Пауза для шума

Шум жил в квартире давно. И даже не в одной квартире, если честно, — он жил в доме целиком, просто чаще всего его ловили на месте преступления: то в батарее, то в лифте, то в кухонной вытяжке, то в дверях, которые почему-то всегда хлопают именно тогда, когда хочется тишины. Сам Шум считал, что его работа — быть живым. Но окружающие считали, что его работа — мешать жить.
— Шум, исчезни! — говорили ему.
И в этом слове было всё: и обвинение, и усталость, и просьба, и надежда, что он вдруг возьмёт и исчезнет как пятно. Шум, конечно, не исчезал. Он умел многое: шуршать, гудеть, постукивать, подвывать, звенеть, пыхтеть, скрипеть и даже выдавать тончайшее “пиии”, от которого у кого-то в голове начинали вращаться мысли, как вентилятор на третьей скорости. Но исчезать он не умел. Он был устроен иначе: Шум появлялся там, где что-то живёт и двигается. Однажды ночью, когда дом почти заснул (дом засыпает не сразу — сначала замирают шаги, потом замирают слова, а потом замирают ожидания), Шум услышал музыку. Это было странно: музыка обычно живёт не в стенах. Она живёт в комнатах, в плеерах, в концертных залах в конце концов. А тут музыка прошла по подъезду тонкой полоской звука — откуда-то сверху, очень тихо, как будто кто-то играл, чтобы никому не мешать. Шум прислушался. Музыка была не громкой. Она была собранной. В ней было место и для звука, и для паузы. Она не давила. Она просто была.
Он долго молчал — для Шума это был особенный подвиг. Молчал и слушал, как нота держится в воздухе, как танцует и замирает. Потом тихо спросил у Часов (Часы в квартире всегда рядом, даже если их не видно):
— Скажите, Часы, а чем я хуже?
Часы тикнули так, будто это не вопрос, а лишняя секунда.
— Ты не хуже, — сказали Часы. — Ты… просто не вовремя.
— Не вовремя, — повторил Шум. — Это обидно звучит. Я же не выбираю время. Я рождаюсь сам по себе.
— В этом и проблема, — сухо сказала откуда-то Тишина.
Тишина жила в доме тоже давно и считала себя главным архитектором. Она любила говорить коротко и так, будто любой длинный ответ — уже нарушение.
— Ты опять тут? — спросила она.
— Я тут всегда, — ответил Шум, чуть виновато. — Просто иногда меня слышно.
— Вот именно, но, прошу заметить, чаще, чем иногда — сказала Тишина.
Шум решил: раз его слышат, как помеху, значит надо стать тем, кого слышат иначе. И ответ пришёл быстро — надо стать музыкой. И он начал пытаться ей стать.
Сначала Шум решил, что музыка — это ритм. Ритм, как известно, легко добывается из всего. Особенно из батареи. Старая Батарея обитала на кухне, была старой, чугунной, красивой и гордой и умела время от времени поскрипывать, хотя никто так и не понимал чем. Старая Батарея считала себя приличной, но физика у неё была с характером.
— Уважаемая Старая Батарея, — сказал Шум, — давайте сделаем из меня музыку.
— Я вообще-то нужна чтобы быть красивой. Ну и греть иногда, — ответила Старая Батарея. — Я не музыкальный инструмент.
— Все инструменты сначала думали, что они не инструменты, — сказал Шум, вдохновлённо. — Пожалуйста. Просто ритм. Один-два-три-четыре.
— Один-два-три-четыре — это у военных, — буркнула Старая Батарея.
— Тогда у нас будет джаз, — быстро нашёлся Шум. — Там можно как угодно.
И Шум начал собирать себя в ритм: “тик-тик-пук”, “тик-пук-тик”, “пук-пук-тик”, “тик-тик-тик-пук”.
Старая Батарея сначала сопротивлялась. Потом устала сопротивляться и просто стала собой: она так устроена, что при определённом настроении воды и металла обязательно издаёт звук. Шум радовался: вот, выходит!
Но получилось странно. Ритм получился слишком заметным. Соседняя дверь вдруг хлопнула сильнее обычного. Где-то сверху раздалось тяжёлое перемещение стула: стул двигали с тем самым смыслом, который нельзя перепутать с уборкой.
— Слышишь? — шепнул Шум Старой Батарее. — Это уже реакция. Значит, меня слушают.
— Тебя слушают, чтобы понять откуда ты идешь и прекратить это — сказала Тишина.
— Но музыка тоже иногда мешает, — упрямо сказал Шум. — Просто её называют музыкой, и тогда она как будто бы имеет право.
Тишина ничего не ответила. Она умела оставлять ответ в воздухе так, что он становился тяжелее, чем слово. Шум старался ещё сильнее. Он подключил лифт. Лифт был важным и считался сердцем дома: без него дом чувствовал себя старше.
— Лифт, — сказал Шум. — Давайте вместе.
— Я и так вместе, — ответил Лифт, поднимаясь. — Я всех поднимаю.
— Да не так. Музыкально.
Лифт вздохнул своим электрическим вздохом.
— Музыкально у меня только скрип троса. Но он старый. В некоторых новых моделях есть ещё и динамики. Но это только в новых.
— Старое — это хорошо, — сказал Шум. — В старом есть тембр.
И Шум начал собирать тембр: “ууу-иии-ххх” по шахте, “клак” двери, “дзынь” кнопки.
На секунду ему даже показалось, что дом действительно играет. Что каждый звук встал на место. Что это и есть музыка. Но в этот момент где-то в квартире кто-то резко выключил свет. Щёлк! — и щелчок прозвучал как точка. Шум замер. Он вдруг понял: он делает музыку без слушателя. Старая Батарея и Лифт с Тишиной — не те, кому нужна эта музыка. Тишине она вообще не нужна. Шум посидел в темноте (темнота тоже любит тишину, они родственники). И тихо сказал:
— Кажется, я не туда иду.
На следующий день Шум решил поговорить с Тишиной всерьёз.
— Скажи, — спросил он, — почему ты считаешь себя правой?
— Потому что я даю отдых, — ответила Тишина.
— А я? — спросил Шум. — Я что даю?
— Ты даёшь… раздражение, — сказала Тишина.
— Это нечестно, — сказал Шум. — Я даю, хм, признак жизни. Когда в доме совсем нет звуков, это же страшно.
— Страшно — постоянно слышать какой-то шум, — сухо сказала Тишина.
— Нет, — упрямо сказал Шум. — Это правда. В полной тишине слышно, как мысли стучат слишком громко. И тогда люди начинают бояться самих себя.
Тишина чуть помолчала. Она не любила, когда кто-то видит её не идеальной.
— Я тоже умею давить, — призналась она наконец. — Но ты умеешь давить чаще.
Шум только вздохнул — больше ничего не оставалось.
— Научись быть маленьким, — сказала Тишина.
— А как?
Тишина посмотрела на Дом. Дом ничего не сказал, но Дом был целым: у него были стены, которые слышат, и трубы, которые помнят, и окна, которые ловят ветер.
— Музыка, — сказала Тишина, — это не “громко” и не “тихо”. Музыка в том числе это и правильное место.
— Место… — повторил Шум.
Всю жизнь Шум пытался быть “везде” сразу. А “везде” — это не место, это какое-то распыление. Музыка же всегда где-то конкретно: тут — мелодия, тут — пауза, тут — бас, тут — дыхание.
— Мне нужно конкретное место, — сказал Шум.
— Да на самом деле тебе ещё нужно согласие, — поправила Тишина. — С домом. С временем. С теми, кто рядом. Шум впервые не обиделся на “временем”. Он сразу же попросил Часы:
— Часы, научите меня быть вовремя.
Шло время. Шум начал учиться быть разным. Он заметил, что утром Дом просыпается не резко: сначала чайник тихо вздыхает, потом вода начинает шевелиться, потом где-то щёлкает замок. И если добавить к этому маленькое “шшш” — не поверх, а рядом — выходит что-то похожее на вступление. Он заметил, что лифт не должен петь ночью, потому что ночью лифту тоже хочется быть незаметным: ему хочется уважать шаги, которые идут домой устало. Он заметил, что батарея скрипит не назло, а потому что ей больно от перепада — и тогда шум вокруг может быть не резким звуком, а мягким поскрипыванием. Он даже нашёл, что у двери есть два хлопка: злой — и просто громкий от сквозняка. И что, если чуть-чуть поддержать дверь — совсем маленьким скрипом, — дверь иногда закрывается тише. Как будто ей приятно, что её заметили.
Шум начал оставлять паузы.
Это было самое трудное: пауза для Шума — как пустая ладонь. Как отсутствие себя. Но он понял: пауза — это не отсутствие. Это место для чего-то другого.

И однажды случилось главное.

Вечером Дом был усталый. Он долго держал на себе день: разговоры, шаги, лифт, посуду, телевизор, звонки. И теперь Дом хотел стать простым. Хотел стать “домом”, а не “местом, где всё происходит”. В одной квартире за стеной кто-то тихо играл — так же, как в ту ночь. Музыка была тонкой, и в ней было много воздуха.
Шум прислушался. Он мог бы подмешаться и стать частью мелодии. Мог бы показать, что он тоже умеет. Но вместо этого он сделал то, чего раньше не умел: он отступил. Не исчез — а уступил место.
Он ушёл из лифта. Он смягчил батарею. Он попросил дверь не спорить. Он поставил мягкую паузу на лестнице. Он стал чуть-чуть меньше — ровно настолько, чтобы музыка прошла.
И вдруг произошло странное: в этой паузе Шум услышал себя не как помеху, а как фон. Как то, что держит Дом живым, когда музыка заканчивается.
Музыка наверху закончилась. Остался Дом. Остались трубы, которые тихо поют, когда вода идёт куда-то по своим делам. Остались шаги, которые теперь звучали мягче. Остался лифт, который встал и молчал с достоинством.
Тишина подошла к нему (если тишина вообще “подходит”, это всегда незаметно).
— Ну? — спросила она.
— Я, конечно, не музыка, — сказал Шум и чуть улыбнулся. —но, я, кажется, научился и нашел своё место.