Дедушкин паспорт. 11 часть. Домой с каторги

9 мая 1945 года был подписан акт о капитуляции Германии, и весь мир узнал о победе Советского Союза. Многие солдаты возвращались домой, где их заждались семьи, поля, заводы и фабрики. Высшие учебные заведения не  прекращали свою работу, несмотря на трудности военного времени.

В Новосибирске был открыт Западно-Сибирский филиал Академии наук СССР, открывались научные учреждения в братских союзных республиках. После войны зазвенят в коридорах  учреждений мужские голоса, вернутся к работе преподаватели ВУЗов, техникумов, школ.
 
Ждали возвращения своего директора школы и в Аксеновке. Школу приводили в порядок всей деревней, а подмазывали, подбеливали сами учителя. Ольга Викторовна, каждый день украдкой смотрела на дорогу в надежде увидеть жениха. Но его все не было.
 
-  Мама, может, он погиб в последние дни войны? – плакала девушка. – Ведь все давно вернулись, а о нем ни слуху, ни духу!
-  Оля, - успокаивала мать, - даже если он и вернулся, сначала он поедет домой или к сестрам. Ты же взрослый человек, понимать должна.
-  А может, он на фронте женился? Вон, Ванятка Тимошкин рассказывает, какие там красивые медсестры были! – с отчаянием восклицала девушка.
-  Все может быть, на все воля Божья! Ты же помнишь, что Анютка сперва похоронку получила на сына, а он вернулся живой и здоровый, а на Егора и похоронки нет: «Пропал без вести», и все. Совсем, как наш отец!
-  Ну, спасибо, мама, успокоила! – хлопнув дверью, девушка вышла из дома и почти бегом побежала в школу.
-  Куда это ты, на ночь глядя? – остановил ее Ванятка. – А то давай поговорим или споем, - развернул меха аккордеона парень. – Вишь, красавец какой! Из самого Дрездена вез, пылинки сдувал! – гладя перламутровые бока инструмента, говорил он.
-  По делам в школу надо! – хотела отмахнуться Ольга.
-  Ты как с героем войны разговариваешь? – подвернулся откуда-то дед Силантий. – Нехорошо! Он, Ванятка-то, мир тебе на блюдечке, можно сказать, принес, а ты им брезговаешь! Нехорошо!
-  Какой я тебе «Ванятка», дед? Я фронтовой ефрейтор, Иван Егорович Тимошкин!
-  Ну да, ну да, конечно, Иван Егорович! – согласно закивал дед, выделяя слово «конечно». – Прости меня ужо, старика, это я так по-простому!
-  То-то же! – ответил старику парень, норовя взять под руку Ольгу.
-  Э-эй, Иван Егорович, ты это что придумал? – сердито выдернула руку девушка.
-  А чем я тебе не пара? – обиделся Тимошкин. – Ай, лучше найдешь? Нынче каждый мужик на вес золота! В любую хату заходи, везде рады!
-  Так чего ты зря время теряешь? Иди в любую хату и радуйся! – резко ответила Ольга и пошла к школе.
-  Ишь ты, гордая! – покачал головой старый Силантий. – А что, Ванятка,  не встречал ты на фронте ейного жениха?
-  Ну, ты, дед, даешь! -  осклабился Иван Егорович. – Фронтов вона сколь было! Он на каком воевал?
-  Да я почем знаю? – огрызнулся старик. – Письма писал все время с фронта, а с какого – не знаю! Дак мы их всей деревней читали! Все новости фронтовые прописывал. Дюже хороший человек наш директор! Только чевой-то не едет назад с войны. Как думаешь, могли его напоследок вбить?
-  Запросто! Немец – он коварный, падла! Бывало, уже возьмешь высотку – все, чисто! А он как саданет, зараза! И откуда взялся, хрен его знает!
-  Да, жалко Ванифатьича!
-  Не хорони его, дед! Может, на учебу послали! У нас в полку после капитуляции Гитлера многих на учебу в высшую школу посылали на  офицеров учиться.
-  Думаешь?
-  А что тут думать? Подождать надо, может, объявится!
-  Ты, Ванюша, того, не приставай к Ольге-то! Видишь, извелась девка, ждет она директора!
-  Да я и не пристаю, дед. Это я так, фраернуться захотелось. Девок мало, что ль? Я уважаю верность. Без нее на войне нельзя было! Только этим и жили! – как-то вдруг по-взрослому заговорил Иван.
-  Вот теперь, паря, я вижу, что ты и вправду из «Ванятки-то» вырос, но до Ивана Егоровича тебе ишо далеко.
-  Да это я шутки ради сказал, а ты что кобенишься? – Иван пошел прочь от Силантия Лихачева, наигрывая на дрездонском трофее «Смуглянку».
Дед Силантий слушал музыку, приложив руку к уху.
 
В деревне начинался сенокос, пахло цветущими травами, свежеиспеченным хлебом, парным молоком. Где-то на том краю девки заливисто пели частушки, беззлобно брехали собаки, гремели ведра подойников.
-  Слава тебе, Господи! – помолился на восход солнца старик. – Благодарю тебя, Всемилостивый, что дал мне возможность дожить до победы! Теперя и помирать можно, теперя все образуется! Жалко, конечно, и Егора, и Витьку-председателя, и кузнеца нашего дюже жалко! Как без кузнеца в деревне? А хорошего кузнеца где найдешь вот так, сразу? Будут в соседние деревни ездить наши бабы! Мужиков ить почти не осталось, прав тут Ванятка! «Иван Егорыч!» - усмехнулся дед и пошел к своей хате, около которой стояла, опершись на палку, его старуха.

После окончания войны в Европе вторая мировая война не закончилась. Продолжались боевые действия союзников и Китая с Японией. Верный своему союзническому долгу Советский Союз восьмого августа тысяча девятьсот сорок пятого года объявил войну Японии и нанес сокрушительный удар по Квантунской армии, дислоцированной в Маньчжурии. Советские войска под командованием маршала А.М.Василевского уже в первые дни боев разгромили японцев. Девятнадцатого августа советская армия овладела Харбином и Мукденом, двадцать второго  августа захватила Порт-Артур, а двадцать четвертого вошла в Пхеньян. Одновременно с этим советский десант высадился на Южном Сахалине и Курильских островах.

Воевал в Маньчжурии и  старший сержант Орлов, которому после японской кампании обещали высшую  военную школу. Он получил несколько боевых наград: орден Славы, орден боевого Красного Знамени, орден Отечественной войны, орден Красной звезды. И медалей у Владимира Орлова было немало.

-  Ну, что, Орлов, скоро отбываешь? – спросил однополчанин сержанта, запорожец Тарас Остапенко, когда-то приглашавший его в гости на абрикосы.
-  Куда?
-  На Кудыкину гору, мать твою…
-  Ты что это ругаешься? – не понял сержант.
-  Да нельзя же «кудыкать»! Бабка моя даже подзатыльники отпускала, если я, бывало, спрашивал «куда?», говорила, что пути не будет!
-  Как это? – не понял Орлов и засмеялся, когда Тарас объяснил ему. – Полная ерунда!
-  Поживем – увидим! Ты домой написал? Сегодня почту повезут! – крикнул вдогонку сержанту Тарас.
-  Написал! – ответил тот. – И уже отдал письма.
-  Хорошо!

Но в высшую военную школу старший сержант Орлов, командир отделения разведки, не попал. В первый раз написал он в анкете, что его отец – офицер царской армии, и место нахождения отца ему неизвестно.

-  Жаль, Орлов, что биография твоя «подкачала», - сказал ему майор из отдела госбезопасности. – Отличный разведчик, боевой дух которого может только вызывать уважение, и вдруг – сын белого офицера!
-  Не белого, а царского офицера! – поправил майора Орлов. – Не мне вам напоминать, что очень много царских офицеров перешли на сторону революции и принесли неоценимый вклад  молодой Советской республике. Я вам это как историк говорю.
-  А  твой отец что же? Почему он не в наших рядах?
-  Не знаю, - опустил глаза Орлов. – Но мой отец был достойным офицером, которым восхищались товарищи по оружию. Об этом мне рассказал генерал армии, Алексей Николаевич Макаров, который проходил службу под командованием моего отца.
-  Да-да, знаем такого, знаем! Но он не дал тебе рекомендации, не знаешь, почему? Молчишь? Иди, Орлов! Учи детей, это тоже надо кому-то делать, а наши вооруженные силы вполне обойдутся без тебя, дворянский сынок! – последние слова оскорбили Орлова, и он едва сдержал свой гнев.

На кого он был зол сейчас? На отца-дворянина, который к своим крестьянам относился лучше, чем эта штабная крыса, не нюхавшая пороху, отнеслась к нему, боевому разведчику? На себя - за то, что написал в анкете правду? Ведь мог же он написать, что его родители - Фаина Васильевна и Игнат Дмитриевич? Ведь делал же он это раньше!

Сержант вспомнил свой разговор с генералом Макаровым еще там, в Берлине, у могилы полковника Лебедева. «Ни одному моему слову не поверил тогда генерал! Он смотрел на меня, а видел отца. Няня всегда говорила, что я очень на него похож, правда, ростом не в него… И я тоже хорош: нашел перед кем душой кривить! Э-э! Да что теперь!»

На родину Владимир Ванифатьевич вернулся только в 1947 году, когда его уже и ждать перестали. Ехал и боялся, боялся, что Ольга замуж вышла, что все родные  во время войны погибли, что не осталось ни кола, ни двора. «Куда ехать? – стоя на перроне областного города, разрушенного  немцем, думал Владимир Орлов. – Домой или к Ольге? Поеду, пожалуй, домой. А уже оттуда – в Аксеновку!»

Двадцать первого февраля тысяча девятьсот сорок восьмого года был принят Указ Президиума Верховного Совета СССР, который гласил:
1. Обязать Министерство внутренних дел СССР всех отбывающих наказание в особых лагерях и тюрьмах шпионов, диверсантов, террористов, троцкистов, правых, меньшевиков, эсеров, анархистов, националистов, белоэмигрантов и участников других антисоветских организаций и групп и лиц, представляющих опасность по своим антисоветским связям и враждебной деятельности, по истечении сроков наказания направить по назначению Министерства государственной безопасности СССР в ссылку на поселение под надзор органов Министерства государственной безопасности: в районы Колымы на Дальнем Востоке; районы Красноярского края и Новосибирской области, расположенные в пятидесяти километрах севернее Транссибирской железнодорожной магистрали  и Казахскую ССР…

2… Направление в ссылку на поселение этих лиц производить по решению Особого совещания при Министерстве государственной безопасности СССР.
 
-  Ну, господа, согласно новому Указу Советской России нам никогда не увидеть родных мест! – воскликнул Воронин, зайдя к своим товарищам после работы.
-  А разве вы не решили навсегда остаться в этих суровых краях, граф?
-  Нет, господа, я намерен увезти отсюда жену и девочек к себе на родину, как только отбуду срок…
-  К сожалению, граф, у нас пожизненная ссылка, - невесело усмехнулся Ванифатий Орлов.
-  Вы-то, Орлов, понимаете, что мы, мы все, еще живы потому только, что верим в возможность возвращения?
-  Конечно, голубчик, конечно! Вот и будемте, господа, жить и верить, верить – и жить!
-  Я больше не могу, граф! – раздался надтреснутый голос из угла, где сидел, опустив голову, маленький худой помещик из Самарской губернии. – Я все ждал окончания войны, только победного окончания! Нас на эту войну не взяли, а теперь еще станут попрекать, что за нас кровь проливали. Один Сабаев чего стоит…
-  Вот Сабаев пусть помолчит! Он, что ли, жизнью рисковал? Всеми правдами и неправдами бронь себе достал! – резко повернулся к помещику Воронин. – А вам, Иван Иванович, нечего отчаиваться! Вы изъявляли желание воевать за отечество?!  Безусловно! Другое дело, что вас не взяли. Но и тут, я думаю, не обошлось без нашего «доблестного» директора. Это же он так плодотворно работал на заводе, когда все рабочие на войне сражались! А если б нас на фронт отправили, кто тогда за станки бы встал? Сам Сабаев? Очень сомневаюсь!
-  Тише, друг мой, тише! Не стоит так кричать! Обидно будет, если мы сейчас погибнем. Я уверен, господа, что скоро настанет день, когда мы покинем это место! Уверен! Не отчаивайтесь, друзья мои! – пожимал всем руки Ванифатий Орлов.

На него смотрели во все глаза, ему верили, на него надеялись, потому что знали, что Орлов надежен, как скала. И он это знал и старался вдохнуть в отчаявшихся людей веру!

Орлов оказался прав. Реабилитации начались после смерти Сталина, сразу с марта тысяча девятьсот пятьдесят третьего года. К этому времени в лагерях находилось десять миллионов заключенных. Амнистия от двадцать седьмого марта  освободила более миллиона человек. Было прекращено сфабрикованное «дело врачей», реабилитированы жертвы «ленинградского дела», освободили и реабилитировали арестованных после войны военачальников, положено начало пересмотру политических обвинений тридцатых годов.

Именно этого процесса ждали ссыльные в суровом северном краю.

- Господа, мы свободны! Вы слышите, мы – сво-бод-ны! Свободны, господа! Перед нами – дорога домой! Домой, господа! Иван Иванович, вы слышите?! Все! Каторга закончена! Мы не только свободны, мы реабилитированы! – кружил по цеху уборщицу, тетю Нюшу, Воронин.
-  Иван Иванович, вам плохо? – склонился над самарским помещиком Орлов. – Помогите, господа! Его надо на воздух!

Осторожно положив на широкую доску товарища, освобожденные из-под стражи люди вынесли его на улицу.
 
Падали желтые листья с уставших за лето кленов. Маленькие карликовые березы махали собравшимся у комбината людям тонкими ветками. Синело ясное высокое небо. А вокруг комбината собрались местные жители, словно переданное по радио сообщение сразу уносило отсюда мужчин, к которым привыкли, которым стали доверять, которых полюбили эти суровые жители холодного края.
 
-  Иван Иванович, посмотри, как хорошо сегодня! – наклонился к товарищу Орлов и растерянно выпрямился. – Господа, он умер…
-  Как?! – бросились к телу лежащего на доске помещика стоящие у комбината люди. – Сердце не выдержало…

В Пристени цвели яблони. Их цветы бело-розовым облаком окутывали все вокруг. Сладостный лепестковый дождь разносился по округе легким теплым ветерком.
На перроне у вокзала стоял высокий седой человек. По одежде трудно было определить, к какому классу он принадлежит. Он мял в руке старый картуз, оглядываясь по сторонам.  Казалось, что он вышел из пригородного поезда по ошибке и теперь ищет, куда бы пойти дожидаться  своего.

 На самом деле все было совсем не так. Седой мужчина приехал домой, но происшедшие перемены озадачили пассажира. На месте старенького деревянного вокзальчика  стоял новый, каменный, выкрашенный бордовой краской. Трактира тоже не было. На его месте расположились два одноэтажных здания такого же, как вокзал, цвета. На одном из них красовалась сделанная от руки надпись: «Камера хранения».

Справа от седого пассажира, на том месте, где когда-то рос хороший яблоневый сад, построили сооружение с маленьким фонтанчиком, чтобы пассажиры  в случае необходимости могли напиться.

Пристенский мужик, стоя у фонтана, молча разглядывал приехавшего человека. Тот заметил это и обратился к нему с вопросом:

-  Скажи, любезный, вон там раньше был трактир…
-  О-о, мил человек, так это ишо при царе Горохе было! – засмеялся мужик, тряся рыжей, клочковатой бороденкой. – Теперя заместь трактира – бухвет на станции. Мясо там, али рыбка жареная – это всегда пожалуйста!
-  На какой станции? – поднял свой чемодан приезжий.
-  На энтой самой станции. Пошли, что ли, покажу?
-  Скажи, добрый человек, а куда ведет эта ветка? Раньше ведь и ее не было.
-  Не было! – делая ударение на последнем слоге, ответил рыжий мужик. – В войну за месяц построили. Надо было до линии фронта снаряды подвозить, то да се, сам понимаешь – война была, мать ее!
-  А куда она ведет, ветка эта?
-  Да строили, чтоб на Курскую дугу доставлять боеприпасы, а теперя люди ездиют, кому куда надобно.
-  Прости мне мою назойливость, - остановился приезжий почти у самой двери вокзала, - не подскажешь ли, через какие деревни она проходит?
-  Вот тебе – на! Со всем моим удовольствиием! Перво-наперво идет через Сараевку, потом - Ильинка, а за нею прямо на Сазановку.
-  Что это за деревня такая – Сазановка? Не было ведь такой деревни.
-  Ты что, шпион, что ли какой? Вроде и знаешь эти места и не знаешь. Да она, поди, лет двести стоит, правда, называлась по-другому. Но когда колхозы образовались, и у нас колхоз построили, «Путь к коммунизму» называется. Вот и решил наш председатель рыбу разводить. Выкопали пруд, запустили туда малька сазана, а когда через пару лет пошла рыба, деревню и окрестили «Сазановкой» - заместо старого названия.
-  А раньше-то деревня как называлась? – спросил приезжий и замер, затаив дыхание. Ему показалось, что он знает ответ на этот вопрос.
-  Раньше-то? Раньше, браток, она звалась Орловкой и принадлежала барину Орлову, царствие ему небесное! – перекрестился мужичок.
-  А зачем же пруд копать понадобилось? Ведь в Орловке прекрасная речка, а рыбы в ней – на всякий вкус! Разве что красная только не водилась.
-  Что-то я тебя не пойму! – почесал лысину рыжий. – То ты ничего не знаешь, то вдруг так рассуждаешь. Да, была в Орловке речка, и рыбка в ней водилась. Только когда это было? Раньше ить как было? Кажный год барин приказывал речку чистить. Бывало, только лето начнется, идут мужики с сетями, а на сетях крючки. И вытягивают со дна всякую всячину, пока не станут крюки пустыми из воды выходить. А нынче кому придет в голову чистить речку? Она же обчая, а стало быть, ничья! Да ишо и завод за Александровкой построили, сахарный. Оно, конечно, дело нужное. Опять же бурака сахарного сколь земля родит? Много! Вот и делают на заводе сахарок… А потом, опосля сахарного сезону, чистят на заводе чаны-маны, а вся грязь и нечисть в речку сливается. Ты бы видел, сколько ее, голубушки, кверху пузом плывет. Отравлена!  Хозяева, мать вашу в яблочко! Сбрехнул я тебе малость: не плывет рыбка, а плыла. Давно уже нет ее в наших местах…
-  Как нет? Сам же только что сказал, что в буфете жареную рыбу подают. Или опять соврал?
-  Рыбу-то подают. Только морскую, издалека привозят ее к нам сюда, с моря.
-  Что? Неужто совсем перевелась щука? Или окунь? Может быть, что-то и осталось в реке?
-  Осталось, осталось! Пескари да плотва! И то в год  по столовой ложке. Ладно, пойдем покажу тебе наш бухвет, - проговорил рыжий мужик, открывая высокую тяжелую дверь вокзала.
 
Он повел седого человека в здание, на ходу объясняя, как это удобно:

-  Тут тебе и рыбка жареная, и колбаска, и телятинка. Ешь – не хочу!

Войдя в здание, приезжий огляделся: вдоль стен стояли удобные, со спинкой, лавки. Слева от входа была еще одна дверь с надписью «Зал ожидания». Прямо перед входом красовалось окно билетной  кассы, рядом с которой висело расписание.

- Удобно, - кивнул седой старик и повернулся направо.

Провожатый ждал его у буфета. Дверь с визгом открылась, и мужчины оказались в чистенькой уютной комнате со столиками, на которых стояли солонки с солью и пучки искусственных цветов в маленьких вазонах. Легкие стулья довершали убранство пристенского привокзального буфета. Полная черноглазая женщина лет пятидесяти стояла за прилавком.
 
-  Ой, земляк приехал! – приветствовала она вошедших. – Чего это тебе, Павел Акимыч, дома не сидится?
- Здорова была, Агафья Васильевна! – поклонился ей рыжий мужик. – По делам вот приехал. Пиво у тебя имеется?
-  А как же без пива? Свеженькое! Только вот привезли! Так что ты первый его и отведаешь! – говоря это, Агафья Васильевна наливала в большую кружку пенящийся напиток. – Приятелю твоему тоже налить?
-  Нет, благодарствуйте! – отозвался тот, поднимая голову от ценника. – Мне бы рыбки жареной, винегрет – две порции, хлеб и чай.
-  Дерни пивка с дороги! – отхлебывая из кружки, проговорил рыжий. – Оно для аппетиту полезно.
-  Не люблю, - коротко ответил приезжий, садясь к столу. Он примостил чемодан между ног и стал обедать. Ел неторопливо и как-то даже со вкусом, ловя любопытные взгляды хозяйки заведения. Агафья Васильевна и вправду смотрела на старика во все глаза. Было в нем что-то неуловимо знакомое и будто давно забытое. Она о чем-то тихонько перешептывалась с Павлом Акимычем, и было видно, что ее очень заинтересовал седой незнакомец.

 Подняв глаза от тарелки, приезжий улыбнулся ей, и улыбка эта тоже показалась дородной буфетчице очень знакомой. Съев купленный обед, старик собрал все крошки на ладонь и отправил их в рот.

-  Благодарю вас, хозяйка! – поклонился он женщине, - и вас, господин хороший! – затем взял свой чемодан и направился к выходу. С удивлением смотрели на него рыжий Павел Акимыч и буфетчица.
-  Куда он направился, как думаешь, Паш, а?
-  Дык, мне откудова знать! – откликнулся тот, подходя к окну. – А служба, видать, кончилась, - кивнул он в сторону церкви. – Вон народ пошел.
- Так, значится, сюда сейчас придут! Ну, ладно, Акимыч, привет там передавай, в деревне своей! А у меня теперь делов будет – непочатый край!
-  Смотри-ка, а старичок-то энтот прямиком к церкви ремжит! - воскликнул рыжий Павел.

Агафья Васильевна подошла к окну. Приезжий и впрямь приближался  к храму. Он шел неторопливо, слегка склонив голову направо, и вновь что-то знакомое почудилось буфетчице в его высокой ладной фигуре.
-  Кого-то он мне напоминает, - задумчиво проговорила Агафья Васильевна.
-  Он похож на большую раненую птицу, - подхватил за ней Павел Акимыч. – Вроде и крыльями уже не машет, а все летит и летит…

Приезжий между тем дошел до церкви и опустился перед ней на колени. Стоял он около церковной насыпи, которая окружала когда-то железный, решетчатый забор, снятый после революции. Поставив фанерный чемодан рядом, старик трижды осенил себя крестом и поклонился, коснувшись лбом земли.
 
В буфет стали заходить люди, и Павел Акимыч попрощался с землячкой и поспешил вслед за странным стариком. Тот встал с колен и пошел к открытой двери храма. В дверях он снова помолился и вошел внутрь. Едва перешагнув порог, «странный» старик опустился на колени и стал шептать слова молитвы.

Церковь почти опустела. Только несколько старух еще стояли перед образами. В тишине слышно было, как потрескивают свечи да шепчет, молясь, незнакомый старик.

 Справа чернявая баба продавала свечки. Красивое лицо ее озарилось растерянной улыбкой: вошедший показался ей знакомым, но кто это мог быть? С удивлением смотрела женщина, как неистово, прямо исступленно молится этот прихожанин.

Замерли на месте старухи, разглядывая человека, из глаз которого текли слезы, а он даже не стеснялся их. Закончив молиться, незнакомец осенил себя крестом, встал, вытер платком глаза и подошел купить свечек. Протягивая деньги, старик посмотрел на женщину большими серыми глазами, в которых плескалось, норовя вылиться через край, счастье.

-  Варвара,  – позвала какая-то старуха бабу со свечками, но та даже не повернула голову в ее сторону.
«А-а, так это же…», - и, зажав рот рукой, Варвара метнулась к алтарю, где сидел, внимательно глядя на молящегося человека, отец Владимир. Он почти не изменился. Тот же высокий красивый лоб, густые, заметно поседевшие волосы, умные проницательные глаза.

Он узнал седого старика.  Отец Владимир был священником от Бога. Ему дадено было видеть то, что от других сокрыто временем. Медленно спускался он по ступенькам, давая возможность старому человеку поставить свечки и Николаю-чудотворцу, у иконы которого тот долго стоял, осеняя себя крестами,  и Отцу нашему небесному, и Божьей матери.

Прикоснувшись губами к распятию, новый прихожанин повернулся к выходу и лицом к лицу столкнулся со священником.
-  Благословите, батюшка! – произнес он, склонив седую голову.
-  Здрав будь, сын мой! – перекрестил того отец Владимир, и, когда старик поднял голову, произнес. – Ну, здравствуй, Ванифатий Орлов! С возвращением тебя!
-  А-а-а! – ахнул кто-то в дверях.

Священник и Орлов повернулись: там стоял рыжий мужик с клочковатой бородой.

- Батюшка-барин! Отец родной! Прости холопа своего, не узнал… не узнал, - все повторял он, глядя заблестевшими глазами на своего старого хозяина.
-  Встань, встань, голубчик! Какой я тебе теперь барин? У меня ни кола, ни двора, осталась только память да любовь к Богу.
-  А там… А как же… А вот ведь что… А там, это… Агаша, барин, Агаша…
-  Я узнал ее, Павел Акимыч! Время для памяти – ничто! И тебя узнал. Разве мог я не узнать лучшего своего конюха?
-  Простите, батюшка барин, простите Бога ради! Мы-то ить думали, что… Агаша говорит: «Походка знакомая» и …, - он махнул рукой, не в силах справиться с потоком слов. - Ой, радость-то, побегу в бухвет, к Агаше… 
-  Иди, иди уже, сын мой! – вступил  в разговор наблюдавший за ними отец Владимир. – Дай своему барину отдышаться с дороги! 
-  Какому барину, батюшка? Из меня мое дворянское происхождение каленым железом выжигали столько лет… Одна вера и осталась, она меня и домой вернула.
-  Вот и хорошо, что вернула домой, - заметно «окая», произнес священник. – Видишь, как познакомиться нам довелось? Столько ты делал для храма в прежние времена, а я тебя увидал первый раз, когда вас к эшелону вели, чтоб на каторгу отправить. Ты как своим временем распорядиться хочешь?
-  Домой поеду, поклонюсь праху родителей своих, а там видно будет.
-  Не только родительские могилки ждут тебя на кладбище, Ванифатий. Там покоится и прах супруги твоей, Александры Григорьевны. Варвара, жена моя…  Поди сюда, Варенька, - позвал он женщину, которая во все глаза смотрела на орловского барина. – Так вот она тебе все обскажет. Но не тут, а дома у меня. Пойдем к нам, Ванифатий. А завтра поутру поедешь в свою деревню на поезде. Это очень удобно. От станции до кладбища – рукой подать.
-  А это удобно, в гости к вам, батюшка? Ведь вы меня совсем не знаете.
-  Шутить изволишь, сын мой? Это кто же в здешних краях не знает Ванифатия Орлова? Игнатий! – окликнул отец Владимир церковного служку. – Запирай! Матрена, проследи, чтоб все свечи погашены были. Не дай Бог, пожар!
-  Хорошо, батюшка! – склонила голову старушка, когда Игнатий, рябой, крупный малый, вышел к двери с ключами.
-  Вот и добро! А ты бы, матушка, поспешила! – повернулся поп к жене. – Гость у нас, и какой!
-  Меня уже нет, Володечка! – ответствовала жена священника и заторопилась вперед.

Всю эту ночь слушал исповедь ссыльного каторжанина отец Владимир, слушал, не перебивая. Он понимал, что человеку необходимо выговориться: уж больно тяжелую ношу взвалила на плечи бывшего барина жизнь, а довериться там, на каторге,  Орлов никому не мог.

- Спи, Ванифатий Давидович, спи спокойно! Теперь ты дома. Я всегда знал, что ты порядочный человек, сильный, мужественный! Об этом тут до сих пор вспоминают. Но перенести то, что перенес ты, мне думается, обычному человеку не под силу. В который раз убеждаюсь, как велика сила Господа нашего!

Но Орлов так и не сомкнул глаз. Лежа на белоснежной простыни, он думал о своей Сашеньке, которая, оказывается, умерла, когда он еще не достиг места ссылки; вспоминал своего Володечку, девочек, а о маленькой Валентинке никто ничего не знает. Надо же! Мари приезжала в столицу как французский  кутюрье, и тут никто ее даже не признал! «И это просто замечательно! – подумалось Орлову. – Иначе ее бы просто арестовали и выслали в Сибирь. Как декабристов», - горько усмехнулся он.

Мари Орлеан де Росси, известный французский кутюрье, коллекции моделей одежды которой были выставлены в самых модных и дорогих магазинах западных столиц, жила неподалеку от Елисейских полей. Она, конечно, могла купить себе самый лучший дворец в Париже, но не делала этого исключительно потому, что в этом доме все напоминало ей о детстве. Сначала Мари снимала тут квартиру, потом выкупила дом и стала жить в нем с дочерью Вален.

Красивая, изящная женщина, Мари много раз получала предложения руки и сердца, но никто из поклонников не дождался ее согласия на брак. Вернувшись из России с маленькой дочкой, она по-настоящему расцвела, стала еще красивее. Знакомые говорили, что в ее доме поселилось маленькое чудо.

Мари Орлеан по сей день являлась хозяйкой приютов для бездомных, построила бесплатные пункты питания для безработных, приюты для кошек и собак – словом, отличалась особым милосердием и добротой.

 Особенно ее волновали судьбы людей, прибывших во Францию из Советской России. Мари старалась обеспечить их работой, находила недорогое жилье, чем удивляла своих французских приятелей. Были у хозяйки модных домов и друзья, чье мнение она ценила выше всего. А, может, это были ее родственники, никто из французов точно не знал.

 Два раза в год собирались в доме у сада Тюильри гости. Их было много. Они приезжали и приходили, нарядные, строгие, а иногда очень веселые. Но зимой, накануне Рождества, в дом к Мари Орлеан де Росси гости приходили в черных одеждах, с цветами, и скорбные выражения их лиц говорили о том, что они идут не веселиться.

Сегодня четырнадцатое июня. У дома Мари стоят автомобили разных марок. Слышна музыка, кто-то поет, и в открытое окно песня выплывает на улицу.

-  Мари, все чудесно! – целуя руку хозяйке, говорит высокий гость, волосы которого тронула седина.
-  Спасибо, Петя! – по-русски отвечает хозяйка. – Как ребята?
-  Все прекрасно, девочка моя! – подходит к ней старая, седая женщина. – Мы словно на Родине побывали. Спасибо тебе, милая!
-  Анна Ивановна, сидите, сидите! Я сейчас к вам подойду! Вален, посмотри за Жоржем! Я думаю, ему спать уже пора.
-  Иду, маман! – молодая миловидная женщина, очень похожая на хозяйку, встала и, взяв мальчика за руку, повела наверх.

Анна Ивановна Анненкова похоронила мужа восемь лет назад, а сама жила с младшим сыном Иваном и его семьей в Провансе. Но на праздник Святой Троицы они все приезжали к Марии. Сыновья Анны Ивановны уже давно обзавелись семьями, но имя хозяйки дома у сада Тюильри оставалось для них святым. Они даже породнились. Вален, она же Валентинка, вышла замуж за Сержа, сына Петра Ивановича, и уже сама была матерью.

-  Помните, Анна Ивановна, как мы приехали в Орловку в тысяча девятьсот тринадцатом? Господи, словно это в другой жизни было!
-  Мари, девочка моя, я всегда тебе говорила и опять говорю: очень тяжело жить одной. Подумай и прими предложение Поля Верлена. Он надежный человек и столько лет любит тебя.
-  Нет, Анна Ивановна, нет! Никто и никогда не заменит мне Ленечку. Он мой единственный муж перед Богом и перед людьми.
-  Прости, дорогая, - оглянувшись по сторонам, произнесла старая русская графиня, – скажи мне, почему ты называешь Леонида мужем? Он твой возлюбленный, твоя первая любовь, но не муж. Прости меня, Мари.
-  Он мой муж, Анна Ивановна. Мы не дождались венчания…, - Мария покраснела. – Я была тогда самой счастливой женщиной на свете!  Ни разу не пожалела я о тех мгновениях счастья, которое подарил мне ваш сын… На могиле я дала ему клятву, что никто и никогда больше не коснется меня, и я останусь верной ему до конца своих дней. И не заводите со мной этот разговор больше, я вас прошу!
-  Прости меня, девочка! – коснулась губами макушки Мари Анна Ивановна. – Ты и впрямь очень сильная личность. Я бы умерла счастливой даже тут, на чужбине, если б знала, что ты стала женой одного из моих сыновей, но ты выбрала одиночество, и я чувствую себя виноватой… И очень хочется домой, в свое имение, к березам… У нас даже деревья совсем другие… А все газеты пишут о каком-то железном занавесе. Что это, Мари?
-  Да-а, эту тоску по России и я постоянно чувствую… И не только по России… Я ведь ничего не знаю о своей семье. «Железный занавес» – это стена, через которую даже весточку на Родину отправить нельзя. Ой, я же совсем забыла вам рассказать: я же письмо написала домой.
-  И что?
-  На днях посол наш едет в Россию, то есть французский посол, конечно. Так вот: я передам ему письмо, а он купит в России советский конверт, подпишет и отправит по почте. Правда, замечательно?
-  Мари, ты знакома с послом?
-  Я знакома с женой посла, - улыбнулась Мария. – А это гораздо больше.
-  А оно дойдет, твое письмо?
-  Не знаю, но как я еще могу проникнуть через этот занавес? Как говаривали в России "Попытка не пытка" …
-  Кому же ты его адресуешь?
-  Наташе. Она одна оставалась в Орловке. Может быть, и  Володечка еще…
-  Да, если на войне  не погиб…, - вздохнула, тяжело поднимаясь из кресла, Анна Ивановна. – Господи, сохрани и помилуй рабов твоих и продли их годы жизни на грешной земле нашей! Пойду я лягу, Машенька! В мои годы пора уже под боком Ивана Ивановича лежать.
-  Не гневите Бога, Анна Ивановна! Покойной ночи! Жаннет! – окликнула она горничную и по-французски приказала проводить графиню в ее комнату.

Каждый год, оставшись одна, Мария перечитывала дневники, свой и Ленечкин, и словно заново проживала те, юношеские, счастливые годы. Закрывая последнюю страницу, увидела запись, наскоро сделанную после посещения Орловки, когда ей удалось забрать Валентинку. «Все золото и драгоценности няня закопала в своем подвале под бочкой для засолки грибов, в правом углу».

Мари поднялась в свою комнату и подошла к камину. На каминной полке стоял портрет Ленечки. «Ну, вот, любимый, я и отважилась рассказать твоей матушке о нашей тайне. Как бы я была счастлива, если б у меня остался наш  ребенок! Но Богу, видно, неугодно было дать нам дитя! На все Его воля! Что-то делается сейчас на нашей родине, в Орловке, в Александровке? Кажется, теперь бы я многое отдала, чтобы хоть одним глазком посмотреть на родные места!»

Она подошла к окну. Луна смотрела на нее через стекло, заглядывая прямо в душу: «Интересно, а на Родине тоже такая же луна? Надо идти спать. Прошел еще один семик. Так, кажется, в нашей деревне называли Троицу?»

Шесть часов утра. Было уже светло, во всю горланили деревенские петухи, оглашая деревню разноголосым кукареканьем. Солнце выглядывало из-за высоких кленов посадки. Пахло свежескошенным сеном, земляникой и чем-то до боли родным.

 Ванифатий Давидович стоял на перроне станции "Сазановка", не в силах унять охватившую его дрожь. Из глаз одна за другой побежали по гладко выбритому лицу частые мелкие слезы, которые он не в силах был унять. Станция, небольшое красное строение, напоминало пристенскую, но размером поменьше. Вокруг росли яблони, покрытые зелеными, размером с лесной орех, яблоками.

Между деревьев увидел одинокий пассажир группу людей, впереди которой стояла женщина с грудным ребенком. Сердце приехавшего поднялось куда-то высоко-высоко и оборвалось: женщина с ребенком была очень похожа на его покойную супругу.

-  Наташа, - робко позвал он и бросился к дочери.

Он не видел, кто и когда забрал из рук его маленькой Натали младенца. Он видел бегущие ему навстречу серые большие глаза, полные слез. Наташа ничего не могла сказать. Она только гладила его руки и целовала их. Обнявшись, они долго стояли под яблоней, а кругом собирались люди, пришедшие встретить Ванифатия Давидовича, который давно стал для старожилов легендарной личностью.

-  Чей ребенок, Наташа? Внук, наверное? – наконец, спросил отец, поднимая лицо дочери за подбородок.
-  Нет, папенька, это мой ребенок. Дочка, - смущенно улыбнулась Наташа и покраснела.
-  Внучка моя? Дайте мне ее скорее! – протянул руки старый Орлов к женщине, державшей Наташину дочку. И взяв ее на руки, долго вглядывался в красивое личико спящей девочки. – Наташа, а тебе не кажется, что она очень похожа на нашу Валентинку?
-  Да, папа, Светочка очень похожа на свою тетку.
-  Так ты Светланка, маленький мой ангел? Благослови тебя Господь! – бывший ссыльный  легонько коснулся губами головки девочки.
-  С приездом вас, батюшка-барин! – поклонилась Орлову старая худая женщина. – Права оказалась Васильевна, Фаина Васильевна. Она всем говорила, что вы непременно вернетесь! Потому и Наталье Ванифатьевне хату свою отписала.

Орлов внимательно смотрел на говорившую, пытаясь узнать ее. И не узнал.

-  Прости, голубушка, не узнал, - смущенно улыбаясь, сказал он, прижимая к себе локтем руку дочери.
-  Аксинья я, Тимофея-кузнеца жена. Правда, нету у меня теперя никакого мужа. Погиб на войне. С сыном живу, рядом с дочкой вашей. Дюже рада я, что возвернулись вы домой, батюшка-барин!
-  Да какой же я барин, коли не могу никому из вас гостинца дать, как в старые добрые…, - и смущенно закашлялся, опасаясь, что так назвал время своего дворянствования в этой, переименованной теперь деревне.
-  Садитесь, барин! – подкатил на линейке Павел Акимыч. – Хоть и недалече ехать, а все приятнее, чем идтить.
-  Спасибо вам, - поклонился односельчанам бывший хозяин Орловки. – За память вашу спасибо, за то, что дочку мою не оставили, меня вот встретили…, - он опять закашлялся, стараясь за кашлем скрыть свое смущение.

Оставшись одни, отец с дочерью долго не отпускали руки друг друга, словно боялись, что жестокое время опять разорвет их жизни и разбросает по разным сторонам.

-  Наташа, я не вижу отца твоей дочурки. Он что, на службе?
Лицо дочери залил яркий румянец.
-  Нет никакого отца у Светочки, папа! С мужем ладно жили, да не дал Бог нам деток… А потом, потом Анатолий трагически погиб, - она как-то горько усмехнулась.
-  Прости, Натали, но я не понимаю усмешки твоей… - начал было отец, но дочь перебила его.
-  Я объясню, папа! Я все тебе объясню… Пил муж, в последнее время даже на работе выпивал… Колхоз получил свеклоуборочные комбайны. Но как они работают, мало кто знал. Вот он и решил похвастаться перед односельчанами, выехал на полоску свеклы, проехал – все хорошо. А когда развернулся, и комбайн этот обратно пошел, забился конвейер, по которому свекла поднималась. Толик и полез чистить его, а на тормоза не нажал… В общем, подмял его под себя этот конвейер, по частям доставали… Жуткую смерть принял он...  Я все одна и одна жила. Был у меня друг, еще при жизни мужа… Но и он уехал в Хабаровск и не вернулся сюда. Может, тоже загинул где. Я думаю, Господь наказал меня за измену Анатолию одиночеством… А о Светочке…    Одни мы с ней! Я учительствую в нашей школе, а домой приду – никого нет… Вот и решилась родить себе дочку, пока еще могла. Не осуждай меня, папа, не говори, что это безнравственно. Я с тобой не соглашусь, никогда не соглашусь!
-  Дитя мое! Я рад, что у меня такая мужественная дочь, - он поцеловал ее в лоб.
-  Правда, ты и вправду не станешь меня осуждать?
-  Конечно, Наташа! Разве это грех – иметь такое чудо, как твоя дочурка? Неужели у кого-то язык повернулся осудить тебя за этого ангела?
-  Еще как повернулся! Володя наш назвал меня безнравственной.
-  Вы видитесь? Он жив? Где он живет? А Муся?
-  Я обо всем расскажу тебе, папочка! Если б ты знал, как нам тебя не хватало! А Володечка наш стал выпивать, - покачала головой дочь, накрывая на стол.
-  Что ты говоришь? Он на войне был? – и, увидев кивок дочери, продолжал – С войны вернулся целый?
-  Да, был ранен в Манчьжурии, но все обошлось. В Белогорье работает директором школы. Двое детей у него: Витенька и Галинка.
-  Часто видитесь?
-  Часто. Они с Олей (это жена Володечки) приезжают сюда летом. Мне помогают косить, а детям у нас – просто рай. У них там земля плохая. Мел. Ничего не растет. Садов нет. Для них яблоко – заморский продукт. Ладно, папенька, иди мой руки, а я тебе одежду подыщу. Няня целый сундук берегла. Все велела мне каждое лето просушивать.
-  Неужели сохранилось что-то?
-  А вот мы сейчас и проверим. Иди, мойся! Там на дворе рукомойник.

-  Слыхала новость? – просунув голову в дверь, спросила Катерину, крестницу барской няньки, Фаины Васильевны, соседка. – Барин возвернулся!
-  Какой «барин»? – не поняла та. – Вечно ты что-то выдумываешь, Фроська!
-  Что, правда, не слыхала? – вошла в хату Фроська, притворив за собой дверь. – Отец учителки нашей, Натальи Ванифатьевны, домой возвернулся.
-  Кто?! – Катерина так и села на лавку. – Врешь ведь опять?
-  Ей-богу, правда! – перекрестилась соседка. – Сама видала, как его на станцию встречать ходили.
-  Не набрехал, стало быть, Пашка! Вот ведь, сколь годов прошло, а он возвернулся, - сама с собой рассуждала Катерина. – Права была мамашка, она завсегда верила, что рано или поздно, а барин возвернется… Ну, что, какой он теперя?
-  Не видала я его сблизи. Пашка-то подвез их к дому учителки, слезли они с телеги. Он у Натальи девчонку взял и ей руку подает, а она сама слезла. Пашка евойный чемодан понес и вскорости вышел оттелева.
-  Сама схожу да посмотрю на него. Я для девочки вон что купила, - достала она из сундука длинную разноцветную погремушку. – На коляску али на кроватку повесит.
-  Да ить нету у ей никакой кроватки и коляски, - покачала головой Фроська.
-  Нету, так будет! Спасибо, что упредила. А теперя иди, иди, Ефросинья!

Катерина торопливо закрыла дверь избы своей и поспешила к дому учительницы.

Толкнув ногой калитку, женщина вошла во двор и остановилась. Посреди двора, склонившись над корытом с водой, стоял спиной к калитке раздетый по пояс, загорелый высокий человек.

-  Здравствуйте вам! – произнесла женщина и остановилась.
-  Здравствуйте! – повернулся загорелый мужчина, снимая с дерева полотенце, и внимательно посмотрел на гостью.
-  А я, это, к Наташе… Вот погремушку купила для Светочки…
-  Да ты проходи в дом, Катя! – улыбнулся вошедшей  загорелый человек. – Не узнала меня?
-  Узнала, узнала, ваша милость! – затараторила Катерина. – Вы и не переменились совсем, только вот кудрей нету больше.
-  Только кудрей, говоришь? – опять улыбнулся нянькиной крестнице Ванифатий Орлов. – Волосы отрастут, Катя, непременно отрастут. 

Когда отец вышел, Наташа встала на колени и помолилась на святой угол, где у няни был целый иконостас, ныне перекочевавший на чердак: учитель мог лишиться работы, если б у него обнаружили икону. Потом подняла крышку сундука и достала тонкую нательную рубашку, брюки, дождавшиеся своего хозяина. Пока Ванифатий Давидович мылся, налив в корыто воды прямо из колодца, Наташа погладила его вещи и вышла на улицу.

-  Вот тебе все необходимое, - повесила она вещи на бельевую веревку, протянутую через весь двор. – А свои сними и брось в корыто. Я их постираю, - и тут Наталья заметила гостью. – Здравствуй, теть Кать! Видишь, радость у меня какая? Папа вернулся!
-  Вижу, Наташа, вижу! – Катерина смахнула набежавшие слезы. – Ну, пойду я, мешать не буду…
-  А приходила-то чего? – уже у калитки окликнула тетку Катю Наташа.
-  Да вот для Светочки купила у «тряпошника»… (так называли в деревне торговца всякой мелочью, который обменивал свой товар на ненужную ветошь или на куриные яйца). Сеймицкий вчера приезжал, я на яйца выменяла, - протянула женщина яркую погремушку.
-  Ой, прелесть какая! – всплеснула руками Наталья. – Посмотри, папенька! Спасибо, теть Катечка!
-  Да не на чем, Наташа! Пущай Светочка твоя здоровенькой растет! Бывайте, - поклонилась она хозяевам. 
 
Надев свое приятно пахнущее чистое белье, Ванифатий Орлов вновь ощутил себя счастливым человеком. Более того, почувствовал себя моложе и сильнее. Теперь он станет жить с дочерью и если не построит ей дом (у нее свой хороший, высокий, светлый), то мебель он ей соорудит обязательно.

-  Натали, - позвал он ее, как звал когда-то давным-давно. – Неужто дом няни был таким высоким?
- Нет, папа, это я его на два венца подняла. И окна увеличила. А что ему сделается? Он ведь дубовый! Он еще и Светочке моей останется! Давай завтракать!
- Давай, дорогая! Потом я схожу на кладбище… Один, один! – отрицательно покачал он головой, когда дочь что-то хотела сказать.
-  Хорошо, папа! Я просто хотела показать тебе могилки. Ты же не знаешь, где мама похоронена.
-  Знаю, Наташа. Мне часто снилась в лагере могилка, я все не мог понять, чья она. Теперь знаю.

Лето было в самом разгаре. В деревне косили сено, сушили, скирдовали его. Вместе с другими косил и старый Орлов. Раньше всех вставал он и отправлялся на покос. Полоска Натальи была под лесом, и Ванифатий Давидович старался прийти туда раньше солнышка. Он шел по протоптанной дорожке, что вилась меж двух колхозных полей, шел в предутренней тишине, когда птицы еще не пробовали своих голосов.

Поблескивала роса на нетронутой траве: капельки нежно переливались в свете начинающегося дня, и первые лучи зажигали ее, заставляя светиться  всеми цветами радуги.

Солнце окрасило розовым цветом восток и разбудило птиц, чьи голоса сперва робко, потом все громче и громче зазвенели высоко в небе, словно приветствуя идущего к лесу человека. Набежавший откуда-то ветерок тронул листву, и она заиграла, зашепталась с травой и цветами, которые приветливо покачивали головками, распространяя вокруг ни с чем не сравнимый аромат.

Володя догнал отца около леса. Привязав косы, молодой Орлов быстро ехал на велосипеде, напевая песенку военных лет. «Синий платочек» согревал бойцов на фронте, согревал холодными зимними вечерами и не только.

-  Люблю Шульженко! – сказал как-то Володя за ужином. – Вот кто умел ждать!
-  Что значит «умел ждать»? – не поняла жена. - Насколько мне известно, она просто пела эту песню. Да, пела на фронте, но ждала ли она кого-нибудь? Нигде об этом не писали.
-  Что ты понимаешь?! Так нельзя петь, если не ждешь с фронта вестей!
-  Я - «что понимаю»? – обиделась Ольга. – Как раз я-то и понимаю! Кто еще столько ждал с войны любимого, как не я?! – Она встала и вышла из-за стола.

Это была их первая размолвка…

-  Ну, что, начнем? – спросил  отца Владимир, когда тот подошел к Наташиной делянке с бидоном, полным крупной спелой земляники.
-  Сейчас начнем, отдышусь только. – Орлов посмотрел вокруг не в силах налюбоваться родными местами.

Покос они закончили, когда солнце еще не поднялось над верхушками деревьев. Ровными полосками ложилась  за ними скошенная под самый корень трава, а они шли вперед, одинаково сильные, рослые, загорелые. Правда, торс старого Орлова значительно отличался: он был почти шоколадный, тогда как у Володи загар едва тронул плечи и руки.

-  Где вы научились так хорошо косить, граф? – спросил отца Володя, протирая пучком травы лезвие косы. – У нас не всякий деревенский мужик кладет такие ровные ряды! Иной всю жизнь в деревне прожил, а косит, как лопатой.
-  Жизнь, Володя, хороший учитель, - усмехнулся старый отец. – Умного человека она всему научить может: и траву косить, и сапоги точать, и шляпы плести. А еще, - он остановился и вытер пот со лба, - я научился столярному делу. Полы, окна, двери, мебель – со всем моим удовольствием! Так, кажется, говорит наш бывший конюх?
-  Правда, пап, шляпы плести можешь? – захохотал Владимир.
-  А что же тут смешного?
-  Прости, это я так, от удивления, наверное.

Отец давно заметил, что сын как-то суетливо озирается по сторонам, особенно, когда вдруг зашумят кусты поблизости или раздастся непонятный звук. Старый каторжанин был чрезвычайно наблюдателен, и вскоре он заметил женское лицо, мелькнувшее за кустом боярышника. «Интересно, как же Володька выйдет из создавшегося положения? – горько усмехнулся Ванифатий Давидович, поняв, что сын изменяет Ольге. – Ну, погоди же, мерзавец, я тебя проучу!»

Отложив в сторону косу, отец уселся под березу, стараясь укрыться от горячих солнечных лучей.

-  Ох, и печет! – пожаловался он. – Сложи косу и мою, Володя! – старый Орлов вытянулся на траве, подложив руки под голову. – Хорошо-то как, правда, сын? – прищуренными глазами посмотрел он на Владимира.
-  По мне, так жарко очень, - ответил тот, жестикулируя так, словно отгонял мух.
-  Что, комары замучили? – стараясь не выдать негодования, спросил сына.
-  Да! – ответил Володя и лег рядом на траву, лег так, чтобы губы его находились рядом с ушами отца. – Скажи, отец, а что это за история с фамильным золотом? – почти шепотом спросил он.
-  С чем?! – Ванифатий Орлов повернулся к сыну и замер, подперев лицо рукой. – Это ты о чем?
-  Года через два после твоего ареста приезжала из Франции Мария, - он помолчал, потом добавил. - Они с няней спустились в подвал и долго шептались там. Говорили о золоте, это я отчетливо слышал. Няня что-то рассказывала, что закопала его…
-  Разве все наше добро не было конфисковано чекистами? – задумчиво спросил отец Володю. – Молодец же после этого моя старая нянька! А фамильное золото, сынок, это драгоценности, которые каждая богатая семья передавала из поколения в поколение: прабабушка – бабушке, та – моей матери, а мать моя должна была передать кому-то из вас, но, увы! Такой возможности у нее не оказалось. Няня, говоришь, спрятала? А куда? Не знаешь? Так о чем же теперь жалеть? А нянька-то наша – молодец! – снова повторил он. – Хоть им не досталось, и то ладно!

Из кустов опять раздался громкий шорох, и Владимир встал.

-  Пойду, гляну, что там, не волк ли?  – сказал он. – Ты меня не жди. Иди потихоньку. Я тебя догоню, – а сам все прятал глаза, боясь поднять их на отца, который следил за каждым его движением.
-  Иди, посмотри! – резко сказал отец, отвернувшись, и встал. – Ишь, побежал как! На волка с голыми руками.

Ванифатий Давидович встал и направился к велосипеду. Приторочив косы к раме, подхватил оброненный Володей широкий солдатский ремень, взвесив его на руке, и пошел с велосипедом к дороге, обдумывая, что сказать Ольге и Наташе. «Ох, проучу же я тебя и эту кривоногую бабенку! – думал старый граф, возвращаясь из лесу. – Навсегда забудешь, как жене своей изменять! Такая красавица Оля, а он с этой бабой...»

-  Мама, дедушка приехал! – выбежал на улицу встречать деда Витя.
-  Держи-ка, внучек, подарок от зайчика! – протянул мальчику бидон с ягодами дед.
-  От зайчика? – с недоверием спросил Витя и посмотрел на вышедшую мать.
-  Ну, раз дедушка говорит, что от зайчика, значит, так оно и есть! – уверенно сказала Ольга сыну.
-  Галинка, Галинка! – побежал в дом Витя, держа перед собой бидон с ягодами.
-  Оля, земляники очень много! Надо бы вам сходить. По ведру насобираете без труда.
-  Папа, а где Володя? – тревожно спросила невестка.
-  Оля, я уехал на велосипеде, а он пешком придет. Ты боишься, что он заблудится? Не бойся, он этот лес еще мальчиком вдоль и поперек исходил.
-  Я боюсь не этого, - ответила Ольга и покраснела.
-  А Наташа где? – отвязывая косы, не поднимал на невестку глаз свекор.
-  Наташа за досками поехала с Васяткой. Тетка Катерина приходила.
-  А-а, это хорошо! На-ко, Оля, отнеси узелок в дом. Там хлеб да немного картошки осталось. Можно разогреть и в окрошку добавить. А я с косами разберусь.

В доме было тихо и прохладно. Спала в своей новой кроватке, любовно изготовленной дедом, маленькая Светланка, Витя и Галинка, насыпав ягоды в миску, с удовольствием лакомились «гостинцем от зайчика». Они тихонько перешептывались, поглядывая на спящую девочку, боясь разбудить ее своими голосами. Увидев вошедшую мать, протянули ей миску с ягодой.
-  Как вкусно, мамочка! – прошептала Галинка. – Садись, покушай с нами!
-  А папа где? – спросил сынишка, отправляя в рот новую порцию ягод.
-  Папа идет пешком. Дедушка приехал на его велосипеде, - так же шепотом ответила мать.
- А-а, да, я и забыл, - кивнул Витя. – Смотри, мама, Светланка проснулась. Мы же тихо говорили.
-  Иди к тете, моя девочка! – заворковала, склонившись над племянницей, Ольга. – Иди, мой славный малыш! Да мы и не будем плакать, мы такие умненькие, такие разумненькие! 

Ольга взяла девочку на руки и пошла с ней на улицу. Свекор был  в душе, который сам на прошлой неделе соорудил в дальнем конце двора. Слышно было, как льется вода. Рядом с душем крутилась Наташина собака, виляя длинным хвостом.

-  Ну, что, Дружок? Жарко тебе? Потерпи, скоро пойдем на речку. Дай мне отдохнуть немного, устал твой старый хозяин! – говорил Ванифатий Давидович собаке. Услышав его голос, собака пуще закрутила хвостом, скребясь в дверь, за которой плескался в воде ее новый друг.
-  Ой, хорошо! – вешая полотенце на веревку, произнес свекор. – Оля, а дети где?
-  Едят ягоды! Они пахнут на всю хату!
-  Кто? – засмеялся Ванифатий Давидович. – Дети или ягоды?

Оля тоже засмеялась. Ей было легко и радостно с человеком, которого она и знала-то всего ничего!

-  Оля, я пойду, прилягу, а Наташа приедет, разбуди меня.
-  Хорошо, - кивнула невестка, - ложитесь. В доме прохладно. Мешать никто не будет.
-  Нет, я пойду к себе! – он пошел к амбару, где успел устроить столярную мастерскую.
-  Мама, - вышел на крыльцо Витя. – А к дедушке можно?
-  Нет, сынок, он пошел отдохнуть. Пока ты спал, дедушка уже сена коровке накосил. Иди, поиграй в песке.
-  Мама, я просто посижу и все.
-  Нельзя! – отрезала Ольга.
-  Оля, пусть они идут ко мне, не надо им запрещать общаться с дедом! Витюшок, и Галинку возьми!
-  Мы уже идем, деда! – торопливо спускалась по ступенькам девочка, держась за руку брата.
-  Дети, руки помойте!  - кивнула в сторону рукомойника Ольга.
-  Ладно, мам!

В амбаре было темно, и дети шли наощупь.

-  Деда, ты где? – наконец, спросила Галинка. – Мы идем, идем, а тебя все нет!
-  Иди ко мне, мое солнышко! – протянул дед руку и взял девочку за плечико.
-  Деда, а ты сказку расскажешь?
-  А как же!

Наталья приехала на тракторе с досками часа через полтора. Ольга, покормив Светланку манной кашей, укачала ее и пошла в амбар за детьми. Открыв дверь, она остановилась: на широкой самодельной кровати, повернувшись лицом к стенке, спали, обнявшись, дети. Дед спал с края, положив руку на обоих детей сразу. Постояв минуту, женщина тихонько прикрыла дверь и пошла к дому.

-  Наташа, отец приехал из леса, помылся и спит с ребятами в амбаре…
-  А Володя? Ты чем-то расстроена?
-  Не знаю. Папа сказал, что он идет пешком, но уже пора бы прийти, а его все нет…
-  Думаешь, выпил где-нибудь?

Ольга покачала головой, не зная, что и думать.

-  Не волнуйся. Придет, тогда и спросим, где шатался. Вася, давай сгружать! – крикнула Наталья трактористу, и тот стал поднимать прицеп, с которого упали доски. – Ну, вот и прекрасно! Спасибо, Вася! Спускайся, пойдем обедать!
-  Нет, Наталья Ванифатьевна! Спасибо! Мне надо сразу назад, а то прораб заругается! – заводя трактор, ответил сын тетки Кати.

Владимир появился дома нескоро. Увидев кучу сваленных у дома сестры досок, принялся носить их во двор и складывать у забора.

-  Здорово, Ванифатьич! – подошел к нему Толик, племянник Надеги, с которой Владимир только что расстался в лесу. – Может, подмогнуть?
-  Помоги, - бросив настороженный взгляд на мужика, кивнул Владимир. – Быстрее управимся.
-  А наша Надега за ягодами в лес пошла, не встречал ее?
-  Нет, - коротко ответил Володя, берясь за один конец доски. – Ну, ты берешь или стоять будешь?

Они уже сложили все доски, когда на  тропинке, идущей из леса, появилась с бидоном в руках Надега. Женщина шла, повернув голову к дому учительницы, и даже споткнулась, увидев там племянника с братом Натальи Ванифатьевны. Бидон наклонился, и часть ягоды высыпалась на землю.

- Смотри-ка, набрала-таки, - ухмыльнулся  Толик, посмотрев прищуренными глазами в сторону Владимира. – Ну, что, нальешь выпить?
-  Ты же знаешь, что я в гостях. А у Натальи едва ли есть самогон.
-  Ну, ладно, тогда пойдем ко мне. У меня нынче баба две сгонки выгнала. Уж я-то точно не обижу.

Владимир хотел было отказаться, сославшись на усталость, но обида на отца, уехавшего на велосипеде, оказалась сильнее. А может, это была не обида, а боязнь, что старик уехал не просто так, возможно, он что-то заподозрил или даже заметил его нынешнюю «подругу».

-  Пошли! – отряхнувшись, ответил Анатолию и пошел первым от дома.

Уставшее от жары стадо медленно шло по прогону, распространяя запах парного молока. За стадом устало плелся пастух, лениво пощелкивая кнутом: домой коров не надо было подгонять, они шли сами. Рядом с пастухом бежали ребятишки, встречавшие коров, несколько деревенских баб, старики.

- О, кто это такой пьяный? – спросила Катерина. – Глянь-ка, идет к дому учительницы.
-  Да ить это ейный брат. Ай-ай-ай, надо же, как набрался! А вон и сама Наталья у ворот стоит! – укоризненно покачала головой старая Аксинья. – Сроду б не подумала, что Володечка пить станет!
-  С чего ты взяла, теть, что он пьет? – вступилась за воспитанника своей крестной Катерина. – Ну, выпил малость и охмелел. С кем не бывает!
-  То-то, что охмелел! Что-то скажет сыночку старый барин? – опять покачала головой Аксинья.
-  Что скажет, то и скажет! – отрезала Катерина. – Не твоего ума дело!
-  Да я что? Это я так, просто. Барина пожалела. Наталья говорила, что сердце у него больное…

Женщины разошлись по своим дворам и закрыли за собой ворота. Натальина корова Зорька вошла в калитку следом за пьяно спотыкающимся Владимиром.
 
-  Иди сюда, моя лапочка! – позвала  хозяйка корову и протянула ломоть ржаного хлеба. Зорька взяла хлеб, и сама пошла к стойлу. – Володя, пойди в дом и ляг, чтоб папа тебя не видел таким, - вполголоса проговорила  Наташа и попыталась поднять брата со ступенек крыльца.
 - Не трогай… меня. Отойди… Я сам… разберусь с…, – он икнул, - …отцом! Он мне… не указ…
-  Займись своими делами, Наташа! Я все вижу и слышу, -  Ванифаимй Давидович вышел из мастерской и повернулся к сыну. - Пойди, проспись, а завтра поговорим.
-  Ты что тут… раскомандовался?! – повысил голос Владимир. – Я… самостоятельный человек, - он опять икнул, - и буду делать все, что… захочу! Ольга! Принеси мне воды... Холодной!

Ольга, пунцовая от обиды, стыда вышла с чашкой воды.

-  Это теплая, мать твою… Я сказал: холодной! – заорал на весь двор пьяный Владимир и повернулся в сторону амбара, откуда с широко раскрытыми глазами смотрели на отца дети. – Вы что… уставились? А ну, марш в дом!

Испуганные дети, спотыкаясь и плача, стали подниматься по ступенькам, на которых сидел пьяный отец, к двери. Перед отцом они остановились, боясь задеть его и вызвать еще больший гнев.

-  Марш в дом! – опять закричал Владимир. – А ты что… смотришь? Иди, укладывай детей спать, сучка аксеновская!

Ахнув, схватила детей в охапку Ольга и скрылась в доме. Молча подошел к сыну старый граф, глядя на него в упор.

-  Я никогда не забуду увиденного и не прощу тебя, сынок! – медленно проговорил он, выделив последнее слово. - А это тебе – отцовское благословение! – он резко поднял руку и что было силы хлестнул сына намотанным на руку солдатским ремнем. – Это – за пьянку! Это – за испуганных детей! А это, - он опять замахнулся широким солдатским ремнем, - за оскорбление, которое ты сегодня дважды нанес своей жене! И запомни: еще раз повысишь голос на жену или детей, - я тебя убью, - последние слова он произнес очень тихо, но Владимир услышал его.
- Ты… меня… боевого офицера… директора школы… ремнем…?
-  Не боевого офицера, не директора школы, а зарвавшегося сына, который оказался негодяем!

Хмель Владимира как рукой сняло. Пряча красное от стыда, злое лицо, он встал и вошел в дом. Через минуту оттуда выбежала с заплаканными глазами Ольга. Свекор спокойно сидел на крыльце, сматывая и наматывая солдатский ремень.

-  Оля, поди сюда! – позвал он невестку. – Скажи мне, дорогая, это впервые с ним? – и, увидев, что лицо невестки перекосила обида, понял ответ без слов. – Если сможешь, прости его. Этого больше не повторится, поверь мне. Я никогда не бросаю слов на ветер.

Ольга только кивнула головой. А у окна стояли дети Владимира. Они видели, как дед «поговорил» с их отцом. На всю жизнь запомнят они эту сцену, как запомнит ее и отец. Рано утром, когда Владимир еще спал на диване в прихожей, Ванифатий Давидович стоял у колодца, поджидая «лесную подружку» сына.

 Наташа с подойником вышла доить корову и видела, как отец подошел к Надеге. Дочь не знала, о чем говорил отец с женщиной, о которой по деревне ходила дурная слава. Наташа видела, как та, подхватив пустые ведра, почти бегом побежала прочь, направляясь к реке, и больше ее никогда не видели у колодца Натальи Вынифатьевны.

 Урок старого графа пошел на пользу и Владимиру: утром он прятал глаза от отца, детей, жены и Наташи.

-  Пойди, попроси прощения у Ольги, - сказала ему сестра. – Может, она еще простит тебя. И к папе подойди. Он хочет с тобой поговорить.

Разговор с отцом был долгим. С каждым словом Владимир чувствовал свою вину все сильнее.

- И запомни: в нашем роду никогда не было негодяев. И я не позволю тебе уронить честь рода Орловых! На месте твоей жены я никогда бы не простил тебя, слышишь? Никогда! Я тебя предупредил. Все в твоих руках: и работа, и семья, и любовь. Если ты не забыл, я хозяин каждому своему слову!

Владимир Орлов с семьей уехал от сестры в середине августа. Июньская сцена никогда больше не повторялась в его жизни.

К тому времени дом Натальи было не узнать. Отец с Володей настелили полы, изготовили мебель. У стены встал трехдверный гардероб, справа от которого расположился комод с тонкими изогнутыми ножками; посередине комнаты поставили мужчины большой круглый стол. Этажерка с книгами и радиоприемником поместилась в углу около письменного стола, за которым Наташе было удобно работать. Стулья Ванифатий Давидович сделал по памяти. Точно такие стояли когда-то у него в особняке.

Больше всего времени проводила Наташа на кухне. И там отец все перестроил. На всю стену растянулся деревянный шкаф с полочками, дверцами, приспособлениями для посуды. У окна примостился большой кухонный стол-тумба, а обеденный стоял у другой стены, против печки. Табуретки заменили старые нянькины лавки, которые мужчины вынесли в амбар, к верстаку Ванифатия Давидовича.

- Ой, Наташа, у тебя, как в театре! – всплеснула руками старая учительница, пришедшая навестить свою коллегу. – Какая красота!
-  Это все папа с братом! – радостно ответила Наталья. – Правда, здорово?
-  Очень! – кивала головой гостья и улыбалась отцу Наташи.
-  Теперь ты доволен? – спрашивал отца Владимир. – Ни у кого в деревне нет деревянных полов.  Во всем районе не найдешь такого дома.
-  Не совсем. Мне бы еще хотелось обить дом, но тут надобно подумать. Это я смогу сделать и без твоей помощи, не беспокойся! Поезжай домой, Володя! Я приеду к вам, когда мы с Наташей уберем урожай.

Проводив семью сына, Ванифатий Давидович все ходил и думал. Он никак не мог взять в толк, где взять материал, чтобы обить дом Натальи.
 
-  Здравствуй, Ванифатий Давидович! Слыхал я, что ты настоящие чудеса творишь, работая с деревом. Правда это? – остановил как-то старого графа около сельпо директор рыбхоза.
-  Смотря что чудесами называть, - усмехнулся Орлов.
-  Говорят, что в доме у Натальи Ванифатьевны – что в театре: мебли разные, пол – все блестит.
-  А-а, это правда! Обещал дочке, как приехал, дом благоустроить, а обещание надо держать. 
-  Дом я строю. Мастер хороший ой, как нужен! Не пособишь?
-  Отчего не пособить? С удовольствием. А что вам надо для дома?
-  Пойдем, все и обсудим. И о цене договоримся.

Вечером за ужином отец рассказал о своем разговоре с директором рыбхоза и спросил:

-  Как думаешь, хорошо он заплатит?
-  Соглашайся, папа! Какой ему смысл обманывать тебя? Еще не раз твои услуги понадобятся!
-  Ну, хорошо! Заодно я еще кое о чем хочу договориться.
-  О чем, папа?
-  Мысль у меня одна вертится, но это я потом тебе расскажу.

На том и порешили. А через неделю шел Ванифатий Давидович домой мимо стройцеха. На заднем дворе в беспорядке валялись старые ящики. Они лежали в куче у сваленных досок, лежали под стеной сторожки. «Вот что мне надо! – осенило Орлова. – Отшлифовать и лучше материала не придумаешь! Завтра попрошу директора выписать».

  Всю осень Ванифатий Давидович работал, делая то двери, то окна, то мебель по заказу. Он заработал хорошие деньги, а урожай Наталье помогали убирать заказчики старого графа, у которых тот работал с деревом, и к Покрову весь огород чернел вспаханной землей. Дом дочери Ванифатий Давидович обил материалом, полученным  из старых ящиков, которые ему выписал директор рыбхоза как строительные отходы. Сначала дом сиял отшлифованной доской, прибитой «елочкой», потом Наталья Ванифатьевна привезла из районного магазина зеленую и желтую краску и покрасила его.

- Ты смотри, как красиво получилось! А главное, Наташа, мы же даже гвоздей не покупали. Я из ящиков все выровнял и – пожалуйте побриться!
-  Ой, папа, ты стал говорить, как дядька Павел! – смеялась дочь, раскрасневшаяся от удовольствия: дом стоял, как сказочный. -  Спасибо Акиму Акимовичу, что железа на крышу дал! Теперь нам никакой дождь не страшен!
-  А что, текла крыша?
-  Да, если осень бывала дождливой, вон там текло, и вот тут, прямо над порогом, - показала рукой Наташа.
-  Здравствуйте вам! – подошла к ним почтальонка.
-  Здравствуйте, Валентина Петровна! – приветливо откликнулся Ванифатий Давидович. – Дом вот покрасили, смотрим, хорошо ли.
-  Ой, хорошо, уж так хорошо! – закивала головой женщина. – Золотые руки у вас, Ванифатий Давидович! А в газетах все пишут, что господа ничем ничего не умели, и все за них слуги делали. Вот и верь после этого газетам! – Помолчали, пока почтальонка рылась в сумке. – А я письмецо вам принесла. Толстое. Наверное, с фотокарточкой.
-  Откуда, теть Валь? – спросила из глубины двора Наташа (она мыла руки).
-  Из Москвы. Почерк корявый, как будто ребенок писал.
-  А-а, так это кто-то из учеников, наверное. Папа, посмотри.
-  Письмо тебе, ты и смотри. Я его на скамейку положил, не забудь. А я за коровой пошел.

Когда отец вернулся с коровой, Наташа сидела на крыльце и плакала.

-  Господи, девочка моя, что с тобой? От кого письмо? – увидев в руках Наташи исписанный лист, сел рядом Ванифатий Давидович.
-  Папа, папочка! Мари, наша Мари… Это письмо от Мари, из Франции…
-  Что?!
-  Сам прочитай. А лучше пойдем в дом, при свете лучше видно. И фотокарточка есть…

Но в дом они пошли не сразу. Долго, очень долго смотрел старый граф на людей, изображенных на фотографии. Невысокая, изящная женщина в черной шляпке с перьями сидела в кресле. Рядом, примостившись на подлокотнике, глядела с фотографии белокурая красавица, обнимая мальчика лет десяти, а за ними стоял мужчина с маленькими усиками.

-  Кто это, Натали? – граф не заметил, что вновь назвал дочь по старинке. – Это Мари и Валентинка? А это – кто?
-  Это сынишка и муж нашей Вали, папа! А знаешь, кто ее муж?
-  Нет, откуда?
-  И он тебе никого не напоминает? По-моему, просто очень похож!
-  Похож на кого?
-  Папа, муж нашей Валентинки – внук Ивана Ивановича Анненкова. И Анна Ивановна жива и кланяется нам всем и тебе особенно.
-  Дай мне письмо, Наташа! – отец встал и поднялся по ступенькам в коридор, недавно пристроенный к дому дочери. Он пошел читать письмо. Ему казалось, что оно пришло из далекого, такого светлого и радостного прошлого, где осталась честь рода Орловых, гордость за семью, любовь и нежность…