Свобода воли мат раву Лайтману

 Не вольны мы предугадывать желанья
Те, что будут осаждать нас завтра.
Нашего не важен год изданья,
Как не важен пол для космонавта.

Старый, молодой ли - все едино:
Хочет то одно,а то - другое.
И желаний муторная тина
Тормозит дорогу к вечному покою.

Не хочу я спорить с психиатром,
Это - их работа, и не боле.
Слоган, как дамоклов меч проклятый,
Надо мной висит: "Свобода воли"...

   © Copyright: Ал Ор, 2007  стихи.ру



    Свобода воли как квантовый анекдот: краткий некролог иллюзии.

Книги с названием "Свобода воли" пользуются бешеной популярностью у "шипка умных". Про данный оксюморон писали Августин Аврелий, Эразм Роттердамский, Артур Шопенгауэр, Дмитрий Волков,  Джонатан Эдвардс, Солоинк Логик, А.А. Столяров...
  И только Сэм Харрис написал труд "Свобода воли, которой не существует" и Роберт Сапольски - "Свобода воли иллюзия".

Обратимся к самому авторитетному оппоненту — апологету существования данного феномена, именуемого (если внимательно читать по-русски) "масло масляное" - "свобода...воли"). Безусловно, авторитетами в данном вопросе считаются не перечисленные эпигоны иудейских размышлений, а каббалисты.

Смысл одноименной известнейшей брошюры основателя Академии Каббалы Михаэля Лайтмана заключается в утверждении, что истинная свобода — это не выбор между плохим и хорошим в рамках эгоизма, а способность человека выйти из-под влияния своей природы (эго) и подняться на уровень высшего закона отдачи. Свобода воли реализуется только через интеграцию в правильное окружение, которое позволяет изменить свои реакции, трансформируя эгоистичное желание «получать» в бескорыстное «отдавать».

   Цитата:
" Вопрос: Вы неоднократно упоминали, что все действия человека запрограммированы, у него нет свободы выбора, кроме желания развить в себе силу отдачи. Не бессмысленно ли давать советы, например, по воспитанию, если каждая мысль, каждое действие человека предопределены?

М. Лайтман: Дело в том, что человеку ДАНА СВОБОДА ВОЛИ. Иначе было бы бессмысленно вообще его создавать. В неживой, растительной и животной частях природы нет свободы воли – они существуют по четкой программе, инстинктивно, не ошибаясь, просто выполняя приказы природы.

Человек живет и действует в другом объеме. Он не просто выполняет программу природы, у него есть область, в которой проявляется свобода его воли.

Все действия в рамках обычной земной жизни – создание семьи, преуспевание – не приносят результата в плане свободы выбора. Она реализуется только в том, чтобы в этой жизни достичь выхода на следующий уровень. В этом мире, здесь находится наша свобода воли, здесь мы ее должны реализовать. И только тогда мы можем считать, что человек состоялся, что он человек."


               Вот так, влипая в пиджачок,
               Глотая папиросу,
               Я сам попался на крючок
               Еврейского вопроса.

   И попал в каббалистическую группу Михаила Семёновича Лайтмана ("человека света" или "человека лжи"?..) двадцать лет назад.
Понимание приходит с опытом. И я бы мог, как шут... Если б вовремя не выскочил из этой колесницы Джаггернаута.


   Фраза «И я бы мог, как шут...» (полностью: «И я бы мог, как шут на ви[селице?]»), записанная А.С. Пушкиным в ноябре 1826 года, отражает его глубокие размышления о судьбе декабристов после казни пятерых из них. Она сопровождала рисунки виселиц и пляшущих человечков, показывая, что поэт осознавал, что мог разделить их трагическую участь.      
   В контексте Пушкина «шут» — это не глупый человек, а тот, над кем смеются, кого вышучивают (или «игрушка» в руках судьбы), что часто ассоциируется с образом карты Таро «Шут», символизирующей безрассудство, риск, начало нового пути и фатальную ошибку. Пушкин рефлексирует, что его дружба с декабристами и радикальные стихи могли привести его на то же место.
  Рядом с фразой нарисованы не только виселицы, но и маленькие фигуры, напоминающие карты Таро «Шут» или пляшущих чёртиков, что подтверждает символическое видение ситуации. Этот фрагмент — свидетельство тяжелой душевной работы Пушкина, осмысливающего свой путь в сравнении с путем декабристов - а также автора данной статьи, осмысливающего свой Путь в сравнении с путём каббалистов Академии. Сон по четыре часа в сутки, разрушенные семьи, психические срывы, нервное истощение, попытки суицидов... Такова цена битвы за "свободу воли".

 (У ве мошав лейцим ло яшав - "и в собрании шутов не сидел" - Теилим (Псалтырь), Псалом 1).

   Данная статья отсылает к роману "12 стульев" с известным эпизодом "Междупланетного шахматного конгресса" (кстати, автор статьи имел честь присутствовать на "Международном каббалистическом конгрессе" Академии Каббалы в 2005). Если продолжить эту метафору, то вся «свобода воли» начинает подозрительно напоминать финальный блеск описанной Ильфом и Петровым авантюры.

Там ведь тоже всё выглядело так же торжественно: шахматный клуб Васюков, серьёзные лица, почти гроссмейстерская глубина, ощущение, что сейчас разыгрываются не партии — судьбы мира.
А затем появляется Остап Бендер, и вся эта высокая стратегия внезапно схлопывается до предельно простой физики: шахматные фигуры летят в лицо одноглазого гроссмейстера, лампочка Бендером разбивается, касса исчезает вместе с ним, а «мыслители» остаются бегать в темноте — со своей только что проигранной серьёзностью.
   И уже потом — перевёрнутая лодка, вода, суета, неловкая и почти комическая беспомощность людей, которые минуту назад рассуждали о великой игре разума и глобальных перспективах.

Вот так же и с громкими трактатами о свободе: пока на обложке сияют золотые буквы, жизнь может в любой момент просто погасить лампочку.
А дальше — как в той самой поговорке: на сарае написано одно, а внутри  лежат самые обыкновенные дрова.


Давайте-ка внесём предельно жёсткую ясность и нейтронной бомбардировкой жестокими фактами квантовой физики и высшего буддизма развеем мрак заблуждений. Швырнём фигурки в физиономию, разобьём лампочку.


-------------------------------------------------------

Есть идеи, которые человечество не готово отпустить — даже когда реальность уже вежливо, а затем и довольно грубо показала им на дверь.
Одна из таких идей — «свобода воли».

Нам нравится думать, что где-то внутри черепной коробки сидит маленький суверенный монарх и торжественно принимает решения: выбрать добро, выбрать зло, повернуть налево, включить детектор у щели A.
Картина трогательная. Почти детская. И примерно столь же совместимая с физикой.

   1. Принцип неопределённости: похороны детерминированного «я».

Принцип неопределённости Гейзенберга говорит простую, почти оскорбительную вещь: мир фундаментально не знает сам себя до конца. Нельзя одновременно точно знать положение и импульс частицы. А это значит, что нет полного состояния, нет полного контроля, нет «центра управления», который мог бы уверенно сказать: «Я решил».

То, что мы называем решением, — всего лишь макроскопическое проявление
вероятностной эволюции волновой функции, спокойно подчиняющейся уравнению Шрёдингера. Ирония в том, что «я выбираю» в этой записи отсутствует. Совсем. Даже мелким шрифтом.

   2. Двухщелевой эксперимент: где ломается гордость экспериментатора.

Сюжет известен: нет наблюдения - интерференционная картина - волна. Есть наблюдение - интерференции нет - частица.
 Экспериментатор торжественно заявляет: «Я свободно решил поставить детектор!»
Физика вежливо отвечает: "Нет. Потому что нейроны не подписывали декларацию независимости. Ваш «выбор» — это движение ионов, это электроны, это квантовые процессы, это всё та же функция, которая эволюционирует без спроса у вашего эго.
  И получается неловко... Вы думаете, что управляете экспериментом, а на деле эксперимент включает вас в свою систему координат".

   3. Запутанность и неравенства Белла: контрольный выстрел.

Чтобы спасти свободу воли, физике пришлось бы сохранить хотя бы одно:
независимость выбора измерений. Но эксперименты с запутанностью показывают неприятное: ваш «выбор» может быть коррелирован
с состоянием системы заранее.
То есть, либо мир недетерминирован, либо детерминирован глубже, но в обоих случаях места для суверенной воли не остаётся.

Получается философский парадокс: свобода исчезает и в случайности, и в предопределённости. Редкое единодушие.

   4. Что тогда делает человек?

Хороший вопрос. И, возможно, единственный по-настоящему интересный.
Если нет свободы воли, остаётся переживание выбора, ощущение авторства,
субъективный смысл действия.
То есть свобода превращается из физического факта в психологический интерфейс. Как курсор на экране: он ни на что не влияет в железе,
но без него пользователю тревожно.

   5. Небольшой философский финал

Самое комичное в истории свободы воли — не то, что её нет, а то, как отчаянно мы пытаемся её сохранить. Мы переносим её в душу, в мораль,
в духовные уровни, в «выход из эгоизма», куда угодно - лишь бы не смотреть на уравнение Шрёдингера слишком долго.

Потому что уравнение смотрит в ответ. И молчит. А это всегда плохой знак для метафизики.


    Эпитафия.


    «Он любил и страдал.
    Он любил деньги и страдал от их недостатка.»
 (Эпитафия Остапа Бендера из романа «Двенадцать стульев» (глава XXXIX «Землетрясение в Старгороде»)


   Свобода воли прожила долгую культурную жизнь, была любима философами,
использовалась моралистами, и особенно ценилась эго. Но квантовая механика не нашла её ни в координатах, ни в импульсах, ни в волновой функции Вселенной. Поэтому остаётся признать простое: мы не выбираем танец. Мы — место, где он происходит.



   С позиции Тхиен-буддизма весь спор о «свободе воли» выглядит как разговор, возникший до прямого видения ума.
   Тхиен не утверждает ни свободу, ни предопределённость, потому что оба понятия принадлежат мышлению, основанному на разделении: есть «я», есть «мир», есть «выбор между ними».

Когда в созерцании обнаруживается пустотная природа ума, становится видно: нет отдельного деятеля, который мог бы быть свободным или несвободным. Есть лишь непрерывное возникновение явлений в такой-таковости.

Поэтому Тхиен говорит кратко: пока ищешь свободу — остаёшься связанным идеей «я»; когда исчезает ищущий — вопрос о свободе просто не возникает.

Не потому, что ответ найден, а потому что некому больше его задавать.


С точки зрения Тхиен вся эта тяжеловесная концептуальность вокруг
"Свободы воли" выглядит почти трогательно-ритуально.

Солидные тома, тяжеловесно пафосно-псевдонаучный стиль изложения, чёрная обложка, золотые буквы, серьёзный тон книг Михаэля Семёновича — будто не философские трактаты, а аккуратно отполированная эпитафия на могильной плите самой идеи «я, которое выбирает».

Пока ум старательно гравирует на граните формулу «как обрести свободу»,
сама свобода уже тихо проходит мимо — потому что ей негде поселиться среди понятий, украшенных позолотой духовной важности.



И получается почти литургическая сцена: есть книга как надгробие, есть концепция как покойник, есть читатель, торжественно читающий надпись
вместо того, чтобы просто проснуться.

   Запах ритуальных услуг здесь не в иронии, а в самой попытке похоронить живое переживание под слоем объяснений.

-----------------------------------------------------------


Если продолжить эту линию едкой иронии, то вся трагикомедия вокруг «свободы воли» начинает выглядеть ещё изящнее.
На скрижалях ведь, по талмудической традиции, было высечено всего три согласных: Хэт-Рэйш-Тав. Без огласовок. Без пояснительной брошюры. Без философского комментария на 300 страниц.

А дальше начинается любимый человеческий аттракцион под названием
«сам себе расставь гласные и назови это откровением». Хочешь — получай ХеРуТ, «свобода». Хочешь — получай ХаРуТ, «высечено».
То есть либо свобода, либо просто надпись, выдолбленная в камне. И вот здесь сарказм становится почти дзэнским по чистоте.
Потому что люди тысячелетиями спорят о свободе, пишут трактаты о свободе,
издают книги в чёрных обложках с золотыми буквами о свободе… а на камне, возможно, было написано всего лишь «тут что-то высечено».

Не свобода. Не метафизика. Не каббалистическая программа освобождения сознания.
Просто факт резьбы по камню.

И тогда вся торжественная философия свободы начинает напоминать ситуацию,
когда кто-то нашёл старую могильную плиту без дат и вместо того чтобы признать: «мы не знаем, что здесь было написано» — издаёт многотомник под названием «Полное руководство по вечной жизни покойного».

Адепт Тхиен в такой момент обычно даже не смеётся. Он делает вещь куда более обидную для концепций: просто проходит мимо, вспоминая известную русскую пословицу...

И финал всей этой истории звучит безупречно по-русски просто — и потому особенно беспощадно точно.

Ведь можно бесконечно рассуждать о «свободе», расставлять огласовки в древних согласных, издавать торжественные трактаты с золотым тиснением,
искать метафизику там, где, возможно, был всего лишь след резца по камню…
А жизнь в это время тихо подсказывает куда более приземлённую герменевтику, о которой упоминалось в начале статьи:
     на сарае тоже слово из трёх букв написано,
     а там — дрова лежат.

И последователь Тхиен на этом месте окончательно умолкает. Потому что добавить уже нечего...

---------------------------------------------------
   Постскриптум.

...Кроме разве что глубокой благодарности группе "Бней Барух" и товарищу Лайтману лично. Благодаря трудам Михаэля Семёновича и учёбе в АК автор не только познакомился с ивритом и корпусом каббалистической литературы, но и — что оказалось куда практичнее в повседневной антропологии — получил системное представление о широком спектре приёмов психологического воздействия на сознание.
Сюда входят как изящные индивидуальные техники вроде газлайтинга, давления на чувство вины, двойных привязок, зеркального раппорта и управляемой некогерентности, так и более масштабные медиастратегии: конструирование образа врага, смещение смысловых акцентов, эмоциональная накачка, многократное повторение стереотипов, апелляция к безымянным «экспертам» и формирование монополии на истину.

Иными словами, "духовное просвещение" неожиданно обогатилось вполне прикладным знанием — тем самым, которое позволяет уже не только внимать воздействию, но и распознавать его механизмы.
А распознанная манипуляция, как известно, теряет значительную часть своей силы: иногда достаточно простой паузы, уточняющего вопроса «какова цель воздействия?» и элементарной проверки фактов, чтобы возвышенная риторика вновь стала тем, чем она чаще всего и является, — всего лишь риторикой.