Дедушкин паспорт. 10 часть. Война

   
В деревню к сестре Володя приехал около одиннадцати часов. Он впервые был в Кузнецовке и не знал, как найти дом Наташи. И хоть Митрич толковал ему, как проехать к усадьбе Зиновьевых, Володя, оказавшись в такой большой деревне, растерялся. Улицы шли в три порядка и кончались неизвестно, где.

 -  Бабушка, - обратился он к старухе с козой, что стояла у колодца, разглядывая из-под ладони  незнакомого человека, - не подскажете, как найти дом Натальи Зиновьевой?
-  Отчего ж не показать хорошему человеку? Покажу! Вона, вишь, скирд соломы стоит, а за им – забор зеленый? Это и есть дом учителки нашей, А ты кто ж ей будешь?
-  Брат я Наташин, - ответил Владимир. – Спасибо, бабушка! – он оседлал своего двухколесого «коня» и поехал к зеленому забору.
-  Ишь, какой красивый брат, - покачала головой старуха, дергая за веревку напившуюся козу. – Стой, Машка, куда полезла? ... И вежливый, - добавила она, надвигая на глаза платок, не спасавший ее от лучей палящего солнца.
 
У калитки Володя остановился, поставил велосипед к забору и снял корзину. Во дворе заливисто залаяла собака.

-  Пират, что такое? – услышал приезжий женский голос, и калитка распахнулась. Наташа совсем не изменилась: все такая же стройная, красивая, с тяжелым узлом волос на затылке, она вытирала полотенцем руки, стараясь смахнуть с них муку. И вдруг лицо ее прямо засияло. – Володечка! Володечка! – закричала женщина и бросилась на шею брату. – Родной мой, любимый мой! Спасибо, что приехал! – она поцеловала глаза, лоб, кудри брата, все еще не веря, что он тут, рядом. – Ну, пойдем же в дом, Володечка! Я сегодня одна, Толик уехал на покос. Приедет дня через два, если закончат. А мы с тобой вдвоем дома будем. Ах, милый мой, как же я рада тебе! – опять восклицала счастливая женщина.
- Ты совсем не изменилась, Наташа! Все такая же красивая, - поцеловал сестру Владимир. – Молодец, держишь марку!
 
Войдя в дом, он огляделся. В комнатах царил полумрак и было прохладно. Тюлевые занавески шевелил ветер, влетавший в открытые окна, затянутые тонкой кисеей.

-  Это от мух, Володечка! Летом от них спасу нет!
-  Ты прямо, как няня! – улыбнулся Володя. – «Нет спасу!» – ее любимое выражение.
-  Старенькая наша няня, - вздохнула Наташа. – Что она? Не болеет?   
-  Здорова пока. Гостинцы вот тебе прислала. Грибы, рыба, пирог и наливка, - освобождал корзинку  брат.
- Что это она надумала? – всплеснула руками Наташа. – Что же у меня родного брата угостить нечем? Ну, няня! Ой, сколько рыбы! Прямо, как на свадьбу! Она знает, что рыбку я люблю, а у нас ее и взять-то негде.
-  Неужели в вашей речке рыба не водится?
-  У нас, Володечка, сама речка «не водится».
-  Не понял?
-  Что ж тут непонятного? Самой речки у нас нет! Так что рыба для нас - редкий деликатес!
-  Вот как! А я думал, что речка везде течет!
-  Какой же ты еще ребенок, Володя! – улыбнулась Наташа. – Пойдем к рукомойнику, умоешься с дороги, а я пельмени готовлю, с индюшатиной. Пробовал мясо индюшки?
-  Никогда, - намыливая лицо, покачал головой брат.
-  Вот и отлично! Сейчас мы с тобой закончим лепить пельмени и сядем за стол.
-  Расскажи о себе, Наташа! Я ведь ничего о тебе не знаю. Ни о тебе, ни о Мусе, а о Валентинке я вообще молчу. Сколько ей теперь?
-  Десять лет, братик. Я иногда смотрю на своих учениц,  и в каждой вижу нашу Валентинку. Когда мы увидим ее теперь? Я ведь к себе ее забрать хотела, да все боялась, что свекровь обижать станет. Думала: «Вот умрет старуха, - непременно заберу Валентинку!» А Мари опередила меня.
-  Может, это и хорошо, что ее Мари к себе забрала. Как бы она голод пережила? Сколько детей померло в страшные голодные годы?
-  Может, и хорошо! Только маменька наказывала Мусе беречь девочку, не бросать, что бы ни случилось…
-  Могла ли маменька представить, как мы будем жить после ее смерти? Могла ли она подумать, что я стану скрывать свое происхождение, чтобы выжить и получить образование? Что я откажусь от своих родителей?! 
-  Тебя это очень мучит, Володечка? Не думай ни о чем! Папенька всегда говорил, что человек рожден для жизни, и в любой ситуации он должен помнить об этом.
-  Ты хочешь сказать, что можно предать, лишь бы только выжить? Это проповедовал отец?
-  Наш отец был человеком верующим, братик, поэтому он даже думать не мог о предательстве. А «выжить» в понимании папеньки означало – справиться с любыми трудностями, преодолеть их и  -  жить! История всех нас рассудит, уверяю тебя, и все расставит по своим местам. Не терзай себя! Ты еще тысячу раз докажешь верность свою и Родине, и народу! А о предательстве не думай вовсе. Вернется папенька, он все поймет.
-  Наташа, Наташа! – с горечью воскликнул Володя. – Откуда он вернется? Прошло столько лет! И потом, оттуда не возвращаются…
-  Он обязательно вернется, Володечка! Няне еще задолго до революции судьбу России и нашу судьбу предсказала бабка Максимиха. Ты маленьким был тогда, не можешь ее помнить. Так вот она, Максимиха эта, сказала, что «Барыня скоро умрет, оставив младенца. Барина уведут солдаты, но он вернется, и  все его дети живы будут!»
-  Ты все это знала и ни разу мне не сказала?
-  Я не знала ничего, Володечка! Мне няня об этом только недавно рассказала, а няне я верю. Она никогда нас не обманывала!
-   Да, няня наша – чудесный человек! Я не представляю, как буду жить, когда ее не станет… А ведь это не за горами, Наташа. Она такая старенькая. Иногда всхрапнет во сне, я подскачу – и к ней: не умерла ли, - рассказывал Володя, ероша свои густые светлые кудри.
-  Знаешь, милый братик, маменька говаривала, что смерти бояться не нужно: все рано или поздно там будем и снова встретимся. Няня раньше нас с тобой маменьку увидит, хотя и тут на воде вилами писано. Мы не знаем, кому какая судьба Господом уготовлена. Что это мы с тобой все о грустном да о грустном? Расскажи о себе, дружок! Есть у тебя девушка?
-  Девушка? – Володя растерянно улыбнулся, вспомнив Олю, ее смущенную улыбку. – Право, не знаю, что и сказать тебе. В твоем понимании – нет, но мне думается, что в скором времени появится. – И брат рассказал Наталье о неожиданной встрече с приглянувшейся ему девушкой. – Как думаешь, есть у меня шанс?
-  Шанс всегда есть, Володечка! Главное, сумей им воспользоваться. А вообще, в твоем возрасте уже женятся. А у тебя, как в той песне «Не женат лишь я хожу!»
-  Успеется, Наташа, дурное дело нехитрое!
-  Дурное?
-  А то нет? На себя посмотри! Только не говори мне, что ты счастлива со своим Толиком!

Залаяла собака, и в калитку вошел молодой человек в светлых брюках.

-  Наталья Ванифатьевна! – окликнул он. – Вы дома?

По вспыхнувшему лицу сестры, по ее глазам, блеснувшим счастливо и радостно, понял гость, какое значение играл вошедший во двор человек в жизни его Наташи.

-  Прости, Володечка, я на минуту, - пряча счастливые глаза, поднялась Наталья.
-  Не торопись, Наташа! Я пройду через заднюю калитку и посижу за двором. Очень красивая у вас деревня!

Володя встал из-за стола и направился к сараю, за которым тянулся, убегая вдаль, широкий огород, обсаженный по периметру подсолнухами. Под стеной сарая хозяин смастерил скамью и покрасил ее, как и забор, зеленой краской. За огородами, далеко-далеко у горизонта, голубел большой лес, упирающийся верхушками деревьев прямо в облака. Именно за этот лес опускался багрово-красный диск солнца, золотя деревья, цветущий картофель на огородах, повернувшиеся за солнцем подсолнечные шляпы с крупными желтыми лепестками. Все было окрашено в одинаковый золотисто-оранжевый цвет.

Прямо под огородом росли раскидистые ивы, свешивая на землю длинные косы с узкими, как тонкие лезвия ножа, листьями. Где-то раздавался рожок пастуха, детский смех, старческий кашель. Но все эти звуки замерли, когда раздался в ивняке сначала робкий, потом все усиливающийся соловьиный концерт.

Сидящему на скамье человеку на минуту-другую показалось, что весь мир замер, прислушиваясь к птичьим трелям. А соловьи старались вовсю! Вон там, под деревом, увидел Володя девичий силуэт: у кого-то свидание! И опять вспомнил он девушку, пришедшую с Ниной Ивановной к нему на квартиру, ее любопытный взгляд, неуверенную улыбку, и ему стало вдруг грустно. «Ах, была б она сейчас рядом, Оля!» - подумал Володя и улыбнулся, вспомнив слова пришедшей с ней женщины: «Хорошенький какой!»

-  Прости, Володечка, что оставила тебя одного! – прервала его одиночество Наташа. – Я никак не ожидала, что он вернется сегодня.
-  А это, действительно, «он», Наташа? – повернулся к ней брат.

Наташа смущенно кивнула.

-  А муж, Наташа? Может, стоит развестись, а потом только заводить новый роман?
-  Нет-нет! Я никогда не оставлю Анатолия. Он же пропадет без меня! – Наташа замотала головой. – Нет-нет! Это исключено!
-  А если он узнает о твоем романе?
-  Откуда?
-  Да мало ли… В деревне трудно долго хранить тайну. Я это знаю, поверь мне.
-  Не узнает, никогда не узнает!
-  А этот твой друг, он что, согласен вот так…?
-  Пока – да, а дальше – что Бог даст! – ответила Наташа. – И все, Володя, и хватит об этом. Идем, я кое-что приготовила для тебя.

Они вошли в дом, и Наташа провела брата в свою комнату. В углу, как у няни, стоял большой, обитый железом сундук. Сестра подняла крышку и достала откуда-то из-под низу узелок.

-  Вот, Володечка, это я для тебя копила, еще как свекровь жива была. Все думала, что когда приедешь, пойдем в магазин, и я куплю тебе костюм. А теперь вот думаю, как же хорошо, что не купила: мода-то меняется, и мужчины теперь в городе иначе одеваются, чем несколько лет назад. Одним словом, эти деньги – твои! – Наташа протянула брату приличную пачку купюр.
-  Что ты, Наташа, что ты! Я не возьму этих денег! Скоро я сам стану зарабатывать и содержать себя…
-  Милый мой, эти деньги твои! Тебе надо много чего купить, ведь ты у нас – директор школы, следовательно, и выглядеть должен, как директор. И не спорь! Вспомни, няня всегда говорила, что встречают по одежке…
-  А провожают по уму, - закончил Володя.
-  Провожать-то тебя им не скоро, я думаю, придется. Или тебе не понравилась школа?
-  Очень понравилась!
-  Тогда о чем мы спорим? – засмеялась Наташа. – Завтра поедем в Белогорье и купим тебе все необходимое! Отговорки не принимаются! Я постелила тебе, идем спать.

Как быстро летит время! Пять лет уже учительствовал Владимир Орлов. Комнатка, которую он получил, когда приехал сюда по направлению, теперь имела вполне жилой вид. Тут разместился мягкий диван, обтянутый черной кожей, тумбочка, на которой стоял электрический радиоприемник, этажерка с книгами, большой дубовый стол из барского особняка. Стену напротив двери украшал большой персидский ковер из усадьбы графов Орловых, который сумела сохранить няня Володечки. Вместе с конюхом Павлом приехала она поглядеть, как устроился ее Володечка, и осталась вполне довольна.

-  Вот тебе, милок, коврик привезли мы с Пашей, белье постельное еще от родителев твоих осталось. Все в целости и сохранности сберегла твоя старая нянька, - раскладывая все по полкам привезенного ими же комода, говорила Фаина Васильевна. –  А то скоро мне пред очи барыни предстать надобно будет, вот и отрапортую ей, что так, мол, и так: все хорошо, сама де-скать, видала! А жениться когда будешь? Пора, милок, пора! Невесту покажешь, али нет?
-  Да куда от  тебя денешься, няня? – смеялся Володя. – Скоро выпускной, там и познакомлю тебя с моей Олей.
-  Причем «выпускной»? – не поняла старая нянька. – Она что, школьница у тебя?
-  Да нет же, няня! Оля в этом году институт закончила. Сюда работать приехала. Учительница младшей школы она.
-  Хорошо это, хорошо! – одобрительно кивала няня. – Но, боюсь, познакомишь меня с ней как-нибудь опосля. Домой мы нынче же поедем. Лошадки наши отдохнули, пора! А вы с Олей приезжайте к нам, в Орловку! Там и свадьбу отгуляем!

             Шел июнь 1941 года…
 
Проводив няню с Павлом за околицу, возвращался Владимир Ванифатьевич в школу. По дороге встретился ему Силантий  Лихачев, местный старожил и большой любитель поговорить о делах политических. Сидя дома, он не отходил от радиоприемника, слушая политических комментаторов и вступая с ними в спор, если что-то из сообщений ему не нравилось. Сейчас он стоял у своей старой, как он сам, хаты, поджидая директора школы. Силантию нравился этот головастый парень. Он много знал, много читал и мог объяснить то, до чего никогда бы не додумался сам Лихачев.

-  Здравия желаю, Ванифатич! – приветствовал Силантий директора школы. – Что, ай прогуляться надумал?
- Добрый день, Силантий Фомич! – протянул руку Владимир. – Своих провожал, с родины.
-  А-а, это хорошо, что не забывают. Чегой-то так рано гостей выпроводил? Пущай бы у нас подольше погостили, али не пондравилося?
-  Нет, Фомич, няня моя что-то домой заторопилась.
-  Видно, приспичило старушке. Это вам, молодым, все одно, где  ночевать, абы подушка под головой была, а старые кости к своей постели привыкли. По себе знаю: в гостях сроду не засну, так и лежу всю ночь, маюсь. Вот хоть бы к сыну поехал, хоть к сестре своей – все одно: не спится – хоть плачь. Я чего спросить-то хотел, Ванифатич? Вот скажи ты мне, будет война аль нет? Слушаю радиво, ничего понять не могу: темнит Сталин. А сердцем чую: быть войне!
-  Что это ты так категоричен, Силантий Фомич? – улыбнулся директор школы. – Насколько мне известно, у нас есть договор о ненападении между Советским Союзом и Германией, заключенный в тысяча девятьсот тридцать девятом  году.
-  Да не верю я немцу, вот в чем дело! – отмахнулся Силантий. – Обманет, гад! Как есть обманет! Насмотрелся я на ихнего брата еще в мировую… Немец, он немец и есть хоть с договором, хоть без договора. Ишь, как резво по Европе шастает!

Прав оказался старый вояка Силантий Лихачев.

Германия давно нацеливалась на СССР: уж больно лакомым куском представлялась ей Страна Советов! Обеспокоено было и правительство Советского Союза. Тревожные сообщения поступали ежедневно в Кремль по самым различным каналам. Неоднократно о планах Германии относительно СССР сообщал советский разведчик Рихард Зорге, имевший доступ к секретам германского посольства в Токио. О перебросках немецких войск к границам Советского Союза и военных приготовлениях Германии докладывала и советская разведка приграничных округов.
 
Однако Сталин упрямо игнорировал все донесения и предостережения о нависшей над страной угрозе и успокаивал советских людей, что все под контролем, и Гитлер никогда не нарушит подписанного договора.

Двадцать первого июня Владимир Ванифатьевич и его коллеги  собрались в школе на торжественный педсовет по вручению аттестатов зрелости выпускникам этого года. После торжественного вручения документов начался выпускной бал, на который пригласили старых учителей, находящихся на заслуженном отдыхе, выпускников прошлых лет, местную власть.

-  Ну, что, Володя, праздник удался? – улыбалась директору школы Ольга Викторовна.
-  Думаю, да, - ответил довольный Владимир. – Это не первый мой выпуск, но именно сегодня сердце с утра ноет, словно что-то случиться должно было, но, вроде, все обошлось… Уже светает. Пойдем ко мне, Оленька? Выпускники будут рассвет встречать, гости все разошлись. Нам-то чего сидеть в пустой школе? Идем?

Ольга заколебалась: еще никогда Володя не приглашал ее к себе. Неизвестно, что он задумал? «Вот еще! Чего это я испугалась? Захочу позволить ему вольности, позволю, а – нет, так будет, как шелковый, в ногах моих валяться!» - «Ой, ли! – усмехнулось второе «я». – Да стоит ему только прикоснуться к тебе…»

-  Ты что задумалась, Оленька? – найдя, наконец, ключи от школы, повернулся Володя. – Что-то не так?
-  Все нормально, Володя! Закрывай школу, я подожду тебя на улице, - пряча покрасневшее лицо, смущенная девушка почти выбежала из коридора.

Заалевший восток окрасил землю, кустарник вокруг школы, деревья над речкой алой краской. Это приближался новый день, встречаемый песнями выпускников, гремящими подойниками, робкими песнями просыпающихся птиц, пришедших на смену уставшим за ночь соловьям.

 Обняв невесту, шел к своей комнате Володя. Сегодня он сделает Оле предложение. Сколько можно ждать? Ему уже – ого-го, сколько лет! Права была няня: давно пора жениться!

-  Не включай свет, Володя, - прошептала девушка, когда они переступили порог его квартиры. – Давай посидим в темноте, посмотрим на зарю: вон как уверенно она заглядывает в твои окна. Я тебя к ней ревную…, - и замолчала, почувствовав на шее горячие губы парня.

Он целовал ее так, как будто прощался навеки: жадно коснувшись ее щеки, подбородка, впился в приоткрытые пухлые губы и потерял контроль над собой. Не выпуская девушку из объятий, стал снимать с нее блузку, расстегнул бюстгальтер. Почувствовав под руками округлые тугие груди, упал перед ней на колени:

-  Оля, Оля…,  - а руки сжимали это тугое девичье чудо, распаляя Владимира еще больше. Мгновением позже он подхватил трепещущее девичье тело и нежно опустил на свою холостяцкую постель.
-  Володенька, - прошептала девушка и ощутила вновь прикосновение губ жениха к своему телу…

Фаина Васильевна все торопила конюха:
-  Шибче, Паша, шибче, милок! Ой, чтой-то мне неможется совсем!
-  Растрясло тебя, Васильевна! Не бойсь, домчу  к Митричу, как на самолете! – смеялся Павел. – А то могли бы и остаться, вон как Володечка приглашал, - не поворачивая головы, отвечал он. – Но! Но! У меня не забалуешь!

Последние три года Павел совсем не пил, привел в порядок свой дом, отданный ему после ареста барина Фаиной, завел кур и уток и жил себе припеваючи. К Фаине Васильевне и Митричу он заходил почти каждый день по пути на работу или, возвращаясь, домой. Родных у него в деревне не осталось, и старики Неведровы принимали его, как сына.

А вот Фаина за эти годы сильно сдала. И сегодня на рассвете поехала проведать своего Володечку.

- Позже нельзя мне, Пашенька, - говорила она, когда лошадки на рассвете резво везли их в Аксеновку, где уже пять лет директорствовал Орлов-младший. – Нету время у меня. Не нынче-завтра пойду отсель, а как устроился Володя, не видала. Что матушке-барыне скажу? Молчишь? Ну, и молчи себе! Знай, погоняй лошадок своих…
- Ты задремала, что ль, Васильевна? – повернулся к старой попутчице Павел. – Ну, подреми, подреми. Скоро уж дома будем.

Васильевна не спала. Во все глаза глядела она в небо, где на облаке следовали за ней все, кто был дорог ее сердцу раньше: вон там, на самом краю, стоял старый барин в белых одеждах, положив руку на плечо барыне. С ними рядом – Александра Григорьевна улыбалась Фаине с облака, а прямо перед ней сидел на коленях, протягивая к ней руки, ее Петруша, ее сыночек. Сзади мальчика стоял красивый молодой человек, которого Фаина сперва даже не узнала. Он улыбался ей, этот высокий человек! «Господи, да ить это Петр!» - вдруг поняла Фаина, вспомнив больного отца своего Петеньки. Она беспокойно забегала глазами, разыскивая на облаке молодого своего барина, кормилицей и нянькой которому была. Но Вини среди них не было.

-  Жив он, жив! – приподнимаясь, воскликнула радостно женщина и поглядела вверх. Облако уплывало вдаль, а находящиеся на нем согласно кивали головами.
-  Кто – жив, Васильевна? – повернулся опять Павел.
-  Барин наш жив, Винюшка мой жив! - обрадованно ответила Фаина Васильевна, оглядываясь по сторонам. – Успели домой-то!
-  А то либо нет! – довольно ухмыльнулся ее возница. – До ночи управились. Митрич! – крикнул он минуту спустя. – Принимай свою супружницу. Растрясло ее чудок, ну, да это не беда! До утра оклемается, небось! Бывай, Васильевна! Завтра заскочу проведать, как ты. Но-о, милаи! – махнул он кнутом и унесся в ночную темень.

Васильевна не «оклемалась». Этой же ночью она умерла, умерла тихо, спокойно, с довольной улыбкой на бесцветных старческих губах.

-  Катерина, - говорила она накануне крестнице несколько раз, - смотри, не бросай Митрича!  Ты одна у него теперя осталась. Володечка далеко,  к нам не наездится, а к себе забрать Митрича не сможет. У него комнать, - она посмотрела по сторонам, - как отседова до двери. Как он там с женой жить будет, ума не приложу!

До утра просидела у постели крестница Фаины Васильевны, слушая последние наставления умирающей.

-  Мамашка, мамашка, - плакала Катерина. – Ну, чевой-то ты помирать надумала? Поглянь вон на Митрича! На кого ты его кинешь?
-  Пора мне помирать-то, Катя! Глупая ты, милок, все помирают, и моя очередь пришла. А Митрича не бросай, а то, знаешь, я тебя и оттудова увижу!
 
Двадцать первого июня тысяча девятьсот сорок первого года Фаину Васильевну Неведрову похоронили на орловском кладбище неподалеку от могил ее бывших господ. На крест повесили березовый венок, могилку притрусили скошенной неподалеку травой. Ни даты, ни фамилии на кресте не было.

Спустя несколько лет долго будет стоять у этой могилы высокий седой человек, не зная, кто тут похоронен, но сердце почему-то заставит его застыть у этого, почти сравнявшегося с землей, холмика.

 Прикоснувшись к потемневшему от времени, простому деревянному кресту, почувствует старик, как потеплело в груди, защипало в глазах, и пронеслись в сознании почти забытые картины детства и юности, когда он беспечно играл в саду своего имения, а молоденькая, красивая няня расчесывала его густые кудрявые волосы.

 «Господи, да было ли это? Может, это плод моей больной фантазии? Неужели я – тот самый мальчик, которого нянька запирала в чулане за очередные проказы?!»

Поклонившись могиле, пойдет с деревенского кладбища седой человек, и его ладная фигура долго будет видна из-за веток цветущей сирени.
Но это случится еще очень нескоро.

Солнце уже высоко поднялось над Аксеновкой, заглядывая в зашторенные окна квартиры Владимира Ванифатьевича. Он лежал с открытыми глазами, легонько сжимая руку любимой.
-  Ты спишь, Володечка? – спросила, подняв голову, Ольга.
-  Нет, солнышко мое! – он поцеловал девушку в плечо.
-  Скажи, а что ты сейчас чувствуешь?
-  Не знаю… Словно я весь растворился… Пытаюсь сосредоточиться и не могу… Это, наверное, и есть счастье, а? Как ты думаешь?
-  Наверное… Я чувствую то же самое...

И замолчали,  счастливые уже тем, что они рядом, что это теперь навсегда, и что ничто не сможет помешать им, омрачить их радость. Володя потянулся к розетке и включил радио.

-  От Советского информбюро, - металлическим голосом прозвучало оттуда. – Сегодня, двадцать второго июня 1941 года…
-  Это война, Володечка? – одними губами спросила Оля. – Война?!

Владимир кивнул, машинально вставая, и стал одеваться.

-  Оля, сейчас мы идем к тебе. Я все объясню твоим родителям. Распишут нас сразу. В этом, я думаю, задержки не будет. А завтра я пойду в военкомат. – Он говорил коротко, как о давно решенном.
-  Как в военкомат? Зачем? Разве ты не был в армии?
-  Был. И что? Оля, Оля! Война! Милый мой, дорогой мой человечек! Я люблю тебя, люблю больше жизни, но я уйду с первым же отрядом добровольцев.
- А я?
- А ты будешь ждать меня, писать на фронт письма, учить детишек. Жизнь-то продолжается…, - но говорил Володя неубедительно. Он и сам не знал, будет ли работать школа. Он не знал, что такое – война!

Но родители Ольги отказали настойчивому жениху.

-  Нет, Владимир Ванифатьевич! Вот вернешься с войны, пришлешь сватов, сыграем свадьбу, тогда и живите с миром.
-  Я вам объяснил, Виктор Иванович…, - начал было Владимир, но родители Ольги были настроены категорически.
-  Послушайте, Нина Ивановна, - начал опять жених, - а если…
-  А если война затянется, - перебила его мать невесты, - мы с дочкой рядом будем. Чем сможем, поможем!
-  Да не кипятись ты, Ванифатьич! Не до свадьбы сейчас! Если любовь у вас, дождется тебя Ольга, а если ошибка это, тогда извини, брат! Время все расставит по своим местам. Ты собирался в военкомат? Поехали, подвезу!

На улице около дома сельского председателя толпился народ. Бабы плакали, обнимая своих сыновей, которые, как и директор школы, отправлялись сей же час в военкомат.

-  Ну, что я говорил, Ванифатьич? – потрясая палкой в воздухе, кричал старый Силантий. – Говорил я тебе анадысь, что нельзя этой курве, немцу, верить?! Говорил? Нет, ты при людях скажи!
-  Говорил, - кивнул головой директор школы.
-  Тогда почему Сталин -  растуды его в котелку! - немцу поверил? Нет, ты мне ответь, почему я не поверил, а он, самый главный в нашей стране, так промахнулся с договором энтим?
-  Слышь, Силантий, ну, что ты пристал к человеку, а? Он что, за самого Сталина ответ перед тобой нести должон? – пытались осадить разбушевавшегося старика односельчане.
-  А то не должон?! – не сдавался Силантий Фомич. -  Он грамоте обучен, да ить какой грамоте! Стало быть, за все отвечать должон!
-  Ты со своей политикой, дед, загремишь в тюрьму на старости! Вот там и расскажешь, кто за что отвечать должон, - невесело усмехнулся сельский.
-  И нехай посадют, - не унимался старик. – Отсижусь тама, пока война не кончится, хоша, нет, не хочу! Так я, может, немчуру какую-нибудь порешу, а в тюрьме – что? Сиди себе и сиди от звонка до звонка.
-  Не балабонь, старый! – оборвала Силантия Матрена. – Ты видал-то ее, тюрьму? Оттедова не в золотой карете выезжают, а часто в деревянной рубашке вперед ногами выносят. Тоже мне, герой выискался!
-  У народа горе великое, а он свою бодягу затянул, - поддержала Матрену соседка, тетка Пелагея. – Отвоевался ты, и смирись! Не забивай людям головы, они и без тебя пухнут!

Пристыженный Силантий замолчал, виновато оглядываясь.

-  А я  - что? Я тоже горюю, что Гитлер энтот  поганый на нашу Расею-матушку напал, - оправдывался дед, тяжело опираясь на суковатую палку.

Грузовик с добровольцами несся к райцентру мимо зеленых посевов ржи и пшеницы, ровными рядками тянущейся к лесу сахарной свеклы, высокой ботвы картофеля.

-  Хорошие всходы нынче, - закуривая, вздохнул механик. – Как думаете, дойдет немец до нашей деревни?

Никто ему не ответил. Все думали о том же.

-  Вот ведь гад! – покачал головой Ванька-тракторист, который и в военкомат ехал со своей вечной спутницей, гармошкой, держа последнюю на согнутом колене. – Только жить начали, только от злыдней избавились, копейку почувствовали  и – на тебе! Немчура проклятая, мать твою…
-  Да-а, хороший в этом годе урожай будет! – смотрел по сторонам Яшка. – Вот бы мне на новом комбайне где развернуться, - мечтательно оглядывал он бегущую вдаль рожь. – Стой, ребяты, а кто же теперь без нас урожай уберет?
-  Немец, - глухо ответил, сплевывая за борт машины, Ванька. – Или пожгет, гад! – с ненавистью закончил он, сжав кулаки, и поставил гармошку рядом с ногами.
-  Ваня, а зачем ты гармошку на войну взял? Как ты ее носить думаешь? – тронул парня за плечо Владимир Ванифатьевич.
-  А как же я без нее? Она, как невеста, только никогда не бросит, не изменит. Знай себе – поет.
-  Чего грустный такой, Ванифатьич? – хлопнул директора школы по плечу кузнец. – Не робей! Мы их, гадов, вмиг расшибем. Не мы к ним, а они к нам лезут. Неча в чужой монастырь со своими молитвами! Вона, какие у нас вояки: один одного лучше. И кажный колхоз своих лучших сынов теперя направил. Разобьем, не сумлевайся!
-  Да я и не сомневаюсь, Михаил Потапович, - невесело улыбнулся кузнецу Орлов. – Отца вот вспомнил, как он на мировую уходил: высокий, красивый… А потом вернулся, недолго пожил с нами, а ночью приехали за ним чекисты – и все. Больше мы его не видели…
-  За  что забрали-то? – тихо спросил кузнец.
-  Офицером был, царским офицером.
-  Так ты из дворян, значит?
-  Да, только воспитала меня няня моя, простая крестьянка. Она уму-разуму научила, она и за мать была, и за отца. Бедная моя няня! Не увидимся мы с ней больше.
-  Не рано ли хоронить себя надумал, а, Ванифатьич?
-  Не себя я хороню, Потапыч, няня старенькая. Не пережить ей войны…
-  Ну, тут уж как Бог даст! Может, и дождется тебя твоя нянька! Жизнь, она, Ванифатьич, как карточная игра. Кому какая карта выпадет, - опять похлопал по плечу Орлова кузнец.
-  Да, тут вы правы! – кивнул головой Владимир и опять замолчал. Ни на минуту не оставляли его мысли об Ольге.

Семнадцать лет уже отбывали свой срок сосланные на северную окраину России дворяне. Многие давно уже нашли вечное пристанище, упокоившись на значительно разросшемся кладбище. Сначала там хоронили своих собратьев только ссыльные, потом, когда поселение, именуемое теперь поселком, разрослось, стали хоронить и местных жителей. В поселке построили деревообрабатывающий комбинат, и шли отсюда в центр России окна, двери, доска всех размеров – словом, все необходимое молодой Советской республике.

Ванифатий Давидович Орлов работал краснодеревщиком. Он легко освоил эту профессию, научился делать мебель, заранее радуясь, что, вернувшись, непременно построит сыну или дочке дом, сделает  своими руками всю необходимую мебель, удобную, добротную, крепкую. Граф Орлов научился не только этому. Теперь он умело плел шляпы из зеленых стеблей еще не налившейся ржи, чинил обувь и там, на свободе, он вполне сможет работать сапожником или шить шапки, например. И этому ремеслу обучил толкового ученика местный скорняк. Ни на минуту не забывал Орлов о доме, о детях.
 
Лишенные права переписки, ссыльные давно были списаны советской властью с жизненного счета, забыты, наверное, семьями, уверенными, что их нет в живых, но сами они жили и верили, верили в свое возвращение!

Некоторые обзавелись семьями, связав свою судьбу с местными вдовами, оставшимися без мужиков еще в первую мировую. Чубатому графу Воронину жена родила двух девочек-близняшек, и он был по-своему счастлив, уверенный, что другой жизни для него уже не будет.

-  Не осуждайте  меня, Орлов! – сказал как-то Воронин, когда они сидели на бревнах в перерыв в ожидании обеда. – У вас есть дети, жена, а у меня – никого, кто ждал бы моего возвращения. А человеку непременно надо, чтоб его ждали, граф! Вот возвращаюсь я вечером домой, а дочки бегут навстречу, радуясь моему приходу, и так тепло на душе становится…
-  Успокойтесь, Дмитрий Алексеевич! Кто я такой, чтобы осуждать вас? У каждого из нас, как говорила моя старая нянька, "своя планида". Судьбу решаем не мы, она давно решена за нас там, - указал Орлов на небо. – И не мне вам что-то советовать. Поверьте, голубчик, вы все сделали правильно. Ваше сердце отогрелось в этих холодных краях?  Стало быть – так надо. Вы счастливы, и я рад за вас. Слишком суровое испытание мы выдержали и остались порядочными людьми. Можно ли за это осуждать нас? История рассудит, она все расставит по своим местам, а я искренне желаю вам счастья!

Орлов пожал руку Воронину и встал: к комбинату торопливо шли какие-то люди. Когда они подошли поближе, сидящие у комбината мужчины узнали в них местное начальство. Из цехов вышли все рабочие. Кто-то дожевывал корочку хлеба, вытирая рот рукавом, кто-то вытирал грязной тряпицей руки, но все с одинаковым интересом уставились на начальство.

-  Беда у нас, господа арестанты! – начал директор комбината. – Гитлер пошел войной на Советскую нашу страну. Сегодня по радио объявили, что немцы начали свое наступление, обрушив силу удара на Белоруссию. До нас они, я думаю, не дойдут, но комбинат будет переоборудован. Будем делать необходимое сейчас оружие. Директивы пока нет, сами понимаете, но при строительстве комбината оговаривалось, что в случае необходимости он будет переоборудован и направлен по новому руслу.
-  Можно вопрос, гражданин директор? – встал Орлов.
-  Слушаю вас, - повернулся к нему тот. 
-  А добровольцем на фронт я могу пойти? Поймите, я боевой офицер, и мои знания могут пригодиться на фронте. В первую мировую я воевал с генералом Брусиловым и верулся с  наградами.
- Сколько вам лет, Орлов? – узкие глаза Сабаева буравчиком сверлили стоящего перед ним человека. «Ишь, прыткий какой! Просишься на фронт, а сам, небось, к немцу сразу! Станешь ты воевать за страну Советов, которая сослала тебя сюда без права переписки и лишила всего твоего капитала! Нет уж! Подохнете вы тут все, как подохла уже большая часть сосланных!»
-  Немало, - выдержав взгляд директора, ответил Орлов. – Но, я думаю, и в людях моего возраста возникнет необходимость. К тому же я хочу идти добровольцем, разве в таком случае важен возраст?
-  А почему это вы решили защищать страну, которая оставила вас без штанов?
- то не страна оставила меня «без штанов», гражданин директор. Я русский человек, и Родина у меня одна. Поэтому и прошусь на фронт. Я думаю, эта война будет пострашнее той, что мы пережили, и каждый честный человек может пригодиться в военных баталиях.
-  У нас сильная армия верных и преданных стране солдат, не чета царской, в которой вы служить изволили! – резко, с язвительной усмешкой, произнес Сабаев. – И не сомневайтесь: мы обойдемся без вас! – и повернулся к начальнику цеха. – Василий Савелыч, мобилизуй людей, начинай снимать оборудование!

-  Зачем вы обратились к нему с подобной просьбой, граф? – обступили ссыльные Орлова. – Вы же знаете, как он ненавидит нас всех! И если б мы не были  дешевой рабочей силой, нас бы давно на поселение вон туда, - кивнул в сторону кладбища помещик из Самары.
-  Знаю, все знаю! Но не могу сидеть тут больше! А так я,  может, домой бы заглянул, мало ли где воевать придется…
-  Не придется, не придется, граф! И не заводите с Сабаевым этот разговор.
-  Да понял я это, господа, понял! Однако доколе же в нас будут видеть врагов России?
-  Пока живы, мы для них – «контра», - горько усмехнулся Воронин. - Нам остается следить за развитием действий только по газетам да по радио.

Много лет спустя прочитает Ванифатий Давидович воспоминания маршала Советского Союза Г.К.Жукова:

«Желая во что бы то ни стало избежать войны с Германией, И.В.Сталин строил свои расчеты на сомнительной основе.
Как известно, победитель обычно не выходит из войны ослабленным, но тогда, слушая Сталина, я как-то невольно заражался его убежденностью и верил, что, вопреки всем признакам, войну с Германией удастся на какой-то период оттянуть, а возможно, и вовсе избежать. Как и другие, я считал его опытнейшим государственным рулевым. К сожалению, и у И.В.Сталина не хватило чувства реальности. Расчеты на то, что Германия выйдет из войны на Западе ослабленной, оказались неверными. Быстро разгромив Францию и сковав Англию, немцы получили богатейшие военно-экономические ресурсы и вскоре, перегруппировав свои основные силы с запада на восток, развернули их против Советского Союза».

Поразительные успехи немецкой армии и пугающие неудачи советских войск сблизили всех советских людей. Каждый ребенок понимал, что именно сейчас решается судьба Отечества. Если победит Германия, рухнут не только завоевания советской власти, погибнет вся Россия. Общее горе сплотило весь советский народ, создав единую огромную семью. Именно  это прекрасно понял Сталин, который  обратился к народу со словами: «Братья и сестры…».

Таким образом, обращение, прозвучавшее третьего  июля тысяча девятьсот сорок первого года, возлагало на Сталина огромную ответственность – быть главой огромной семьи, именуемой Отечеством, в тяжелые годы, когда над страной нависла смертельная опасность. Эта новая роль не позволила Сталину оставить Москву в самые трудные дни битвы за столицу, хотя многие руководители государственных служб настаивали на его эвакуации.

Новые чувства личной сопричастности и ответственности за судьбу страны  позволили людям вырваться из рамок,  установленных для них сталинской системой, отводившей им роль «винтиков» или безмолвных исполнителей. И власть была вынуждена дать волю людской инициативе, умело эксплуатируя ее. Во время войны ярко проявилась выработанная тысячелетиями способность нашего народа переносить жесточайшие перегрузки. Война еще раз продемонстрировала удивительный талант советских людей: раскрывать все свои самые лучшие качества, способности, свои возможности именно в экстремальных условиях.

Уходя на фронт, Владимир Орлов просил Олю ждать и верить. И еще он наказывал ей не закрывать школу и продолжать учить ребятишек, чтобы они не отстали от школьной программы. Ни Орлов, ни его невеста не знали тогда, как долго будет продолжаться война, и в каких условиях придется работать советской школе. И в Аксеновской средней школе, как и в ряде других школ Советского Союза, разместился госпиталь, и детей учили в помещениях, совсем не приспособленных для занятий. Это были старые склады, иногда – конюшня, а то и вовсе большой колхозный подвал, пропахший гнилью и крысами.

 Но занятия не прекращались. Утром и днем молодая учительница ухаживала за ранеными, а вечером спускалась в подвал, где под светом керосиновой лампы, а то и просто свечи, принесенной кем-то из ребят от иконостаса у бабки, ждали ее ученики.

-  Ольга Викторовна, что нового с фронта? – спрашивали  дети постарше.
-  Ольга Викторовна, а сказки читать будем? – вопрошали самые маленькие.
-  Оля, бросай-ка ты это дело! – не раз говорила Ольге мать. – Ну, какая теперь учеба? Тетрадок нету, книги все поистрепались… Что толку, что ты с ними сидишь в заброшенном подвале? Вон, посмотри, другие же сидят дома.
-  Кто «другие», мама? О ком ты говоришь? О старой Ксении Петровне или о Клере Михайловне? А, может, Нину Антоновну имеешь в виду?
-  Ну, не заводись, не заводись, - бормотала пристыженная мать, не забывая ни на одну минуту о страшном параличе, разбившем Клеру Михайловну, получившую, как и трое ее коллег, похоронки на сыновей. Теперь двое из них жили, работая в госпитале, а Клера Михайловна лежала там же, одинокая, и молча смотрела в потолок.
-  И к тому же, мама, кто еще будет учить малышей, если не я? Ты же знаешь, что все мальчики из старших классов ушли на фронт! Даже семиклассники…, - вздохнула Ольга. – Остались только девочки и малыши. А  девочки дежурят в госпитале по сменам. 
   -  Прости, Оля, так измоталась: не думаю, что говорю. От отца нет ни одной весточки. Жив он, нет ли?
-  Мамочка, - обняла ее девушка, - если б погиб, мы получили бы похоронку. Война, как почта работает?
-  А как же Анютка получает письма от сына и Егора? – всхлипнув, ответила мать. – Вона, как идет наш почтарь, сразу к ней сворачивает. Посмотри, опять к ней направляется, - выглянув в окно, обронила Нина Ивановна и почти побежала к двери.

Комиссованный по ранению, Петр Николаевич Нефедов работал теперь почтальоном, развозя письма сразу в три села, лежащие одно за другим.

Со скорбным лицом приближался он сейчас к дому Анны Тимошкиной, держа в уцелевшей руке желтый конверт. В таких конвертах приходили с фронта письма со словами: «…Ваш муж…» или «…Ваш сын… геройски погиб, защищая Родину…»

Онемев, остановилась на полпути Нина Ивановна. Она поняла, какое известие несет в дом ее кумы почтальон. Закрыв рот рукой, чтобы не закричать, торопливо пошла следом, чтобы разделить с Анюткой горе. «Ох, беспутная я, беспутная! – голосила про себя Нина Ивановна. – Позавидовала, что письма кума получает часто! Не простит меня Бог! Сглазила я счастье-то Анюткино! Сглазила, окаянная!»

Она подошла к дому Тимошкиных и вошла в покосившуюся калитку. Молча спускался по скрипящим ступенькам почтальон. Из дома не доносилось ни звука.

-  Хорошо, что ты пришла, Нина Ивановна! Иди к ней. Села Анна, прочитала и молчит. Смотрит перед собой и – молчит.
-  Что прочитала-то, Петя?
-  Похоронку, мать ее… Помоги, - протянул кисет однорукий почтальон.

Нина Ивановна свернула цигарку и вернула кисет владельцу, потом зажгла спичку и дала прикурить. Кивнув, пошел от двора почтальон, тяжело волоча правую ногу.

- Мне есть что-нибудь? – окликнула его женщина и замерла в ожидании ответа. Не поворачивая головы, тот отрицательно покачал головой. – Слава тебе, Господи! – впервые обрадовалась она такому ответу.

Анна сидела за столом, сворачивая и разворачивая полученное извещение. Она посмотрела на вошедшую и спокойно произнесла:

- Нина, что это они тут написали? Что Ванюшка погиб двадцатого июля тысяча девятьсот сорок второго года? Дак я же от него на той неделе письмо получила. Найди-ка его за иконой Божьей матери, - кивнула она, не вставая, в святой угол.

Нина Ивановна вытащила из-за икон пачку писем, туго перевязанных красной лентой.
 
-  Дай сюда, - протянула руку Анна и сразу нашла письмо от сына, которое на прошлой неделе принес ей почтальон  Нефедов. – Вот же оно, смотри! А они пишут «погиб». Как же можно так пугать матерей? – развернув письмо, Анна стала было читать его… - Нет! Господи, не-ет!
- Что, кума?! – метнулась к ней Нина Ивановна, подхватив падающий листок, испи-санный мелким почерком крестника, и увидела вверху дату: 11.07.1942.

Заговорило стоящее на столе радио. Передавали какие-то стихи. Анна постепенно затихала под руками Нины Ивановны, прислушиваясь:
 
     …Жди, когда из дальних мест
     Писем не придет,
     Жди, когда уж надоест
     Тем, кто вместе ждет!
     Не понять не ждавшим им,
     Что среди огня
     Ожиданием своим
     Ты спасла меня!

-  Вы слушали стихотворение Константина Симонова «Жди меня». А сейчас прозвучит новая песня К. Блантера  «В лесу прифронтовом!» Крепитесь! Мужайтесь! Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!
Шел сентябрь 1942 года.

Первое радостное известие пришло с фронта осенью. Под Сталинградом разворачивалось великое сражение. На направлениях главного удара было создано двойное, а на некоторых участках даже тройное превосходство над противником. Скрытое сосредоточение ударных группировок позволило обеспечить внезапность перехода войск в контрнаступление.

  Девятнадцатого  ноября тысяча девятьсот сорок второго года советская артиллерия открыла шквальный огонь по противнику. Удар артиллерии был настолько мощным, что противник в панике бросился бежать. На следующий день в наступление перешли войска Сталинградского фронта. Они прорвали оборону противника и устремились на северо-запад, навстречу наступавшим частям Юго-Западного фронта.

Все попытки немецких войск прорвать кольцо окружения были безрезультатны. После перехода в наступления войск Юго-Западного фронта  и разгрома армии Маннштейна окруженная немецкая группировка  оказалась в глубоком тылу. Генерал К.К.Рокоссовский предложил немцам сдаться. Но генерал Паулюс отказался принять ультиматум. Советские войска приступили к ликвидации окруженной группировки противника.

Второго февраля капитулировала последняя немецкая часть. В ходе Сталинградской битвы противник потерял восемьсот тысяч человек, две тысячи танков и штурмовых орудий, три тысячи самолетов.

Победа под Сталинградом положила начало коренному перелому в ходе войны.

- Ура, братцы! – кричал, размахивая пропахшим гарью шлемом, Ванятка Тимошкин. – Дали мы им, гадам! Дали, братцы! – он скрылся в танке, и снова вынырнула оттуда его русая голова.

Выбравшись,  Ванятка уселся прямо на броню и растянул меха своей гармошки. Залихватское «Яблочко» проникало в самые отдаленные уголки разрушенного города, поднимая раненых, заставляя их ощутить жажду жизни. Кто-то хлопнул в ладоши и пошел плясать, не забывая хлесткие русские частушки.
       
             -  Ой, яблочко,
             Куда котишься?
             Мы фашиста победим,
             Домой воротимся!

             -    Ой, яблочко,
              Фашист кусается,
              Поотшибли  рога,
              Пущай бодается!

-  Ребята, почта! – крикнул кто-то из солдат, и все окружили подошедшего старшину.
-  Откуда почта-то? Когда ее доставили? – удивлялся рядовой пехотного полка Михаил Потапович Кузнецов. – Что ее, с самолета сбросили что ли?
-  Нет, не с самолета, - улыбнулся старшина. – Взводный распорядился после боя отдать. Тимошкин! Получи! – и продолжал выкрикивать фамилии.

Все средства массовой информации разнесли радостную весть. Замерев на месте, слушали советские люди первые радостные сообщения о победе советских войск в  Сталинградском сражении. Даже матери и жены, держащие в руках похоронки, улыбались сквозь слезы, шепча, как молитву: «Слышишь, сыночек? Слышишь? Отомстили за тебя наши! А мне-то как жить без тебя? Миленький ты мой, соколик мой! Радость моя…»

Слезы счастья, радости перемешивались с горькими слезами вдов, матерей. И все-таки это была огромная радость! Люди обнимались, поздравляя друг друга, плакали и смеялись, смеялись и плакали…

Далеко на севере слушали сообщение о победе советских войск над противником сосланные сюда люди. Слушали и радовались за своих сотечественников.

- Господа, за это следует выпить! Приходите сегодня ко мне в гости! – пожимая товарищам руки, говорил Воронин. – Мы с женой будем очень рады угостить вас домашними пельменями. Разносолов, конечно, не обещаю, но голодными не останетесь!
-  Дмитрий Алексеевич, голубчик! Что это вы придумали? Да этакая орава уничтожит весь ваш запас пельменей! – пытался отговорить чубатого графа Орлов.
-  Не страшно, граф! Ради такой радости можно хоть один раз собраться всем вместе! Приходите, господа!

Разгром немецких войск под Сталинградом перерос в мощное наступление советской армии на многих участках советско-германского фронта.

В начале февраля 1943 года войска Юго-Западного фронта освободили восточную часть Донбасса. Огромное значение имел прорыв блокады Ленинграда. По южному берегу Ладожского озера развернулось строительство железной дороги, и вскоре по ней пошли поезда в Ленинград.

Но немец еще способен был кусаться. Немецкое командование решило нанести сокрушительный удар с севера, из района Орла, чтобы окружить и уничтожить войска Центрального и Воронежского фронтов, а потом двинуться на Москву. Получив из достоверных источников сведения о готовящейся атаке противника, советское командование решило предупредить наступление немцев, сформировав мощную оборону в районе Курской дуги. Г.К.Жуков принял такое решение: «Лучше будет, если мы измотаем противника на нашей обороне, выбьем его танки, а затем, введя свежие резервы,  переходом в общее наступление окончательно добьем основную группировку противника!»

Немецкое командование возлагало огромные надежды на внезапность удара, но советская разведка довольно точно указала дату начала операции. А захваченные немецкие военнопленные подтвердили, что начало операции назначено на три  часа ночи пятого июля.

- Орлов, вы точно перевели слова пленного офицера? – повернулся командующий к разведчику, который выполнял и роль переводчика.
-  Так точно, товарищ командир! Немецкий язык я знаю, как свой собственный! Ошибки быть не может!
-  Ну, добро, добро! Отдыхайте! Вы заслужили отдых! – И когда разведчик, доставивший пленного, вышел, добавил. – К ордену Славы Орлова представлю, если выдержим натиск противника. А если я погибну, взводный, этим займешься ты!
-  Так точно, товарищ полковник!
-  Вот и ладно! Свободны, товарищи! Пленных отправили?
-  Так точно! – прозвучал ответ, и младшие командиры покинули блиндаж.

Немецкое наступление началось в точно назначенное время. Мощная артиллерия, под прикрытием которой в атаку устремились сотни немецких танков и самоходов, казалась непобедимой. За ними в бронетранспортерах следовала пехота. Но враг был встречен ответным шквалом огня и понес огромные потери. В сражение вводились все новые дивизии. Немцы стремились прорвать оборону сил Красной армии и для этого не жалели ни сил, ни оружия. На южном фланге они продвинулись на тридцать пять-сорок километров. Но войска Воронежского фронта не только остановили противника, но и перешли в контрнаступление.

Двенадцатого июля под деревней Прохоровка развернулось крупнейшее за годы войны встречное танковое сражение. С обеих сторон столкнулись тысяча двести танков и самоходных орудий. Жестокая схватка длилась до позднего вечера и закончилась победой  советских войск.

Это было жестокое поражение немецкой армии, после которого она уже не смогла оправиться.

- Сталинградская битва показала, что мы можем их разбить, можем! Именно под Сталинградом немцы почувствовали свой закат, а сражение на Курской дуге поставило их перед катастрофой! Ура, товарищи!
-  Ну, Орлов, ты говоришь, как пишешь! Ты кто по специальности? – вытирая пот со лба, спросил взводный.
-  Я разведчик, - просто ответил тот. – И, кажется, я ранен. – Он осмотрел левую ногу. – Осколком задело, наверное.
-  Сестра, сестра! – позвал метавшуюся по полю девушку взводный. – Глянь, душенька, что с Орловым. Нам без него никак нельзя.

Ловко повернув к себе разведчика, девушка оглядела рану.

-  Потерпи, миленький! Не смертельно. Кость не задета. Легкая царапина. Крови, правда, потерял прилично, но жить будешь, - пошутила она. – А рана до свадьбы заживет, заживет, миленький!
 - Спасибо, - когда девушка наложила повязку, ответил Орлов. – В госпиталь не поеду, если это не смертельно.
-  В госпиталь надо будет ехать, но позже. У меня тяжелых много.
Через минуту ее уже не было видно.
-  Первое ранение, Орлов? – спросил сосед по окопу слева.
-  Первое.
-  Счастливчик ты! За «языками» ходишь, прямо, можно сказать, под носом у немца и – ни одной царапины. Заговоренный ты, что ли?
-  А ты позавидуй ему! – резко оборвал говорившего взводный. – Радоваться надо за товарища, а не завидовать его удаче, мать твою…
-  Да я не завидую, товарищ командир! Это я так, к слову, - оправдывался солдат. Я ведь тоже из такой мясорубки без единой царапины вышел. Эх, счас бы кваску с картошечкой да чарку водки – в самый раз!
 - А я бы яблоко съел, - мечтательно произнес взводный. – У нас на Украине теперь яблоки поспели. Абрикосы уже отошли, а яблокам – самое время!
-  А какие они, абрикосы? – повернул голову Орлов. – На вкус -  на что похожи?
-  На абрикосы и похожи. Неужели ни разу не пробовал?
-  Ни разу! – кивнул головой разведчик.
-  Закончится война, братцы, поедем ко мне в Запорожье. Накормлю я вас не только абрикосами и виноградом, а даже персиками.
-  Ты из Запорожья? – поднял голову Орлов. – У меня там сестра живет. На заводе работает, то есть, работала. Заводы, наверное, все стоят.
-  А на каком заводе?
-  Не знаю, командир, - пожал плечами Орлов.- Так уж случилось, что ни я у нее, ни она – ни разу не приехала в деревню, где я жил и работал.
-  Никогда не сказал бы, что ты из деревни. Что ты со своим знанием языков делаешь в деревне?
-  Я учитель. До войны был директором школы.
-  Немецкий преподавал?
-  Историю. А языки знаю, потому что в семье этому уделялось много внимания... Как же давно это было, прямо в иной жизни.
-  Да-а, браток, и вправду в другой жизни все было.
 - Товарищ командир! – подбежал совсем молоденький солдат из штаба. – К полковнику! Срочно!

Оставшиеся в живых солдаты засыпали прямо в окопах, там же, где узнали о своей победе. Приехала кухня, но напрасно стучал кашевар по бокам огромной солдатской «кастрюли» военных лет: солдаты спали рядом с орудиями, в окопах, на пулеметах, спали, не зная, что Москва салютует победителям из ста двадцати орудий. Это был первый за годы войны победный салют!

Значительно позже маршал Г.К.Жуков напишет: «Битва в районе Курска, Орла и Белгорода является одним из величайших сражений Великой Отечественной войны и второй мировой в целом. Здесь были не только разгромлены отборные и самые мощные группировки немцев, но и безвозвратно подорвана в немецкой армии и народе вера в гитлеровское фашистское руководство и способность Германии противостоять всевозрастающему могуществу Советского Союза».

Одна за другой освобождались от немецких захватчиков области, города и поселки Советского Союза. Красная армия гнала фашистов обратно, домой, в их логово, приближаясь к Берлину, наступление на который началось с Кюстринского плацдарма на реке Одер шестнадцатого апреля 1945 года, а двадцать четвертого апреля кольцо вокруг Берлина сомкнулось. Начался штурм столицы третьего рейха.

По главной улице столицы Германии ехала машина с командирами, обеспечивавшими успех Красной армии. В машине сидел переводчик Орлов. Его пригласили на последние переговоры с немцами.

-  Скажите, сержант, - обратился к переводчику полковник Лебедев, – вы не хотели бы продолжить службу в вооруженных силах Советского Союза? У командования есть мнение направить вас в высшую военную школу при Совмине!
-  Служу Советскому Союзу, товарищ полковник!
-  Ответ, достойный настоящего офицера. Вами интересуется генерал Макаров, знаете его?
-  Никак нет, товарищ полковник!
-  Ну, познакомитесь сейчас! Мне велено доставить вас к нему лично.
-  Зачем?
-  Не могу знать, сержант! Я лично с генералом не знаком. Одни говорят, душа-человек, другие – больно крут. Поди, разберись, кто прав. Да и зачем нам с вами разбираться в его характере, верно?
-  Так точно! – был ответ.

Дальше ехали молча. Вдруг из нулевого этажа полуразрушенного дома застрочил пулемет.

Сержант почувствовал, что обожгло ухо, и увидел, как  дернулась голова сидящего  перед ним  полковника. Остановив машину, бросились к дому водитель и сержант-переводчик и вскоре вывели на проезжую часть белобрысого юнца с окровавленной головой. Молча озирался по сторонам последний защитник Берлина.

-  Товарищ полковник, поглядите-ка на вояку! – смеясь, потащил водитель к машине испуганного немца. – Товарищ полковник…, - он беспомощно оглянулся на переводчика.

Орлов одним прыжком оказался у машины и распахнул дверь. Полковник Лебедев сидел, уронив голову на грудь.

- Товарищ полковник, вы ранены? – тряхнул командира сержант. Голова командира откинулась назад, и стоящие у машины солдаты увидели большую огнестрельную  рану на левом виске. Из раны еще текла кровь.
-  Ах, ты, сволочь! – водитель разрядил обойму, даже не целясь, в белобрысого гитлеровца. Он бы продолжал стрелять, но Орлов остановил его.
-  Полковнику этим не поможешь…
-  Сержант, я с ним всю войну… Нет, ты представляешь, всю войну?! А его убил этот гад, сегодня убил!
-  Мы для него враги, - вздохнув, отозвался сержант Орлов. – И ты бы стрелял, если б в твой город пришли немцы.
-  Они и пришли в мой город! Кто их туда звал?! – водитель яростно пинал тело мертвого фрица. – Всю мою семью, жену, детишек…

Сержант молча похлопал товарища по плечу, успокаивая.

-  Ладно, поехали! Надо где-то полковника похоронить. 
   
Полковник  А.П.Лебедев погиб восьмого  мая тысяча девятьсот сорок пятого года. Пуля просвистела мимо головы сидящего за полковником сержанта-переводчика, продырявив ему ухо, и насмерть уложила на месте его командира.

-  Вы не родственник полковнику Орлову? – спросил сержанта генерал Макаров, когда затих последний  залп, прогремевший над могилой Лебедева.
-  Никак нет, товарищ генерал! – вздрогнув, ответил переводчик.
-  Интересное у вас отчество, сержант: «Ванифатьевич», - словно не слыша его ответа, продолжал генерал. – В юности я служил под командованием полковника Орлова, Ванифатия Давидовича. О его мужестве легенды в полку ходили. И сестрицу его я знавал, Марию Давидовну. Красавицей была сестра полковника!  До сих пор не могу понять, откуда в этой хрупкой утонченной барышне было столько стойкости и силы? Прошло три десятка лет, даже больше, а я словно сейчас вижу зимний Петербург, смертельно раненого поручика Анненкова и сестрицу полковника, которая руководила и похоронами, и нами, тогда молодыми офицерами… Так вы говорите, что не родственник? Ну, что же, голубчик, извините, что побеспокоил вас! Я ведь думал, что узнаю что-нибудь о Ванифатии Давидовиче, о его семье… Я помню: сын у него был, маленький такой карапуз, Володечкой звали. Полковник так гордился своим  Володечкой, все, бывало, рассказывал о нем... А вы идите, сержант, идите! Вы, и вправду, не можете быть сыном графа Орлова!
 
Под пристальным взглядом генерала лицо сержанта вспыхнуло. Он хотел что-то сказать, потом махнул рукой и  пошел догонять полковых товарищей.
 
Генерал долго смотрел вслед переводчику, качая головой. В ладной осанистой фигуре сержанта, в пружинистой, словно летящей походке, в манере держать гордо посаженную голову видел корнет Макаров, верный друг поручика Анненкова Леонида Ивановича и молоденькой графини Мари Орловой, а нынешний генерал - бывшего своего командира, полковника царской армии, графа Ванифатия Давидовича Орлова.

- Товарищ генерал! – окликнул Макарова водитель из машины.
- Уже иду!
 
Макаров принадлежал теперь новому времени. Оно диктовало свои законы, часто идущие вразрез с понятиями нравственности и порядочности, законы, противоречащие самому человеческому естеству. А разве война не противоречит ему, человеческому естеству? «Так то война, а это…», - генерал долго искал слово, которое выразило бы всю степень его растерянности – и не нашел. Нет, он не осуждал сына своего первого командира. Мало ли, что пришлось пережить семье графа! К тому же, Орлов – храбрый разведчик, боевой дух которого не раз поднимал товарищей на штурм. Вон, вся грудь в орденах! «В отца пошел! - улыбнулся генерал. – Но рекомендации в Высшую военную школу я ему все-таки не дам!»