Дедушкин паспорт. 7 часть. В ссылку...

Через неделю после отъезда Орлова во всем государстве  была объявлена всеобщая мобилизация, а 19 июля 1914 года Германия объявила России войну. Франция заявила о поддержке страны-союзницы, а вслед за Францией вступила в войну и Англия. 26 июля России объявила войну Австро-Венгрия. Это была не обычная война. Она сразу же приобрела общеевропейский характер, а чуть позже превратилась в мировую.


Историки напишут потом, что в этой войне принимало участие более тридцати восьми государств с населением свыше полутора миллиарда человек. В войне этой участвовала и Россия, стремившаяся играть роль мировой державы. Судьбы людей разных национальностей, богатых, знатных вельмож и простолюдинов переплелись в этой страшной схватке.

«Война – это грязь, вши, болезни и кровь… Моря крови, пролитой ни в чем не повинными молодыми людьми, не познавшими радости первого поцелуя, а также мужчинами старшего поколения, которым бы еще жить и жить», - писал в своем дневнике полковник Орлов в минуты затишья.
 
-  О чем пишешь, полковник? – окликнул его как-то генерал Брусилов, под командованием которого, в восьмой армии, воевал граф Орлов.
-  О войне, Алексей Алексеевич, - ответил, вставая, полковник. – Сегодня на моих глазах умер смертельно раненый ротмистр Растопчин, умер как герой… А он совсем мальчишка. Он был в моем полку. Да и Сушков, поручик Сушков, я думаю, тоже умрет. Я никогда не видел так близко смерть, господин генерал!
-  Вы не кисейная барышня, полковник! Вы – боевой офицер! Что вы распустили нюни?! Это – война! Сегодня погибли ваши офицеры, а завтра, может быть, погибнем мы с вами! Возьмите себя в руки! – Брусилов взял графин, и Орлов услышал, как булькает водка, наливаемая генералом. – Сядьте и выпейте водки! Сядьте, полковник! – видя нерешительность Орлова, повторил  Брусилов.

Орлов повиновался, но не почувствовал ни вкуса, ни запаха напитка. Даже обычного жара от выпитой водки не ощутил.

- Что, стало хоть чуточку легче? – генерал громко хрустел огурцом.
- Нет! – покачал головой Орлов, а сам все пытался понять, что хотел сказать ему перед смертью Растопчин, почему поминал имена Мари, Леонида? Что это, случайное совпадение или ротмистр действительно знал его сестру?
- Это вы… господин… полковник…? Я… Мари… друг… Леонид… А он…в… мертвецкой… среди… кольца… обручальные… И она… такая красивая… -  И потом очень внятно произнес - Нет, не могу! - и замолчал навсегда.

-  Слыхали, что первая русская армия под командованием генерала Ренненкампфа полностью уничтожила несколько немецких дивизий? – наполняя стаканы водкой, проговорил Брусилов. – Да вы закусывайте, голубчик! А потом нам с вами нужно поспать пару часиков, иначе из нас никакого не будет толку.
-  Нет, господин генерал, не слыхал, но известие приятное.
-  С Божьей помощью разобьем германца! – Брусилов опрокинул стакан, стукнув кулаком по столу. -  Навязались, мать твою…

Не знал еще генерал Брусилов, что командование первой русской армии допустило непростительную ошибку, прекратив преследование немцев, и приказало частям расположиться на отдых. Это дало немецкой армии возможность перегруппироваться и всю мощь своих ударов обрушить на вторую русскую армию под командованием генерала Самсонова. Двадцать тысяч русских солдат пали на поле брани, более тридцати тысяч попали в плен. Сам генерал Самсонов застрелился. Когда эти сведения станут известны полковнику Орлову, тот с негодованием отзовется о недальновидности Ренненкампфа и именно его обвинит в смерти генерала Самсонова.

И, тем не менее, план молниеносной войны, запланированной Германией, был сорван странами Антанты, и война приняла затяжной характер. Германия несла непредвиденные убытки как в материальном плане, так и в плане живой силы, поэтому германское командование разработало новый план, который предусматривал переход к стратегической обороне на Западном фронте при концентрации сил и средств на Восточном, с целью скорейшего разгрома русской армии и вывода России из войны.
 
Это было сделать несложно, потому что в мае тысяча девятьсот пятнадцатого  года русские войска испытывали острую нехватку вооружений и боеприпасов.

-  Я с самого начала утверждал, что мы не готовы к войне! – говорил на Генсовете приглашенный туда отважный полковник Орлов.
-  Это не обсуждается! – резко перебил его один из генералов. – Или вы считаете, что Верховный главнокомандующий русской армией, великий князь Николай Николаевич, хуже вас разбирается в создавшейся ситуации? От вас, как от боевого офицера, обожженного порохом войны, требуется практический совет, который поможет мобилизовать солдат, верящих вам, идущих за вами!
-  Я сделаю все, что от меня будет зависеть, господа, но, уверяю вас, что не стану зря рисковать доверенными мне жизнями.
-  На войне не бывает ненужных жертв, потому что это - война! – резко перебил его седоволосый генерал. – Вы будете делать все, чтобы вывести своих людей из окружения и повести за собой к победе!   

«Русская армия несет  немалые потери, но отвага и мужество солдат и офицеров привели к победе русских в Галиции. Напуганное натиском наших войск Германское правительство стало торопить Турцию со вступлением в войну. Германия возлагала на это большие надежды, считая, что русские оттянут основные силы к Кавказу, а английские – к Египту. "В декабре турецкая армия начала наступление против нашей армии на Сарыкамышском направлении, но не смогла сломить сопротивление бесстрашных русских", - пишут западные газеты. В конце декабря наши соединения перешли в контрнаступление, нанеся турецкой армии сокрушительное поражение. Турецкая армия, потеряв в боях более семидесяти восьми тысяч солдат и офицеров, отступила к Эрзеруму» - читала газету Александра Григорьевна.

-  Наши побеждают, маменька? – хлопал в ладоши Володечка. – А про папеньку там тоже написано?
-  Нет, Володя, не написано.
-  Почему? Он же тоже побеждает?
-  Тоже, тоже, мальчик мой! – отложила газету в сторону графиня. – Будем молиться и просить Господа нашего, чтоб он вернул нам папеньку, няне – Митрича, а всем остальным женщинам нашей деревни – их кормильцев.
-  Так не бывает! – уверенно сказал семилетний мальчик. – Все равно кто-нибудь погибнет, потому что на войне всегда кто-то погибает.
-  Барыня, матушка барыня! – вбежала в залу Агаша. – Митрич с войны вернулся!
-  Правда, милая? Радость-то какая! Фаина знает?
-  За ней побежали уже!
-  Заводите его сюда, скорее! Володечка, ты куда помчался?
-  К Митричу, маменька! – ответил мальчик, громко топая по ступенькам лестницы.

Шел декабрь  тысяча девятьсот пятнадцатого года. К началу нового, тысяча девятьсот шестнадцатого, война приняла затяжной характер, и это испугало командование Германии, так как такой исход мог привести ее к катастрофе, ибо материальные и людские ресурсы австро-германцев были значительно меньше, чем потенциал Антанты. Однако, германское командование было довольно уже тем, что хоть и не удалось разбить русскую армию, но она была лишена возможности вести серьезные наступления.

В феврале тысяча девятьсот шестнадцатого года немецкая армия перешла в широкое наступление на французский район с главной крепостью Верден,  овладев которой, германцы открывали себе дорогу на Париж. В атаку были брошены сильнейшие германские армии, которые должны были принести победу немцам.

 Чтобы отвлечь силы противника от Франции, русское командование разрабатывает новый план, согласно которому основная тяжесть ляжет на войска Юго-Западного фронта.

-  Меня переводят на Юго-Западный фронт, - вызвав к себе полковника Орлова, сказал генерал Брусилов. – Я видел тебя в деле, отметил твою храбрость и самоотверженность, знаю, как ты бережешь своих людей и заботишься о них. Ты заслужил все эти награды, которые украшают твою широкую грудь.  Я не требую, я предлагаю тебе продолжить войну под моим командованием. Ты – согласен?
-  Я могу подумать, господин генерал?
-  Недолго.
-  Благодарю вас! – полковник вышел, щелкнув каблуками.
-  Замечательный офицер! – сказал генерал. – Мужественный, смелый, думающий. Настоящий русский офицер! И – везунчик! За всю войну – ни одного ранения! А, впрочем, может статься, что погибнет от шальной пули, и не обязательно на поле брани… Это война.

Уже два с половиной года продолжалась война, но конца ее не было видно. В армии изменилось настроение солдат, упала дисциплина. Все чаще стали появляться посторонние люди, разжигающие недоверие к офицерскому составу, который тоже менялся. Многие из кадровых офицеров погибли в сражениях, другие умерли от тифа, третьи дезертировали. Часто командование наблюдало процесс братания противников. Все это указывало на то, что следовало заканчивать боевые действия, потому что основным настроением в армии становилось стремление к миру, недоверчивое отношение к правящим кругам.

-  Может, и не нужна была народу эта длительная, кровопролитная война? Что мы имеем на сегодняшний день? Недовольство, недоверие солдат, враждебность к коренному офицерскому составу! Нет, не готова была Россия к мировой войне! – говорил генералу Брусилову полковник Орлов.
-  Я был твердо убежден, что всемирная война неизбежна, причем, по моим подсчетам, она должна была начаться в тысяча девятьсот пятнадцатом году.
-  А я считал, что и до тысяча девятьсот семнадцатого года мы не успеем основательно подготовиться к такой войне. Интересно, Алексей Алексеевич, на чем основывались ваши расчеты? Я убежден, что войны можно было избежать!
-  Мои расчеты, голубчик, основывались на том, что все державы спешно вооружались, но Германия опередила всех. Я считал,  что именно она и развяжет эту войну.
-  И вы не ошиблись…
-  Нет, если б не этот случай в Сараево, война бы началась, но значительно позже. А Россия… Тут я с тобой согласен: она с грехом пополам предполагала изготовиться к этому великому экзамену народной мощи только к тысяча девятьсот семнадцатому году, да и Франция далеко не завершила еще своей подготовки… Что будешь делать после войны, полковник?
-  Вернусь в свое имение, стану налаживать мирную жизнь, заниматься воспитанием детей. Господи, неужели наступит день, когда я переступлю порог родного гнезда?
-  Наступит, конечно, наступит! В Петербург не хочешь вернуться?
-  Вы разве забыли, что по воле Его Величества он переименован в Петроград?
-  Не забыл, просто все никак не привыкну. Так что же ты мне ответишь?
-  Пока ничего, господин генерал! Время покажет.
-  Об Ульянове слыхал?
-  Кто такой?
-  Говорят, большого ума человек. Императора им заменить хотят.
-  Не понял? – повернулся к Брусилову полковник Орлов.
-  Из политических Ульянов-то этот. После войны, когда все беды, недовольство народа упадут на голову царя, он на престоле не удержится, так что нам с тобой надо думать, как жить дальше…
-  А-а, вот вы о чем, - сухо сказал граф Орлов и усмехнулся про себя: никогда бы не подумал, что Брусилов станет поддерживать политических!

Не знал тогда полковник Орлов, что именно А.А.Брусилов встанет на его защиту, назвав замечательным кадровым офицером, когда после Февральской революции предложит вести войну до победного конца. В мае тысяча девятьсот семнадцатого  года Брусилова назначат Верховным главнокомандующим русской армией, а после смещения с этого поста он останется в распоряжении Временного правительства и в тысяча девятьсот двадцатом году вступит в ряды Красной Армии. До самой смерти будет оберегать А.А.Брусилов своего отважного полковника, защищая его и перед новой властью тоже. И только после его смерти до графа Орлова доберется Советская власть, лишив всех земель, всего состояния, и приговорит к пожизненному заключению. 

Ванифатий Давидович Орлов вернулся в свой уезд ночью накануне Рождества 1918 года, вернулся без предупреждения, и все домашние были несказанно рады.

-  Ох, Винюшка, милок ты мой дорогой! – обнимала своего барина старая няня. – А я уж думала: не увижу тебя больше.
-  Что? Неужто не верила, что вернусь домой? – устало улыбался Орлов. – Думала, наверное, что немочку отхвачу, признайся, няня?
- Тьфу на тебя! – осерчала Фаина Васильевна. – Какую «немочку»? Думала, не доживу вовсе. Все не кончается война эта, треклятая! Сколь народу погибло, Господи!
-  Много наших-то?
-  А то как же, Виня, почитай, кажен двор кормильца лишился. Про революцию знаешь, поди? Вот голытьба-то радуется! Как же! Теперь все поровну делить станут по весне. А толку что? Да нашему Клепке хоть маслом землю намажь, - все одно - родить не будет!
-  Это почему же? – удивился такой категоричности барин.
-  Потому, милок, что на земле работать надо, а они всей оравой своей пьют, гонят самогон и пьют, окаянные! А мы-то с Игнатом у тебя теперь живем.
-  Вернулся с войны Митрич, няня? Ах, как я рад!
-  Вернулся, милок, вернулся… Только вот хромает он теперь, шибко хромает. Подранил его на войне германец поганый! Дал Бог, хоть ноги не лишился! – перекрестилась женщина.
-  Фаина Васильевна, баня готова! – заглянула на кухню, где сидели барин со своей нянькой, Агаша.
-   Спасибо, милая, - отозвалась Фаина. – Иди, Виня, иди, милок, в баньку-то! Небось, спал и видел, как в бане моешься?
-  Ты, как всегда, права, няня! – Орлов встал и пошел к бане, на ходу снимая шинель, пропахшую дымом, порохом и потом
-  Там все чистое тебе приготовлено! – крикнула вдогонку старая няня, прижимая к груди офицерскую папаху барина. «Господи, да какой же он теперь барин? Нынче, говорят, никаких господ нету! Что же будет-то? Барыню, что ль разбудить? – поглядела на часы Фаина. – Нет, пожалуй, не буду! А Винюшке в кабинете постелю. Хорошо, что сегодня Митрич натопил его. Отче наш…, - опустилась на колени женщина, осеняя лоб свой крестом, а губы беззвучно шептали слова молитвы, посылая благодарность Отцу небесному. – Помоги воцариться миру и порядку в нашей семье, отведи руку врага и заслони от беды и бар наших, и деток ихних!

В уезде многое поменялось. Образовались комитеты, товарищества. К власти пришли люди, ничего в руководстве не понимающие. Везде царили беспорядок, хаос.
Как-то по весне, когда земли Орлова новая власть разделила между крестьянами, приехал в Орловку старый приятель графа Митрофан Фомич, приехал поздно вечером, боясь скомпрометировать себя перед новой властью. Он привез письмо из Франции.

-  Вот, возьми-ка, Виня, письмо от сестрицы своей! Давно пришло, да передать не было никакой возможности… Не обессудь, сам понимаешь, все мы нынче по острию бритвы ходим. И потом, тебя ведь не было в имении…
-  Брось, Митроша! Какие могут быть обиды? Спасибо, что сохранил! Саша, приготовь нам что-нибудь! Мы в кабинете! Ну, рассказывай, друже, что там новая власть? Чем занимается?
-  Аресты, мой дорогой, сплошные аресты… Купец Елизаров вовремя во Францию или Швейцарию уехал. Все сумел вывезти: золото, деньги – все! Мария Поликарповна со своей компаньонкой в Австрию подалась. Тоже сумела до революции все свое золото забрать. Даром что женщина, уважаю! – опрокидывая рюмку пшеничной водки, почти шепотом сказал Митрофан Фомич.
-  А ты что же? Знал ведь, что последует за этим? – хрустя огурцом, спрашивал Орлов старого товарища. – Или не успел?
-  Да, наверное, успел бы. Да жена уперлась: «Не поеду из России!» и все тут. И то, Виня, что я с собой взять-то мог? Золото есть, конечно, но сколько его у меня? И потом… Я ведь при железной дороге, а она при любой власти нужна. И все равно, Виня, страшно! Они без суда и следствия всех помещиков, что не успели уехать или по какой-то иной причине остались в своих имениях, всех жизни лишили. Уезжать тебе надо, граф! Скоро и до тебя доберутся, - шепотом закончил он.
-  Куда? – со стоном спросил хозяин дома. – Поздно, Митроша! Никто меня теперь не выпустит! Я на войне с генералом Брусиловым не раз на эту тему беседы вел…
-  Брусилов – это Верховный главнокомандующий?
Орлов кивнул, наполняя рюмки.
-  Ну, пока он на коне, не даст тебя в обиду, а? Как думаешь? Может, он тебя и бережет! Князя Синицына из Большекняжевки прямо во дворе повесили.
-  Ты что? А дети?! А Ангелина Феодосьевна?! –  ужаснулся Орлов.
-  Ничего не знаю, граф! Может, и их тоже… Думай, Виня, думай! Пока Брусилов у власти, может, в Петроград тебе с семьей уехать, а оттуда через Финляндию – в Париж или еще куда?
-  В Петроград, говоришь? Привык уже к новому названию?
-  Привыкнешь, если на поезде так  написано…

Уехал Митрофан Фомич поздно, чтоб не попадаться на глаза представителям новой власти, а Ванифатий Давидович открыл письмо сестры. Оно было написано в октябре 1916 года.

«Я совершенно спокойна за свое будущее, милый брат! Присматриваю помещение для швейной мастерской и жду вас. Пожалуйста, Виня, поторопись! В России готовится революция, об этом пишут во всех газетах. Франция гораздо надежнее нашей варварской Родины…».

 Мария была права, и Орлов теперь понимал это. Но было поздно, слишком поздно. Теплилась слабая надежда, что его с семьей не тронут. Александра Григорьевна учила ребятишек в открывшейся школе, которая располагалась через речку, в имении Анненковых. В этой же школе учились и все дети Орловых. Там же стал преподавать детям историю и географию и сам Орлов.

Новая жизнь диктовала новые законы, и надо было выиграть время. Все сбережения Орлова, хранившиеся в банках Петрограда, были арестованы. Хорошо, что после отъезда хозяина Орловки на фронт, Александра Григорьевна по совету старой няньки Орлова забрала все из банков губернского города и Пристенского банка. Теперь весь капитал бывшего графа хранился в подполе у старой няньки, надежно запрятанный в земле.

Жизнь в деревне текла медленно, но время брало свое. Все чаще вспыхивали восстания крестьян, недовольных «красными». Особенно участились они, когда Реввоенсовет объявил о мобилизации в Красную армию. Большая часть мобилизованных захватила оружие и разошлась по домам, угрожая комбедам, Советам и партийным ячейкам. Неспокойно стало и в Орловке. Крестьянам надоела мобилизация. Из газет было известно, что подобное недовольство проявляется у крестьян и по отношению к «белой» армии.

Но самым неприятным моментом для большевиков был тот факт, что их режимом недовольны были Петроград и Кронштадт. Волнения эти укрепили уверенность Орловых, что выехать из охваченной мятежами России в ближайшем будущем не будет возможным. Девочки Муся и Наташа помогали Фаине Васильевне солить овощи, десятилетний Володечка научился запрягать лошадь и теперь не отходил от Митрича, к которому привязался еще больше во время отсутствия отца.

Недавний барчонок ничем не отличался от крестьянских ребятишек. Летом он с удовольствием работал на сенокосе, возил зерно, ловил рыбу. Носил Володя ситцевую рубаху навыпуск, простые домотканые штаны. Только сапоги ему по-прежнему шил Митрич. Со стороны его все принимали за крестьянского мальчишку. (И именно это спасет его в скором будущем, когда отец будет арестован и сослан на вечное поселение, когда умрет матушка, не окрепшая после рождения Валентинки, и оставит четырех сирот, младшей из которых будет два месяца).

За Орловым пришли поздним вечером, когда все уже спали. Беспокойно ворочалась с боку на бок старая нянька, что-то бормоча во сне. Митрич  услышал за окном осторожные, вороватые шаги, привстал и отодвинул занавеску. Ночь была лунной, и двор просматривался от края до края. По двору сновали какие-то люди. Одни открывали ворота, другие тащили что-то к террасе, а двое с цигарками стояли у дверей забора, что шли на огороды. Растолкав жену, Митрич приложил палец к губам и показал на окно. Не зажигая свечи, Фаина выглянула на двор и все поняла.

-  Ох, беда-то какая! Это ж они, ироды, за барином нашим, за моим Винюшкой пришли, - тихонько заголосила женщина, а сама уже вытаскивала из ящика тяжелую котомку, приготовленную ею для этого случая.
-  Что делать-то будем, Фаинушка? – спросил жену Митрич, натянувший в темноте рубаху и штаны.
-  Пойду барина будить, - тихо ответила женщина, открывая чуть скрипнувшую дверь.

Но барина будить не пришлось. Одетый, он стоял у кухонного окна и молча смотрел во двор.

-  Ты уже не спишь, Винюшка? – шепотом спросила женщина и припала к нему на грудь. – Я вот тебе все приготовила. Тут и носочки шерстяные, и сухари, и соль, и сахар. Мешочек табака, водка пшеничная, теплое белье.
-  Зачем табак и водка, няня? – удивился барин. – Меня, чай, не на пикник повезут.
-  И-и-и, милок, это все поменять можно. Опять же солдата какого подкупить. Там видно будет. С барыней попрощался?
-  Саша спит, жаль будить ее было. Сама ведь знаешь, слабая она. И потом, долгие проводы… Одним словом, сама все им объяснишь. Няня, Христом Богом прошу, не бросай ее и детей. Я за тебя там молиться буду.
-  Глупой ты, Винюшка, - утирала слезы накинутой на плечи шалью Фаина. – Ить у меня, окромя вас, никакой родни нету. Сынок мой помер, когда ты еще под стол пешком ходил. Могу ли я деток твоих и хворую барыню кинуть? Ступай к этим иродам, ступай, милый, и молись. Бог – он всемилостив, он тебя не оставит, а за семейство свое будь спокоен: никого в обиду не дам.

Обнял старую Фаину Ванифатий Орлов, обнял Митрича, бросил прощальный взгляд на кухню, где частенько бедокурил маленьким мальчиком, где еще совсем недавно донимал шутками свою няню, и вышел в темноту.

 Обливаясь слезами, стояла на крыльце террасы старая барская нянька, провожая глазами высокую фигуру человека, которого больше никогда не увидит. А наверху, прильнув к окнам своей комнаты, смотрели вслед уходящему отцу три пары детских глаз. На всю жизнь запомнят дети графа Орлова тихий, ничем не нарушивший покой  ужас сегодняшней ночи.

Слабая, очень похудевшая, держась за спинку кровати, смотрела вслед уходящему мужу Александра Григорьевна. Слезы отчаянного бессилия текли по бледным щекам, а руки гладили то место на лбу, куда поцеловал жену тихонько, стараясь не зашуметь, уходящий в неизвестность, Ванифатий.
 
Тихо, чтобы не разбудить спящую барыню, поднималась наверх с зажженной свечой Фаина Васильевна.  Дойдя до спальни хозяйки, женщина толкнула дверь, которая беззвучно открылась, и глазам изумленной Фаины открылась страшная картина: у окна, держась за спинку кровати, стояла Александра Григорьевна.

- Матушка-барыня, Господь с тобой! Пошто ты встала-то? Нельзя, нельзя тебе, голубушка, ложись, ложись, милая моя! – хлопотала около хворой барыни нянька. Она подняла голову и внимательно посмотрела на ее лицо. - Александра Григорьевна, - вдруг осененная мелькнувшей догадкой, произнесла Фаина, - да ты все видела…, - она почти на руках уложила ее на кровать.
-  Посиди со мной, няня, - попросила графиня, не стесняясь слез, которые, не переставая, бежали из ее больших серых глаз.
-   Конечно, посижу, Александра Григорьевна, - вытирая полотенцем глаза и лицо барыни, ответствовала Фаина. – Посижу, ты успокойся, матушка. Ну, побудет у них Винюшка, да и вернется домой. Что он – душегубец какой? Опять же на войне был, наград вон сколько имеет. Обойдется все, верь только. Очень верить надо, милая моя! – а сама гладила шелковые, значительно поредевшие за время болезни волосы своей барыни.

Александра Григорьевна умерла на седьмой день после ареста мужа.

За день до смерти она попросила Фаину Васильевну прислать к ней Агашу, которая уложила волосы барыни, одела ее и привела к ней детей. Муся и Наташа изо всех сил сдерживали слезы, Володечка уткнулся матери в колени и громко, горько плакал.
-  Маменька, - просил он сквозь рыдания, - маменька, не надо, не умирай, только не умирай! Вот увидишь, я всему научусь, и мы станем жить так, словно папенька с нами…

Александра Григорьевна гладила выцветшие на солнце густые волосы сына и плакала вместе с ним. Муся держала на руках Валентинку, которая спокойно спала, почмокивая во сне.

Потом графиня заторопилась. Она поманила пальцем Наташу, и, когда та наклонилась над матерью, поцеловала ее и положила в руку дочери маленькую золотую иконку, свадебный подарок Ванифатия. Затем прошептала подошедшей Мусе: «Береги Валентинку, Мусенька, и Володечку тоже! Теперь ты у них старшая!» - и прижалась лбом к запеленутой двухмесячной своей малышке. «Она никогда не узнает, какой была ее мать», - с тоской подумала барыня, устало откинувшись на подушки.
-  Идите, девочки, идите! Пущай маменька отдохнет. Покачай маленькую сестричку, Володечка, - увидев, что мальчик не хочет выходить из комнаты матери, подтолкнула его Фаина. – Вишь, проснулась, а ей спать надобно много. Иди, иди, милок!
-  Няня, не гаси свечу, - попросила графиня.

Это были ее последние слова. Она лежала лицом к святому углу, с которого не сводила глаз. Фаина стояла рядом и видела, как шевелятся в молитве губы барыни. Она умерла тихо, без стонов, без стенаний и жалоб на несправедливость жизни.
Похоронили Александру Григорьевну Орлову рядом с могилами свекра и свекрови. И только после похорон ужаснулись: она умерла в том же возрасте, что и родители ее мужа. На кладбище были дети да несколько человек из бывшего имения. Ни садовник Андрей, ни плотник Матвей, ни конюх Павел не захотели уходить от господ, которых считали своей единственной семьей. На поминках тихо сидели за господским столом…

-  Андрюша, Матвей, ребяты, ну, что же вы сидите? Вона, сколь всего наготовлено, поминайте барыню, - наливая в стаканы пшеничную водку, говорила Фаина Васильевна. -  Игнат, ты-то что, как не родной?
-  Да я ем, ем, Фаинушка, только на душе чевой-то…
-  Ой, теть Фаин, кусок в горло не лезет, - вздохнул Андрей. – Сперва барина забрали, теперя вот барыня померла… И по деревне говорят, что Клепкин наш все ждал, пока барыня преставится…
-  Девочки, идите, милые, идите к себе и Володечку заберите, устал он. Сколь дней от маменьки не отходил, - распоряжалась Фаина Васильевна. – Муся, пересмотри всю матушкину одежу. Посмотри, что вам с Наташей подойдет…

Когда дети поднялись к себе, барская нянька повернулась к сидевшим за столом:

-  Андрюшка, ты совсем дурак или только притворяешься?
-  А что такого я сказал? – удивился садовник.
-  Они хоть и взрослые уже девочки, но дети! И только с погоста пришли, где мать похоронили, а ты мелешь, что не попадя… А Володечка? Забыл ты, как он, сердечный, убивался? И-и-и, голова твоя садовая! Вот теперя их нету, мы и можем поговорить. Ну, что ты там слыхал? – зачерпнула ложку гусиного холодца Фаина Васильевна.
-  Дак, все об этом толкуют… Де-скать, Клепкин похвалялся, что, как только барыня преставится, комбед сразу дом разорит, вещи все бедноте раздаст, а барские дети нехай нищими по дворам побираются. «Пущай, - говорит, - хлебнут нашей, бедняцкой похлебки!»
-   Ах, он сучий сын! – возмутилась старая женщина. Рука ее дрогнула, и кусок холодца упал с ее ложки на белую скатерть. – Ноги он не переступит на этом дворе! По крайней мере, пока девять ден не отслужим. А хорошо, Андрюша, что ты услыхал это. Мы все обдумать должны и приготовиться к приходу этих иродов. А пока – барыню помянем, царство ей Божье!
-  Рано померла Александра Григорьевна…, - всхлипнула Агаша.       
-  Померла – значит, Богу так было угодно, - прервала ее Фаина Васильевна. – Давай-те выпьем за упокой души рабы Божией Александры, новопреставленной. Упокой, Господи, ее душу! – Фаина Васильевна опрокинула в себя рюмку водки и захрустела огурцом. - А теперь нам подумать надо, где вы жить-то будете. Дом они, значится, разорить собрались?
-  И разорят, не сомневайся! – уверенно сказал все время молчавший конюх. – Куда мы пойдем тогда, а, ребяты? – повернулся он к садовнику и плотнику.
-  А вот тут сразу все и решим, - ответила за мужиков Васильевна. – Ты, Агаша, сегодня станешь готовить жилье себе. Вон, сыроварня пустая стоит. Побели, приберись там, а меблю барскую возьмешь, и все остальное тоже. Все одно – растянут голодранцы. Дом в полном твоем распоряжении… Ложки, плошки, подушки и все такое… Ты замуж скоро пойдешь, тебе дом большой нужон. Что молчишь? Не рада?
-  Да я-то рада, а вдруг барышни не дадут ничего?
-  Дадут, все дадут. Иди, прибирайся, девонька, иди! Теперь ты, Андрюша… Я думаю, тебе дворницкой хватит. Ну, разорят они дом, но сад, я уверена, не тронут. Вот и будешь при саде жить, пока барин не вернется.
-  А он вернется?
-  А то как же, конечно, вернется! А для жизни в дворницкой есть все необходимое. Чего не хватает, возьми в имении. Барского добра на всех хватит. И потом, жениться тебе пора. Сколько годов холостым ходишь… Чем не жена тебе Алена, Аксиньи девка? Чего ты зря ей голову кружишь?
-  Да стар я для нее, Васильевна! Вон, ей только двадцать годов, а мне скоро сороковник стукнет…
-  Ничего, старый конь борозды не портит. Теперь та, Паша… Ты поселишься в привратницой. Хатка теплая, маленькая, сухая. Как раз для тебя. Пока надумаешь чего, живи себе, как у Бога за пазухой. Чего надо, тоже в барском доме возьмешь. Все меньше этим иродам достанется. Все одно – побьют или сожгут, окаянные… Ну, ребяты, пошли по делам. Мне надо еще с детями поговорить. Идите, идите, - торопила мужиков Васильевна, вытирая руки фартуком.

Убрав со стола, Фаина Васильевна поднялась к девочкам. Муся раскладывала постельное белье на четыре стула.

-  А, няня, как хорошо, что ты зашла. Я вот считаю белье, точнее сказать, делю его между наследниками, - невесело улыбнулась девушка. – Завтра после кладбища я уеду и Володе на квартиру завезу постельное, одежду. Я тут рубашки папенькины перебрала. Не могла б ты рукава ушить немного? Папенька высокий был, широкоплечий, Володя ростом не в него. Может, мал еще…
-  Конечно, все подошью, Муся. Умница ты наша! А ты что, в свою ФЗвУ поедешь? Ты ж говорила, что побудешь дома-то?
-  А он у нас есть, дом-то, няня?
-  Пока есть, девочки, но вы уже большие…(как-то без маменьки сразу повзрослели), поэтому знать должны…
-  Да знаем мы все, няня! Не слепые и не глухие, только Володечке ничего пока не говори. Пусть ребенок хоть до отъезда на учебу считает, что всегда домой вернуться может, - рассудительно говорила Муся.
-  Ладно, ладно, - вытирая слезы, качала головой старая нянька. – А с Наташей что, Мусенька? Забрала б ты ее с собой, в эту свою ФЗвУ. Неужто места ей там, в городе, не найдется?
-  Да не хочет она ехать из деревни, няня! Хоть бы ты ее убедила! – повернулась к женщине Муся.
-  Пожалуйста, не гони меня отсюда! Я хочу рядом с маменькой…
-  Что? Что «рядом с маменькой»? – всплеснула руками Фаина Васильевна.
-  Жить рядом хочу, на могилку к ней приходить, цветы на могилке сажать…, - плакала Наташа.
-  Ну, не плачь, солнышко мое! – обняла Муся сестру. – Не хочешь ехать, оставайся с няней! Володя по выходным будет приезжать из своего педучилища, вместе на кладбище ходить будете… А то и ты к нему иногда наведываться станешь. Все легче перенесете утрату…
-  Вот хорошо-то, Мусенька! Спасибо тебе! – прижалась лицом к плечу сестры Наташа.
  - Муся, зайди потом в кабинет папенькин, пока я там приберусь, - Фаина Васильевна пошла к двери, радуясь и огорчаясь тому, что скоро в ней не будет никакой нужды в этом доме. «Господи, да и дома-то, может, скоро не будет!» - вспомнила старая няня недавний разговор за столом.

Она достала ключи, доверенные ей покойной барыней и отперла сейф. Вошла Муся.

- Вот, милок, все наличные деньги, что забрала из банков Александра Григорьевна. Теперь они твои. Ты старшая, ты ими и распорядись.
-  Ох, няня, как хорошо-то! А я думала, что все они остались в банках и пропали. Я разделю их на четверых, няня. Свои и Володины заберу в город. Заеду к нему  на квартиру, что сняли для него, и заплачу за все годы его проживания, чтобы он хоть об этом уже не думал. Наташины и малышкины оставлю тебе. Распоряжайся ими, как Бог велит. И еще, няня, я поеду работать в Запорожье. Там завод, и рабочие моей профессии сейчас очень нужны. Не знаю, скоро ли напишу. Ты одна остаешься с сестрами. Встретится Наташе хороший человек, пусть идет замуж. Если же такового не найдется, приедет ко мне. Я думаю, что через год-другой смогу забрать их с Валентинкой  к себе. Прости меня, няня, что и теперь свои проблемы на твои плечи перекладываем.
-  Ох, Муся, Муся, я и не заметила, когда ты стала такой взрослой и рассудительной. Дай тебе Господь счастья и всяческого благополучия! А за девочек не тревожься. Роднее их у меня никого нету. Да и Володечка будет сюда приезжать, как домой. Он дюже к Игнату моему привык, а тот его, как сына родного, любит. Успокой свою душеньку и поезжай себе с Богом.
-  Спасибо тебе, няня! – обняла девушка Фаину Васильевну. – У нас теперь тоже никого роднее не осталось…
-  Как? А папенька? Не гоже так, Мусенька! Верить нужно.  Ты верь, девонька! А там уж как Бог даст!
-  А сама-то ты веришь, что он вернется, няня?
-  Вот тебе крест! – перекрестилась няня.
-  Ну, значит, и я верить стану!
-  Вот и славно, милок, вот и хорошо!       
 

Только через девять дней пустила старая нянька во двор Орловых комбедовцев. Они  пришли, чтобы «разобраться» с барским добром. Фаина Васильевна отправила детей в свою избу.

-  Смотри, Игнат, чтоб по дороге с детями ничего не сталось, - торопливо говорила старая барская нянька, - а я пока кое-что сделать должна.

Когда из дому стали выносить хозяйское добро, Фаина Васильевна стояла на пороге сыроварни и, сложив руки на груди, смотрела на председателя комбеда, Клепкина-младшего. Тот выкидывал из окна фарфоровые чашки, из которых господа пили чай, тонкие тарелки, другую посуду… Ударившись об землю, она разлеталась на мелкие кусочки, и Клепкин громко хохотал:

-  Смотри, паря, так разлетится и весь барский выводок! Раздавим всю эту контру и заживем!
-  И-и-и, дураком  ты был, дураком и подохнешь! – не выдержала Фаина.
-  Да я тебя, старая сука! – поднял было руку Клепкин, но, поймав гневный взгляд сильной женщины, трусливо оглянулся по сторонам, ища поддержки, и не нашел ее. – А я что, Васильевна? Я ничего… Вот, видишь, - он развел руками. – Хотим новую жизнь налаживать, а тут… ты…
-  Никогда, слышишь? Никогда, - Фаина погрозила указательным пальцем, - Бог не простит тебе всего этого! Я прокляну тебя! На кого ты руку поднял? Дети в чем виноваты?!
-  Это дети мироеда и кровопивца! – огрызнулся председатель комбеда.
-  Это барин-то наш – кровопивец? А твоих детей и тебя самого кто кормил? Не этот ли кровопивец?
-  Ну, кормил, и что?
-  Ирод ты, - устало махнула рукой Фаина Васильевна  и пошла по улице, переваливаясь с ноги на ногу. Она несла тяжелый чугун, в котором, по мнению соседей, готовила на барском дворе обеды и ужины всей дворне.

  На следующий день, поздно вечером, в хату Фаины Васильевны постучала бывшая крепостная Орловых, Наталья.
-  Теть Фаин, открой! – громким шепотом произнесла пришедшая женщина.– Это Наталья Берлизева.
-  Что ты в ночь-то, Наталья? – впуская неожиданную гостью в избу, спросила Фаина.
-  За девочками я, теть Фаин. Племянницы они мне родные. У себя спрячу. Скажу, что мои. К нам на хутор пока дойдут…
-  Что ты плетешь, какие племянницы? – уставилась на гостью Фаина.
-  Долго рассказывать. Только брат он мне родной, барин твой. По отцу брат.
-  Да ты что?! Вот от кого, значит, родила тогда Прасковья…
-  Не время… Буди девочек, теть Фаин. Скоро светать начнет.
-  Малышку не отдам. Куда ты с ней?
-  Тебе видней. Пошли, Наташа, пошли шибче, а то как бы на эту гниду, Клепича, не напороться. Нам бы только дойти. Помолись, Васильевна! Помолись за нас, за всех…, - и скрылась в темноте с барышней.
-  Игнат, слышь, а что с Володей-то делать будем? – спросила Фаина, ложась в теплую кровать к мужу.
-  Что делать?  Что делать? Скажем, что усыновили его.  Он ить все время со мной. Эти, из уезду, не знают, а наши знают, что он завсегда со мной. И потом, он же скоро на учебу уедет. С глаз долой…

На том и порешили.

Варвара с мужем, бывшим отцом Владимиром, сидели на узлах губернского вокзала. Сынишка их, шестилетний Сашок, гулял по площади, рассыпая крошки, которые клевали голуби. Птиц было очень много, и мальчик протягивал маленькую ручонку с крошками, а голуби, осмелев, клевали прямо с руки. Рядом стоял отец, приглядывая за ребенком, а Варвара держала на руках трехлетнюю дочку.

По привокзальной площади вели к подогнанному эшелону отряд арестантов. Они были разного возраста, в разной одежде, с котомками за плечами. Некоторые - совсем старые. Варвара прижала к себе дочку.

-  Володечка! – крикнула она мужу и увидела, как один из арестантов оглянулся и пристально посмотрел на нее. У женщины перехватило дыхание: она узнала в оглянувшемся арестанте Орловского барина. – Володечка!  - еще раз позвала она, не сводя глаз с высокого ладного человека в офицерском кителе без погонов.
-  Чего ты испугалась, Варенька? – подошел к жене высокий сильный мужик в городской одежде.
-  Володечка, там повели Орловского барина…
-  Где? – повернулся вслед арестантам Владимир. – Он столько сделал для Пристенской церкви, а я и видел-то его один раз. Я и не узнаю его, пожалуй!

Но он узнал Орлова. Тот, поднимаясь в вагон, еще раз оглянулся и посмотрел на них обоих.

 Когда их, некогда богатых людей России, цвет нации, вели, как преступников, к эшелону, граф Орлов загадал желание: если он встретит кого-нибудь из знакомых, то непременно вернется домой!
 
Он хорошо помнил лицо женщины, которая смотрела на него сейчас во все глаза. Видел ее как-то около церкви в Пристени. И уж, конечно, узнал отца Владимира, скандальная история жизни которого взбудоражила весь уезд…

Судьба посылала ему добрый знак!

Бывших графов, князей,  бар посадили в один вагон, где не было ничего, кроме соломы, и разновозрастная масса разбрелась по вагону, выбирая себе место с новым знакомым или с земляком из одного уезда.

-  Господа, кто-нибудь скажет мне, куда нас хоть везут? – садясь против маленького окна, спросил молодой чубатый человек.
-  А вам не все равно, граф? – повернулся к нему седой красивый  старик. – Нам дали немного времени, чтобы еще пожить. Я лично думаю, что нас вывезут куда-нибудь подальше и расстреляют.
-  И вы так спокойно об этом говорите? – передернул плечами чубатый граф.
-  А что мы с вами можем сделать? – спокойно улыбнулся седой старик. – Алексей Иванович меня зовут, - повернулся он к Орлову. – А вы откуда? По осанке узнаю офицера.

Орлов представился.

-  Воевали или просто мундир носите?
-  В мировой войне. Четыре года, - коротко отозвался  Орлов. – С генералом Брусиловым.
-  Что вы говорите? – удивился Алексей Иванович. – Я ведь тоже воевал под его командованием.

Они разговорились. Выяснилось, что на войне у обоих были общие знакомые, и оба очень жалели, что генерал умер, оставив их без защиты.

-  Что же вы не уехали, граф? – спрашивал Алексей Иванович. – Война помешала или революция?
-  Я думаю, и то, и другое, - задумчиво отозвался Ванифатий Давидович.
-  А потом, потом, граф? – не отставал новый знакомый Орлова. Он явно не хотел оставлять нового приятеля, четыре года воевавшего за честь и величие России-матушки, как и он сам, наедине с тяжелыми думами.
-  А потом… сам не могу понять, почему не смог  настоять, почему поддался настроениям жены, которая была убеждена, что нас не тронут… Она, а потом и я учительствовали в сельской школе… Мы думали, что в нас есть необходимость. И пока она, необходимость эта, была, нас не трогали, а как только нашлась замена, тут же решили поставить к стенке…
-  К стенке?
-  А как еще назвать наше нынешнее положение? Меня забрали ночью. Я не попрощался со спящей женой. Она недавно родила да так и не оправилась после родов. Нашей младшенькой – два месяца, - вздохнул Орлов. – И я не знаю, что теперь с ними будет, как жена справится с детьми. Как вы думаете, женщин они тоже могут сослать или застрелить? – и замер, ожидая ответа.
-  Нет, я думаю, женщин они не тронут. Иначе они опозорят себя и достижения своей революции.
-  Вы и вправду так думаете или просто меня решили успокоить?
-  Уверен, что женщин они не тронут, а детей наших станут перевоспитывать, учить их ненавидеть дворян, как класс «буржуев, угнетателей и мироедов», - невесело  усмехнулся Алексей Иванович. – Слыхали их песни?   
      
       И  назло мы всем буржуям
       Мировой пожар раздуем!
       Мировой пожар в крови
       Господи, благослови!

-  Нет, не слыхал, - покачал головой Орлов. – К Богу, значит, обращаются? – удивился он. – Не знаю, не знаю. У нас везде они кричали: «Религия – опиум для народа!» А почему  вы не уехали из России, Алексей Иванович? И что с вашей семьей?
-  Я, друг мой, - могу я вас так называть? – повернулся красивый старик к своему собеседнику и, увидев, что Орлов кивнул головой, продолжал. – Так вот, я всю свою семью заблаговременно отправил во Францию, а самому очень хотелось посмотреть, что ж дальше-то с Россией нашей матушкой станет без царя, к чему приведет ее, родимую, пролетарская эта власть?
-  Неужто только из-за этого? – вмешался кто-то из глубины вагона.
-  Да, господа, только из-за этого, - ответил Алексей Иванович.
-  Вам легче, дорогой Алексей Иванович, - подошел к ним невысокий полный человечек и отрекомендовался. – Маклаков Павел Моисеевич. А я, господа, поверил новой власти, все отдал, что от родителя осталось (он тоже был банкиром). И вот еду вместе с вами к месту нового своего жительства…

Они замолчали. Теперь каждый думал о чем-то своем, но все были едины в одном мнении, что их просто вывезут куда-нибудь подальше от центра и расстреляют. 
Грохотали колеса поезда, в маленькое окно без стекла врывался ветер, в правом углу кто-то из арестантов тихо выл от страха перед неизвестностью.

Но самое страшное начнется позже, когда эти люди вынуждены будут справлять нужду тут же, в вагоне, когда поймут, что до станции назначения доедут нескоро и не все, что многие умрут в дороге, но будут похоронены только тогда, когда поезд, наконец-то, остановится и стражники откроют вагоны, чтобы дать оставшимся в живых арестантам возможность вдохнуть порцию свежего – такого вкусного! – воздуха.

 Самые выносливые (и среди них окажется граф Орлов) вынесут из вагонов разложившиеся трупы, даже не предполагая, что наступит время, когда многие из них, доведенных голодом до умопомрачения, с лихорадочным блеском в глазах станут ожидать, когда один из товарищей по несчастью отдаст Богу душу. Молча станут рвать они еще не остывшее тело недавнего товарища, а стража утром обнаружит только кости, завернутые кем-то в грязные лохмотья подстилки.

С ужасом, стоя на коленях в углу сарая, всю ночь будет молиться граф Орлов, прося у Бога прощения и терпения. Алексей Иванович все ночи простоит рядом со своим молодым другом, шепча молитвы.

-  Скурвились графья! Один другого жрут! Вот тебе и голубая кровь! – плевались конвойные, обнаружив в очередной раз остатки трупа. – Идите, закапывайте своего буржуя! Ну, кому говорю!

Люди, только что съевшие своего умершего товарища, жались к стенам, пытаясь спрятаться даже от самих себя…
 
Молча вставал в своем углу Орлов, брал стоящую у дверей лопату и шел за амбар,  где метрах в пятнадцати к тайге образовалось арестантское кладбище. В который раз вспоминал он свою старую няньку, навязавшую  ему теплых, из собачьей шерсти, носков, которые грели не только ноги, но и душу, не давая ей застыть и потерять человеческий облик.

 «Милые, дорогие мои, - говорил с далекой семьей своей граф, с трудом долбая замерзшую землю, - как вы там? Живы ли? Господи, не оставь их без покровительства своего! Не дай им, Господи, утратить человеческий облик! Нет ничего страшнее этого!»

Выкопав неглубокую могилу, он возвращался в барак за останками товарища… Иногда ему помогал Алексей Иванович, но чаще Орлов все делал сам, отказываясь от предлагаемой помощи. Он был моложе и сильнее Алексея Ивановича…

Весной оставшиеся в живых арестанты из дворян благоустроили себе барак, сложили в нем печку, сделали необходимую мебель. С весной пришли перемены. Арестантов стали кормить, даже лечить, потому что они валили необходимый молодой Советской республике лес, расчищая тем самым места для новостроек. Алексей Иванович, бывший офицер инженерно-строительного батальона царской армии, был поставлен вести учет выполненных работ. С «барачными» стали общаться местные жители, которым многие из ссыльных помогали в хозяйстве, зарабатывая при этом то кувшин молока, то кусок сала, то картошки. Люди вновь становились людьми, стараясь забыть о страшной зиме первого года ссылки, когда их, голодных, больных и обессиленных, привезли в этот глухой магаданский край и бросили в холодный барак, предоставив выживать или подыхать…

Очень немногие остались собой, не теряя человеческого облика ни при каких условиях.

Весна в тот год выдалась в меру дождливой и теплой. За ней прикатило лето. Быстро пошла в рост трава, радуя глаз деревенских жителей, которые уже сейчас готовились к летнему покосу. Проверялись косы, вставлялись поломанные или выпавшие зубья в старых удобных граблях или мастерились новые.
 
-  Ох, и ладная в этом годе травка будет! – радовалась Фаина Васильевна, глядя за погост, где начинался широкий покосный луг. – То-то радость коровушкам!
-  И, правда, крестная! Только вот беда: где нам отмеряет полоску новая власть? – подхватила разговор Катерина, жившая теперь в доме помершей по весне свекрови. – Хоть бы уж недалече. А то пока дойдешь, заморишься… А много ли накосить можно уморенному человеку?
-  Ой, девка, а по мне – где б ни косить, лишь бы косить… Люблю эту пору! Пущай даст мне хоть под лесом, хоть в осинках. Трава нынче кругом хороша.
-  А что ж Володечка, приедет помогать? – по-прежнему  все в деревне звали сына ссыльного графа детским именем.
-  Обещался, - кивнула старая женщина. – Небось, соскучил по сестричке, правда, Валентинка? – подняла она на руки двухлетнюю девочку, которая тихонько играла в своем уголке большой куклой. Малышка в ответ радостно засмеялась и уткнулась в грудь Фаине.
-  Мама, мама, - звонко произнесла девочка, - дай Лялю!
-  Смотри-ка, как чисто разговаривает, - удивилась Катерина. – А мой Васька – на стоящий немтырь: балабонит, балабонит, а что – не разберешь. А ить он старше Валюшки, да, крестная?
-  Старше на цельный год. Валентинке нашей на Троицу будет два, а твоему - на «Ермолай» уже три стукнет.
-  И чевой-то господские дети так рано говорить начинают, а, крестная?
-  И-и-и, спросила тоже! Ты сама-ко подумай, какого они помету! Не чета нам с тобой! И сколько тебе говорить надобно: не поминай господ! Не дай Бог, из уезду кто пожалует да заберет девочку? Вот ужо бестолковая! – заругалась Фаина на крестницу.
- Ой, прости, прости, мамашка! – запричитала Катерина. – Опять не подумала глупая моя головушка!
-  Что правда – то правда! Голова у тебя, действительно, глупая! Да знаю я,  что ты не со зла, Катерина, потому и обиды на тебя не держу. А вон и мужики наши с работы хромают. Сейчас обедать будем. Иди, дочечка моя, иди встречай Митрича, - спуская с колен девочку, говорила Фаина.
-  И я пойду, мой, наверное, тоже домой пошел, - поднялась с лавки Катерина. – Спасибо за гущу, крестная! Пирогов напеку, принесу попробовать.
-  Постой, постой! – остановила крестницу хозяйка. – А грибы для начинки ты и забыла.
-  И, правда, мамашка! Голова моя – два уха! – засмеялась тонким заливистым смехом гостья, высыпая из миски сушеные опенки.
-  Вот пустомеля, прости, Господи! – перекрестилась Фаина Васильевна, когда за гостьей захлопнулась дверь. – Правда, Валентинка?
-  Плавда, - подняла белокурую кудрявую головку девочка. Длинные волосы ее, выбившиеся из-под косынки, рассыпались по плечам.
-  Господи Боже! Вылитая Наталья Петровна, царствие ей небесное! – вспомнила Фаина Васильевна старую хозяйку Орловки, утопленную Тимохой Клепкиным. – То-то порадуется Виня, когда вернется.
-  Слыхала новость, Фаина Васильевна? – вошел, наклонив голову, бывший барский конюх.
-  Какую новость, Паша?
-  Неужто не слыхала? – удивился тот, пропуская вперед Митрича. – Прасковья Горбунова замуж пошла, колдунихи Максимихи дочка.
-  Да ужо я как-нибудь разберусь, кто такая Прасковья! – рассердилась Фаина. – Говори, не тяни кота за хвост!
-  А что я знаю? Приехали к нам мужики из уезду лес покупать. Она же, Прасковья, завсегда мужицкую работу справляет. Ее и направил Клепкин в лес деревья валить. А нонче она "сообчила", что в уезд уезжает с тем мужиком. Он вдовец, ее годов… Так что, Васильевна, готовься к свадьбе, - засмеялся он.
-  Ну, и слава Богу! Вот и еще одна душа определилась! Еще один человек счастье свое обрел, а то все одна да одна. Мойте руки и садитесь. Обедать будем. Ты что молчишь, Игнат? Нога, поди, мучит?
-  Не, нога тут не при чем! Уморился я, замучил проклятый!
-  О ком это ты?
-  Да жеребца привели из Александровки, а он никого не подпускает. Еле отпрукал его. Хороший жеребец! – устало похвалил он. 
 
 Фаина поставила на стол большую миску кваса с крупной, еще горячей картошкой, хороший пучок зеленого лука, крупную редьку.

-  Садитесь ужо! Паша, порежь хлеб, пока я девочку покормлю, - сказала гостеприимная хозяйка, наливая из маленького чугунка молочный кулеш из пшенной крупы. – Иди ко мне, дочечка моя! – позвала она, и из горницы вышла, сияя васильковыми глазками, Валентинка. – Чем больше растет, тем больше на покойницу-барыню похожей становится. Иди ко мне, куколка ты моя!
-  Твоя правда, Васильевна. Чистая барыня Наталья! – согласно кивнул конюх.