Пойду спать! – он встал и направился в амбар.
- Обедать, Володечка! – крикнула вслед Фаина, но парень даже не оглянулся.

Уткнувшись головой в подушку, он будет долго и горько плакать, пока не поймет одну - единую вещь: в жизни ему придется всегда рассчитывать только на собственные силы; никому, кроме бывших слуг, он, оказывается, не нужен! Муся устроила свою жизнь в Запорожье этом, зачем ей сейчас такая обуза, как младший брат? Наташа живет собственным домом, живет в достатке, а его даже на лето не пригласила… Об отце он старался даже не думать. Мария явилась, как приведение, напомнив о счастливой жизни, которую мальчик уже почти забыл, а она вот напомнила. Зачем она приехала? Чтобы разбередить затянувшиеся  раны? Она и вправду хотела забрать его во Францию? Он помнил поезд, который вез их всех, красивых, веселых, счастливых, в Париж, помнил дом, в котором они жили, кафе, где пили кофе и ели пирожные… А может, это был их дом в Петрограде?
Мысли путались, все плыло перед глазами Володечки. Он засыпал.

Оставшись наедине с Марией после обеда, Фаина Васильевна решила раскрыть ей тайну, доверенную братом барышни.

 -  Иди-ка сюда, Машенька! – позвала девушку в подпол Фаина. И когда обе спустились по крепкой, сделанной на совесть лестнице, старая нянька показала Марии большую дубовую кадку, в которой всегда солила грибы. – Смотри, милок, внимательно смотри, где стоит эта кадушка. Главное, место запомни.
-  Зачем, няня? – удивилась барышня.
-  Затем, что под этой кадушкой зарыто ваше золото, - прошептала няня. – Сохранить его просил Виня, а потом и барыня. Никому я об этом не говорила: девочки больно молоды, Володечка совсем еще ребенок. А тут Всевышний мне тебя послал. Тебе и докладаю, а там -  сама смотри, что делать.
-  Так получается, няня, что у брата ничего не пропало?
-  Еще как пропало! Все, что было в банках твоего дяди, совладельца заводов в губернском городе, - все отняли эти ироды. Барин-то на войне был, когда революция эта началась, вот все и пропало. Это все, что  Александра Григорьевна забрать успела. Вот оно и сохранилось. И не пропадет, не тревожься! Все, как есть, тут лежит. Не сумлевайся!
-  Да я и не сомневаюсь в тебе, няня! Только зачем ты мне все это рассказала? Приехать в ближайшее время сюда я не смогу, меня попросту не пустят сюда еще несколько лет. Может, стоит сказать об этом Володечке?
-  Нет, это уж точно нет! Ты видишь, какой он? Нет, рано, ему такую тяжесть не поднять пока. Я просто хочу, чтоб ты запомнила место, где оно лежит. Золото и через сто лет будет золотом! Все, пошли отседова. Как бы кто не услышал.
-  Няня, а как ты объяснишь, куда делась Валентинка, когда я увезу ее?
-  Навру чего-нибудь, лишь бы вы благополучно до места добрались. Небось, обойдется, все обойдется, Машенька. Очень я Господа просить буду, он всемилостив и услышит мои молитвы…

... Прошло несколько лет. Новое государство, названное Советским Союзом, возникло на карте мира и  широкими шагами шло вперед, совершенствуясь с каждым годом. По  всей стране поднимались новые города, открывались ВУЗы и техникумы, больницы и школы, строились заводы и фабрики, осваивались целинные земли.

 На страницах газет все чаще мелькали имена передовиков производства, перевыполнивших в два, в три раза дневные нормы. Имена Паши Ангелиной, Никиты Изотова, сестер Федоровых стали предметом восхищения для подрастающего поколения.

 Вся страна училась. Были открыты заочные и вечерние отделения высших и средних учебных заведений, побежали подземные электрички метро, доставляя жителей в разные концы города… Достигла высокого расцвета культура, появилось и в художественной литературе много новых имен.

Коллективизация, которой так боялись когда-то крестьяне, принесла первые высокие урожаи, и народ поверил в себя.


Владимир Ванифатьевич Орлов, получив диплом учителя истории, ехал по назначению. Он еще не знал, что ему предложат стать директором школы-семилетки, и он навсегда останется жить далеко от родной Орловки.

К Фаине Васильевне он приедет позже, когда побывает на месте своей работы.

-  Вам, Владимир Ванифатьевич, выделена комната при школе. Это очень удобно. Только все необходимое (я имею в виду постель и прочую житейскую утварь) доведется привезти с собой. Ваша матушка жива, надеюсь?
-  Нет, она умерла несколько лет назад, - ответил Владимир заведующему и спохватился: он же всем и везде говорит, что его родители – Фаина Васильевна и Игнат Митрич. – То есть, я хотел сказать…
-  Не стоит, не стоит. Извините мне мою бестактность, - протянул Орлову руку заведующий. – Поезжайте домой, отдохните и возвращайтесь.
-  Спасибо, я сначала съезжу в школу, - попрощавшись, ответил молодой учитель.

Деревня, куда он приехал этого же дня, была большой и достаточно благоустроенной. У дороги стоял магазин, где продавались продукты питания и промышленные товары. Школа, длинное одноэтажное здание, стояла на возвышенности. За школой в стареньких, ветхих сараях хранились заготовленные в зиму дрова и немного угля.

 Маленькая пристройка (его комната) имела отдельный вход. У окна стоял стол,  в углу – старенький, но еще крепкий шкаф, за которым – железная, с никелированными спинками кровать на сетке.

-  Кровать новая, недавно куплена, - произнес появившийся незаметно невысокий седой мужчина. – Здравствуйте! Я председатель колхоза. Ежели вам что нужно будет, обращайтесь, - протянул он руку для знакомства. – Виктор Иванович.

Орлов отрекомендовался.

-  Не сбежите от нас в город? Никто не хочет работать в деревне. Чего только не придумывают, чтобы сбежать отсюда.
-  Нет, я никуда не собираюсь «сбегать», - улыбнулся Владимир Ванифатьевич. – Только домой съезжу, старикам помогу с сеном управиться и сразу же назад. Мне ведь все равно надо вещи кое-какие привезти. Не буду же я вот так…, - он развел руками.
-  Вот и хорошо! Я вас могу до вокзала подбросить. Только поезд завтра утром… А чего вам ехать? Оставайтесь до завтрева. А переночевать и у меня можно.
-  А я не стесню вас? – засомневался новый директор.
-  Нет, конечно. Но у нас все по-простому,  городских удобствий никаких. Мы не графья какие-нибудь. Вот они-то жили, я вам скажу, - первый сорт!
-  А вы откуда знаете, как они жили? Родственники, что ли, среди дворян были? Мне, как историку, это известно, а вам?
-  Да что вы! – испуганно взмахнул руками Виктор Иванович. – Это старики у нас все по барину своему жалкуют. Я приезжий, из города меня прислали… Так один наш старикан все меня с графом своим, Алексем Ивановичем, сравнивает. «Вот, - говорит, - хозяин был, вам всем не чета! Мужика уважал, перед бабами шапку снимал, ребятишек наших всяким гостинцем баловал…». Да-а, и среди дворян, видать, не все кровопивцами были, были ж и нормальные люди…

И, видя, что приезжий как-то засмущался, спохватился:

-   Простите ради Бога, заговорил я вас! Зараз я дочку пришлю и уборщицу школьную. Они вам принесут все, что надо, коль ко мне вам идти неудобно.

Председатель ушел, а Владимир Ванифатьевич (он же Володечка) сел на единственный стул у стола. «Смотри-ка, как старики своих господ вспоминают… И не боятся. Хоть чего им теперь бояться? Жизнь прожили, кто их тронет? А я отца своего стесняюсь. Права нянька, права! Слабохарактерный я… А, может, я просто трус? Трус и предатель? Отца предал, память матери своей предал? Не-ет! Где бы я был сейчас, если б правду о себе в анкете написал?» И все-таки в сердце стало неспокойно, словно его уличили в давнем, забытом всеми воровстве. Все забыли, а он-то помнит, помнит и мучится этим…

В дверь застучали. Владимир вздрогнул.

-    Войдите! – повернулся он к двери.

В комнату вошли женщина и девушка лет пятнадцати.
 
- Здравствуйте, товарищ директор! – тонким голосом сказала женщина и засмеялась.-  Вот, Виктор Иванович прислал вам кое-что на первое время, - она положила на кровать матрац, подушку и шерстяное одеяло. - А это – на ужин: молочко, хлеб и яйца сваренные. Столовка у нас нынче не работает, а то б все горяченькое было. Оля, выкладывай все на стол. Вы у нас, значит, директором будете работать? А я – уборщица, Ниной Петровной меня кличут. Вы не думайте, у нас хорошо! В школе обеды предусмотрены, пирожки печем, зимой дети чай пьют. Это председатель у нас мировой, - тараторила женщина, гремя принесенной посудой.

Орлов с удивлением разглядывал девушку. Черноволосая, большеглазая, в ярком сарафане, она напомнила ему что-то из раннего детства; что-то до боли знакомое было то ли в ее одежде, то ли в ней самой. Встретившись взглядом с новым директором, девушка густо покраснела и стала прощаться.

-  Ну, до свиданьица вам! – поклонилась Нина Петровна, пропуская Олю вперед, и уже закрыв дверь, добавила. -  Хорошенький какой!

Владимир стал стелить постель.

- У матушки был такой сарафан! – Владимир вспомнил Олю, ее взгляд, застенчивый и робкий, и что-то незнакомое доселе шевельнулось в сердце. – Ну, что ж, оставлю тут книги, чтобы не возить туда-сюда, конспекты тоже. Поеду налегке.

Он достал из чемодана газеты, пересмотрел их, взял некоторые и закрыл ими окно, вставляя спички между стеклами и рамой. Спички хорошо держали газету, и Владимир стал раскладывать по тарелкам принесенные женщинами продукты. Он заметно проголодался, и эта снедь была в самый раз.

Поужинав, снял недавно купленные на базаре брюки, аккуратно свернул их и повесил на спинку кровати. Достал из чемодана старенькие, но еще крепкие, сшитые Фаиной Васильевной штаны, и надел. Рубашку, тоже новую, повесил на другую спинку и достал ту, в которой ходил дома, придя с занятий из института.

В Орловку Володя приехал пополудни следующего дня. Дома его ждали: няня испекла пирог с грибами, сварила щи со свининой, нажарила рыбы (ее водилось в речке столько, что хоть руками лови!), поставила малиновую наливку.

-  Ну, дай я поцалую тебя, Володечка! – говорила она, разглядывая молодого человека, словно впервые видела.
-   Няня, ты стала говорить, как все деревенские, - удивился Володя. – Раньше я этого не замечал!
-   Мне барыня велела всегда говорить правильно, я и запоминала, как говорила твоя матушка, - смеялась Фаина. – А теперь учить меня некому, вот и говорю, как привыкла. Это ишо что, вот я расскажу, как мы с Катериной в Харьков ездили маслом торговать, ты со смеху помрешь… Но это опосля. Иди, милок, мой руки, будем праздновать, документ твой учительский обмывать. Да, Наташа приезжала, велела кланяться и к ней непременно приехать, – и добавила тихо, только для одного Володечки. – Свекровка ее померла, теперь она сама себе хозяйка! Никто ее больше «пилить» не будет! А ты иди, иди, милок, мой руки и за стол садимся.

За столом собралась большая компания. Пришла тетка Катерина со своим Василем, садовник Андрей с Агашей, постучавшись, заглянул в дверь конюх Павел.

-  Пустишь, Васильевна? – робко спросил он, виновато пряча глаза.
-  Что это он, няня? – удивился Володя.
-  Ругаюся я с ним последнее время, - вздохнув, ответила женщина. – Пить стал, дюже крепко пить стал, - повторила она и сказала громко. – Заходи, чего уж! Чай, не чужие мы тебе люди!
- Здравствуй, Володечка! - радостно приветствовал он парня. – Приехал, значит, с учениев своих?
-  Здравствуй, дядь Паш! – протянул ему руку Владимир. – Только вырос я уже из «Володечки», как думаешь, а?
-  Пожалуй, что и вырос! – согласился Павел, присаживаясь на краешек лавки. – Только для нас, для всех, ты завсегда будешь Володечкой, правда, Митрич?
-  Твоя правда, - согласился Митрич. – Ну, что, граждане, наливайте.
-  Володечка, тебе наливочки? – беспокоилась Фаина Васильевна. -  Боюсь, что запьянеешь!
-  Няня, мне двадцать шесть лет, а ты меня все ребенком считаешь. Водки налей!

Когда все наелись и напились, стали просить Фаину рассказать, как она в Харькове масло продавала.
- Расскажи, Васильевна! Ты лучше радива (так называли в деревне проведенное в каждую хату радио) чудишь! 
 
Фаина Васильевна, раскрасневшаяся от выпитой водки, от свалившейся радости, связанной с приездом воспитанника, громко смеялась сама, согласно кивая головой.

-  Да ладно, ладно! Только сидите смирно и не перебивайте. Володечка этого не слышал ни разу, не перебивайте, а то не стану ни об чем рассказывать.

Все сидящие за столом уверили, что будут молчать и слушать. Фаина заговорила:

-  Поехали мы, это, с Катериной весной в Харьков, с маслом. Там дюже хорошо масло деревенское берут. Ну, идем этак до базара, а корзинка чижолая (и то, масла сколь у ей!), а тут магазин. Я и говорю Катерине: «Давай, - говорю, - зайдем. Дюже у етом магазине каструли  хороши!» Ну, зашли мы, а там - каких только каструль нету! Мне понравилась белая, с голубыми цветами. «Дочь, - говорю продавщице, - покажи мне вон ту, белую. Страсть, как люблю белые каструли!» Она на меня посмотрела дивно так и смеется: «Бабушка, - говорит, - не каструля это, а ночная ваза. Показывать?» - «Конечно, показывай! Для вас, городских, может, это и ночная ваза, а мне в деревне с ней днем работать надо!» Подает она мне каструльку эту… Хорошая каструлька, с крышкой. Только ручка одна. Я к продавщице: «Доча, - говорю, - каструля-то у тебя бракованая. Вишь, ручка одна. Как же я ее с огня снимать буду?» А она, стерва, только лыбится и ничего не говорит, для чего эта ночная ваза нужна.

За столом стали смеяться. Фаина Васильевна тоже посмеялась и продолжила свой рассказ.

-   Купила я эту вазу…
-   А я ить упреждала тебя, крестная, что нельзя ничего покупать, пока свой товар не продали, - перебила рассказчицу Катерина.
-  Почему «нельзя»? – повернулась к ней Агаша.
-  Примета плохая. Свой товар продать не сможешь. Бабушка-покойница говорила.
-   Ну, няня, а дальше-то что?   
-  Дальше-то? Пришли мы, это, на базар. Я масло свое вынула и в новую каструлю положила: пущай городские не думают, что в деревне только миски облезлые из посуды! Стоим мы с Катериной с маслом своим, а оно желтое, как солнце. И головки приличные. Только у Катерины берут масло, а мимо меня проходят, и никто даже цену не спросит. Катерина уже и масло продала, и скупилась, а я все стою и стою. Только не плачу. «Господи, - говорю, - надоумь мя, грешную, что я не так сделала?» А тут дама идет, прилично одетая, в шляпке с ваулькой, только вуалька эта приподнята наверх. «Бабушка, - говорит она, - зачем же вы масло в горшок положили? Вы всех покупателей этим предметом отпугиваете.» - «Почему, милая? Почему в горшок? Мы в деревне уже давно горшками не пользуемся. В них щи при царе Горохе варили. И к нам каструли пришли, и мы в них уже еду готовим!» - «Бабушка, - смеется она, - да вы, наверное, не знаете, для чего этот предмет предназначен?» - «Для чего, миленькая, для чего? Чегой-то я никак не пойму!» Тут она наклоняется ко мне и на ухо шепчет, что это за ночная ваза такая… Я так и обмерла. «Милая, - опять ей говорю, - дак я ж ее только купила, вазу-то эту. На ей, поди, тикетка ишо приклеена…», а она засмеялась и пошла от меня.  Ну, а я, конечно, не будь дурой, скоренько эдак масло обратно в миску переложила, а горшок этот в корзину спрятала. И поверишь ли, Володечка, все масло продала, да еще на полтину дороже, чем Катерина…
-  Няня, - хохотал Володя, - няня, но ты же в барском доме служила, неужто не видела никогда «вазу ночную»?
-  Может, и видала, милок, дак сколь годов-то прошло! - вместе со всеми смеялась Фаина, вытирая потное лицо вышитым рушником.
-  Ну, надеюсь, больше никаких приключений не было? Домой добрались благополучно?
-  Куды там! – махнул рукой Митрич. – А то ты Фаину не знаешь! Она ж  не может без хухры-мухры, - громко смеялся  он. – Что ж ты замолчала? Рассказывай дальше!
-  А есть что рассказать, няня? Еще что-то веселое было?
-  Дак, милок, это только теперь кажется, что весело было, а нам в Харькове не до смеху стало… Захотелось, это, нам по нужде, а куды в городе присядешь? Куды ни глянь – кругом мир-народ! И деревья, вроде, растут, а  под ими - клумбы с цветами. Как тут сядешь? Что я, цвет какой, чтоб на клумбе сидеть? Идем, умираем. У кого спросить? Все куда-то спешат, чуть не бегом бегают по улицам. Идет навстречу военный, приличный такой, красивый, в фуражке. Прямо батюшка твой, Володя. Я к нему: «Господин хороший! – говорю. – Помогите нашему горю, будьте добреньки!» - «Что вам надо, бабушка?» – остановился он. – «Дак умираем мы. По нужде надо, а куда б тут забечь можно? Кругом народ, а присесть некуда». Он посмотрел на меня, потом оглянулся и смеется:  «Так вот же тувалет, - и на дом показывает. А там в подвал лестница. – Спуститесь вниз, там увидете буквы «М» - для мужчин, а «Д» - для дам». – «Ой, спасибо тебе, мил человек! Мы прямо и побегли б, дак вот с нашими тре****ончиками постоишь, милок? Спасибо, милый!» - и помчались мы с Катериной по тем-то ступеням, еле поспели. Оттедова ишли уже спокойно. А он стоит и смеется. «Ну, бабушка, теперя я могу иттить?» - «Эге ж, милый. Прости, что задержали. Ты ж знаешь старых людей… Пока я свои ветродуи поснимала...» - « Ох, бабушка», - засмеялся и пошел, а сам все оглядывался, пока мы паковались.

Когда смех стих, Володя, вытирая глаза, спросил:

-   Ну, вы же все продали, откуда опять сумки?
-   А то ты не знаешь! – усмехнулась Фаина. – Я ж там ситцу, сатину набрала. Что же пустую ходку делать? Тут все распродала, и опять копеечка…
-  Да, няня, ты у нас не пропадешь… Как только голод пережили?
-  И-и-и, милок, а то ты не помнишь! Наварю, бывало, тебе бурака цельный чемодан, чтоб на неделю хватило, да лепешек из отрубей с лебедой… Пережили и ладно. Всем тяжко было, все голодовали. Коровку вот сохранила, спасительницу,  благодаря Господу нашему, - вспоминала Фаина Васильевна. – Когда их в колхоз забирали, у нашей Зорьки хворь была, ветенар сказал, что ящур, и нам заказали не гонять ее на тот луг, где обчее стадо паслось, и лошадку не стали забирать «А то, мол, всех заразят!» Мы и водили их на веревке в дальний лог, там и пасли…

И тут же сменила тему.

-   Все, угостились, пора и честь знать! – встала из-за стола Фаина Васильевна. – Вон, небо-то как вызвездило. День завтра будет хороший. Паша, а ты нынче у нас заночуй! Чего тебе в пустой хате делать? – похлопала хозяйка по плечу колхозного конюха.
-   Спасибо тебе, Васильевна. Я пойду в амбар, чтоб не мешать никому.
-   Иди, иди, милок, там постеля готовая. Игнат днем спал.

Свезли Игнат Митрич с Володей скошенное высохшее сено, сложили в сарай, а часть – в скирду за домом, укрыли от невзгоды старой дерюгой, придавленной сверху сеткой от старой кровати.

- Ты, Володечка, непременно съезди к Наташе. Дюже она просила, чтоб ты приехал, - сказала Фаина Васильевна, когда закончили мазать да белить надворные постройки и хату. – Теперя, когда свекруха ее померла, Наташа сама себе хозяйка. Это раньше она всего боялась, все не нравилось свекрови: то с книжкой ее увидит – кричит, как скаженная, то у зеркала долго причесывается – все не так было Пантелимонихе. Вот же зараза была вредная! – помяни, Господи, ее душу! Бедная Наташа натерпелась от нее. А как помирать стала, все просила невестку не отходить, посидеть рядом. Боялась, видно, что нечистые ишо при жизни на тот свет потянут! Сохрани нас Бог от участи такой!  - перекрестилась  старая няня.
-  Непременно и съезжу, няня! Самому очень хочется повидаться с Наташей.

В Кузнецовку Володя поехал на следующий день, поехал на велосипеде, который одолжил ему разбогатевший Клепкин.

-  Бери, Ванифатьич, не горюй, и ты себе такой купишь! Хороша машина! Доедешь, только вот не проколи колесо, а то придется на себе тащить. Хуже некуда!
-  А он неплохой человек, няня! Почему вы так о нем все отзываетесь? – сказал Фаине Володя, вернувшись от председателя.
- Конечно, неплохой! Нажрался – подобрел. Попробуй накормить чужую собаку: она к тебе лучше, чем к хозяину, относиться станет.
-  Нет, ты не права, няня! Время очень сильно меняет людей!
-  А то как же, меняет! Что-то нас с Митричем время-то совсем не изменило! Ты поглянь кругом: что изменилось? Как при барине работали, так и сейчас работаем. Ничего не скажу: голодными не бываем, но мы и при батюшке твоем жили в свое удовольствие, как, впрочем, и вся деревня, кроме этих голодранцев… А они как при барине не работали, так и теперя норовят на чужом горбу в рай заехать. Тьфу! – рассердилась няня. – Вот ведь нашел, про кого вспомнить!
-  Ну, так я поехал, няня! – Володя пошел к двери.
-  Погоди, милок, погоди! Что же ты с пустыми руками-то? В гости так не ходят! На-ко, возьми корзинку, приладь ее сзади. Митрич, привяжи ему корзинку! Там грибочки, пирог с капустой, рыбка жареная. Она ить тебя не ждет, поди! Беспокоиться станет, что угостить нечем. Я там бутылочку наливки своей поставила, - и вздохнула. – Уж больно матушка твоя наливочку эту жаловала. Ничего, бывало, не пьет, а малиновки моей всенепременно отведает, - глядя в далекое прошлое, тихо произнесла женщина. – Помяни, Господи рабу твою, Александру, в своих молитвах!