Дедушкин паспорт. 12 часть. На Родине, в России...

Муся еще до войны осталась вдовой. Она торопилась выйти замуж, чтобы навсегда покончить с прошлым, а оно все преследовало ее. Муж ее, Николай Иванович, был начальником цеха на заводе, где Муся работала секретаршей.

 Хорошенькая, всегда элегантная, она притягивала взгляды мужчин, как магнитом. Красавцам Муся не верила, потому что знала, что они при любом удобном случае изменяют женам.

-  Эх, Муська, - говорила ей соседка в общежитии, - ты, главное, помни, что с лица воду не пить. Пусть мужик будет не так хорош лицом, зато тебя любить всю жизнь станет. Еще и на руках носить будет. А красавец привык, чтобы ему все внимание уделяли.

У Муси было на этот счет свое мнение, но она им ни с кем не делилась.

-  Скрытная ты, - вздыхала та же девушка, - сроду не поймешь, что у тебя на уме.

Замужество Муси явилось для ее подружек из общежития полной неожиданностью.

-  Господи, - удивлялись девушки, - сама такая красавица, а выбрала черт-те кого! И что, что он начальник цеха?
-  Почекай, Валя, - вмешалась в разговор Нюся с Полтавы, - вона казала, що у нього е своя квартыра. А це мае велыке значення.
-  Да нужна его квартира! Как она с ним в постель ляжет? Ой-ой-ой! Аж мороз по коже!
-  Так вона, мабудь, кохае його? – спросила опять Нюся.
-  Нет, девчата! – уверенно заявила Валя. – Очень хочет Муська иметь отдельное жилье...  Как-то она проговорилась, что жила богато в детстве, и общежитие наше ей надоело пуще пареной репы.
-  Вона, в чем дело…
-  И все равно я бы никогда с ним на одном поле…, - громко произнесла Валентина.
-  О чем вы так спорите, девочки? – вошла в комнату Муся. – Я вам не помешаю?

Девчата замолчали и разошлись, кто - куда.

Замужем Муся прожила недолго. Муж оказался еще и пьяницей. Он пил все подряд, и однажды, напившись какой-то гадости, принятой им за настойку на спирту, не проснулся. Таким образом, вернувшись с работы, женщина нашла его мертвым. Отнесла дочку Инночку Муся к девчатам в общежитие и занялась похоронами. Она овдовела перед самой войной, но новое состояние приняла, как награду за несколько прожитых лет семейной жизни.

-  Муся, тебе к лицу траур! – съязвила дама из отдела кадров. – Прямо расцвела ты в трауре.
-  А вы так внимательны, Евгения Андреевна. Интересно, только ко мне или…?
-  Или! – резко ответила дама из отдела кадров и вышла из приемной.
-  Так-то вот! – улыбнулась Муся. – Ты еще меня не подкалывала, овца безграмотная!

Давно ловила секретарша на себе взгляды Николая Карповича, директора завода. Это был приятный, несколько полноватый мужчина лет сорока. У него была семья. Муся не раз видела его жену, высокую, худую женщину с желчным выражением лица. Иногда жена директора приходила с чернявым смуглым мальчиком, сыном Славочкой.

«Ну, не такой должна быть жена директора! – думала секретарша. – Жена директора может позволить себе и красивую дорогую одежду, и обувь, а она…».

 И Мария Ванифатьевна рассматривала свое отражение в зеркале.
Красивая, элегантная женщина смотрела на нее. Чистое, без единой морщинки лицо, брови, изогнутые над большими серыми глазами, маленький прямой нос и четко очерченные полные губы…

«Из меня бы вышла прекрасная жена директора! А что, если…? Нет! Это неприлично и стыдно! – спорила она сама с собой. – А мне, родовой дворянке, не стыдно жить в нищете? А, будь что будет! Кто не рискует, тот не пьет шампанского!»

В этот вечер Муся приняла решение.

Начало Великой Отечественной войны она встретила любовницей директора завода. Николай Карпович обещал развестись с женой и узаконить отношения с секретаршей. Замысел этот прервала война. Но именно она дала возможность Николаю Карповичу выполнить свое обещание, и с войны полковник Кравченко вернулся уже к Мусе, сообщив жене с фронта, чтобы не ждала его, так как он встретил и полюбил другую женщину.

Получив письмо от сестры, Муся испытала двоякое чувство. Это была и радость, и что-то еще, смущение, что ли? Что так смутило Марию Ванифатьевну в письме Наташи? Видно, это было известие о возвращении отца.

«Как-то это некстати, - думала дочь графа Орлова, оглядывая начатую стройку большого дома. – Что я скажу отцу? Откуда такие деньги, если война только закончилась? Опять буду доказывать, как Володе, что Николай Карпович не вор, что он так же, как все, отбыл на войне положенный срок… Что я говорю?! «Отбыл», как отсидел! Володя так и сказал, что он - "тыловая крыса", и война только обогатила его…».
 
Мужу Муся решила о возвращении отца пока не говорить и подождать. Но Николай Карпович сам завел разговор об отце жены.

-  А что, Мусенька, не вернулся еще твой отец? Все газеты пишут о раабилитации бывших узниках лагерей, тюрем? Может, и отец твой попал под этот указ, - и тихо добавил, - если еще жив, конечно.
-  Вернулся, Коля, вернулся папа. Живой, здоровый. Все хорошо. Сейчас он Наташе дом перестраивает, ну,  или что-то в этом роде, - отвечала, нарезая хлеб к ужину, Муся.
-  Что значит «перестраивает»? Он что, строитель? Ты же говорила, что он граф, а?
-  Он-то граф, Коля, но тридцать лет лагерей, ты не забыл? Да это же целая жизнь! За это время можно чему угодно научиться, если выжить захочешь.

Николай Карпович внимательно посмотрел на жену.

-  Какая ты, оказывается, умница, Муся! Я вот даже не подумал об этом. Я считал, что они сидят в тюрьмах…
-  Да, сидят, а их Советская власть кормить станет?! Коля, ты же не наивный мальчик! Ты можешь допустить такой поворот событий?
-  Пожалуй, что ты права, - кивнул головой муж Марии Ванифатьевны. – Так это же просто здорово, что он плотник! Ему-то мы и поручим отделку нашего дома! Следовательно, нам это ничего не будет стоить, а? Экономия!
-  Постой, постой, дорогой! А о возрасте его ты подумал? Наташа пишет, что он перенес четыре сердечных приступа, и тюремный врач сказал, что пятый будет последним.
-  Не волнуйся ты заранее, Мусенька! Мы не дадим ему волноваться! Просто я с большим доверием отношусь к своим людям, чем к чужим, вот и все! Сама подумай: чужой плотник будет работать, чтоб только получить деньги, а твой  отец постарается все сделать как можно лучше, потому что делать он это будет для родной дочери. Я не прав?
-  Прав, прав ты, конечно! Но все равно, не строй никаких иллюзий на этот счет.
-  Да ладно тебе! Ты уже написала ответ? Обязательно зови его в гости! Мы его и встретим на вокзале. Прямо к дому подвезем. Все будет хорошо, дорогая, я уверен. Ну, а теперь давай ужинать! – он вышел из кухни, и притихшая от неожиданного разговора Мария Ванифатьевна услышала: «Инна, Сережа, ужинать!»

Николай Карпович - руководитель, и в семье это ощущалось на каждом шагу. Он был строгим отцом и не давал спуску ни старшей дочери, которую удочерил, оформив отношения с Мусей, ни своему маленькому сыну.

На каникулы приезжал к отцу Славик, с которым дети очень дружили. После постройки дома старший сын Николая Карповича будет жить с отцом. Об этом Муся узнала от мужа, как только тот принял решение о строительстве дома. Для Славика готовилась отдельная комната, как, впрочем, и для других детей семьи Кравченко.

-  Послушай, Коля, как я объясню отцу, откуда у нас деньги на такой огромный дом? – взволнованно спросила Мария Ванифатьевна мужа, когда они остались одни.
-  А я должен отчитаться перед твоим отцом?
-  Не ты, а я. Я – его дочь. Только закончилась война, еще даже заводы не восстановлены, а мы уже строим себе такой домище. Соседи и те диву даются, а моя семья? Что я им скажу?
-  Ничего. Твой муж – директор завода. И потом, война закончилась не вчера, дорогая!
-  Ты же знаешь, о чем я. Как я объясню все эти ковры в тюках, солдатские одеяла, посуду эту, что стоит в подвале в коробках? Наконец, эти вещи из музеев немецких?
- Да кто будет спрашивать у тебя об этом? Кто будет рыться в подвале или в кладовках? И потом, почти все уже продано. А это, что осталось, пригодится нам самим: и ковры, и одеяла, и посуда, и та же одежда. Твои наряды не вызывают кривотолков среди сотрудников? Успокойся, дорогая, все обойдется!

Муся очень хотела увидеть отца. Она помнила его красивым, молодым, сильным. «Какой же ты теперь, папа?» - думала она и волновалась все сильнее. Да, ее теперешний муж всю войну был интендантом. Он, как сказал Володечка, не нюхал настоящего пороху, не рисковал жизнью, не вытаскивал из-под огня раненых товарищей… И победу он встретил не в госпитале, не на поле боя, а в кабинете, но ведь он же не преступник? «Не он – так другой был бы на его месте!» – оправдывала мужа женщина, но сердце все равно было не на месте. Муся очень удивилась, когда Николай Карпович предложил ей продать квартиру и купить старый дом на улице Тиражной.

-  Зачем? Что мы будем делать в доме без удобств?
-  Я все решил! Там много надворных построек, еще крепких. А мне надо сложить туда кое-какие вещи.

«Кое-каких» вещей оказалось очень много. Их возили целый день, когда разгружали пришедший из поверженной Германии поезд. Целый вагон был отдан бывшему интенданту. Чего там только не было! Ящики с тушонкой, консервированными фруктами, пачки галет… Разве можно перечислить все, что складировалось в сараи, сарайчики, подвалы и кладовки? Соседям Муся объясняла, что это для восстановления завода, а сама прятала глаза.

-  Зато, дорогая, мы совсем не будем знать, что такое голод! Этих продуктов нам хватит надолго, - говорил Николай Карпрвич, складывая немного продуктов в сумку. –  Поеду, отвезу жене и сыну.
-  Жене? А я кто?
-  Ну, бывшей жене, Мусенька, бывшей! Там же у меня сын. Как я могу есть вкусную тушонку, если знаю, что у сына даже хлеба нет?
-  Да я не против, вези хоть все. Только зачем ты уговорил меня продать мою квартиру? Там я была сама себе хозяйка!
-  Ну, дорогая, снявши голову, по волосам не плачут, - отвечал на это Николай Карпович и уезжал на два-три дня в пригород.

-  Хорошо, папа, поезжай к Мусе, посмотри на ее благоверного и сам сделай вывод: можно ли назвать господина Кравченко порядочным человеком.
-  Володя, он обижает твою сестру? – повернул к нему голову, оторвавшись от газеты, отец.
-  Не знаю, - ответил сын, побывавший год назад в Запорожье.
-  Тогда почему ты называешь Николая Карповича (смешное какое у него отчество!) непорядочным человеком?
-  А разве порядочный человек прячет свое добро в подвалах, на чердаках?
-  Какое добро? О чем это ты?
-  Папа, у них красивейшие вазы в подвале стоят! Ты бы видел этот фарфор! Ему самое место в музее, а он в подвале. Почему?
-  Ну, я не готов сейчас ответить на твой вопрос. После приезда мы продолжим этот разговор. Возможно, они хранят их в подвале, пока не построят дом?
-  Ладно, пап! Поживем – увидим! Но не верю я в порядочность этого интенданта, хоть он и муж нашей Муси. И еще: знал бы ты, как он отчитывал меня за вино! – Володя криво усмехнулся.
-  Какое вино, Володя?
-  Да в подвале у Муси несколько бочек с вином. Я спустился туда, нацедил в бидончик и сижу, наслаждаюсь… А он, Николай этот Карпович, как увидел, что я пью вино это, Мусю позвал, стал на нее орать… Я, видишь ли, не то вино пил…

Владимир помолчал, потом, как-то задумчиво глядя в окно, сказал:
 
-  Снег идет. Рано, вроде… Как в тот год, когда тебя забрали… Ты шел по двору, а снег засыпал твои следы, словно их и не было. Ночь поглотила тебя тогда, и нам казалось, что насовсем…
-  Володя, - отец встал и подошел к сыну, – Володя, а разве вы не спали в ту страшную ночь?
-  Нет, папа. Мы с сестрами стояли у окна и смотрели, как тебя чекисты уводили сначала из нашего дома, потом со двора.

Ванифатий Давидович сидел, выпрямившись, и будто смотрел в прошлое. Он прекрасно помнил, что, оглянувшись, не увидел света ни в одном окне. А дети, оказывается, смотрели, как «они» уводили отца. Старый граф сжал руками виски и медленно раскачивался взад и вперед.

-  Я тебе скажу больше, пап! Матушка наша тоже не спала. Няня обнаружила ее стоящей у окна. Взявшись за спинку кровати двумя руками, чтобы не упасть, она провожала тебя взглядом… Разве Наташа не говорила тебе об этом?

Отец отрицательно покачал головой. Он долго молчал.

-  Видишь ли, сын, я никогда не проклинал представителей новой власти, чем бы они ни удивляли меня. Никогда. Но сейчас я проклинаю тогдашних моих конвоиров! Будь они прокляты!
-  Папа, не волнуйся ты так! Все уже давно прошло, давно отболело…
-  Это у вас, молодых, отболело, - вздохнул отец, потирая левую сторону груди. – Господи, Сашенька, я и не знал, что твои минуты, последние минуты жизни будут омрачены увиденным! Господи, упокой ее душу!
-  Папа, папа, столько лет прошло! Отчего ты так взволнован? – Владимир ругал себя за сказанное.
-  Иди, иди, сын, я хочу побыть один!

Оля, узнав о разговоре мужа с отцом, рассердилась.

-  Как ты мог, Володя? Ну, почему ты такой жестокий? Неужели ты думаешь, что Наташа забыла рассказать папе обо всем?
- Может быть…, - неуверенно начал  Владимир, но жена не дала ему возможности продолжить.
-  Да ничего она не забыла! Это ты у нас такой забывчивый! У твоего отца больное сердце, и это ему врач сказал, что пятый приступ будет последним… А ты, ты настоящий…
-  Подожди, Оля! Я считаю, что поступил правильно. Отец – настоящий мужик, и это известие не сломает его. Я уверен, что он должен все знать. Ты пойми: он должен все знать о каждом из нас, о том, как мы жили без него!  Ведь его тридцать с лишним лет не было рядом с нами! Нет, я поступил правильно. Оля, Оля! Ну, почему ты не слышишь меня?!
-  Ты знаешь, Володя, по-моему, я тебя услышала. Наверное, ты, действительно, прав…

В дверь постучали.

-  Можно к вам, ребята? – вошел в комнату отец.
-  Папа, как вы себя чувствуете? – поднялась ему навстречу Ольга.
-  Хорошо, Оленька! А о чем вы тут шепчетесь? Можно мне с вами посидеть?
-  Папа, как ваше сердце?
-  А что такое с моим сердцем?
-  Может, пойдем чай пить? Или кофе? У нас хороший кофе. Или вам нельзя?
-  Почему – «нельзя»? Мне все можно! Пойдемте пить кофе, а заодно и поговорим о моем отъезде в Запорожье.
-  Дедушка, иди к нам! – закричала Галинка из детской.
-  Нет, внученька, мы идем пить кофе, а вам надо спать. Дай я тебя поцелую и ложись.
-  Деда, а что ты шепчешь перед сном? – выглянул из-под одеяла Витя. – Мы с Галинкой вчера слушали, слушали, как ты что-то шепчешь, но ничего не поняли.
-  Так я молюсь, Витюшок.
-  Как это – «молюсь»? С кем ты разговариваешь?
-  С Богом.
-  А почему ты стоишь на коленях?
-  Чтобы он услышал меня.
-  А он что, маленький, твой Бог, и не услышит, если ты будешь просто стоять? А почему ты не говоришь громко, если он плохо слышит?
-  Спи, сынок! – подошла к мальчику Ольга. – Спи, уже давно передача «Спокойной ночи, малыши» закончилась, и все детки спят.
-  Спокойной ночи, мама, папа и дедушка! – Витя укрылся одеялом.
-  А мне, а мне? Мне тоже – спокойной ночи! – заревела Галинка.
-  И тебе тоже!
-  Ладно, дети, спите! – взрослые вышли из детской и закрыли за собой дверь. 

В Запорожье Ванифатий Давидович приехал в середине декабря. На большом красивом вокзале его встречали дочь с зятем. Новенькая черная машина с личным шофером Николая Карповича ожидала рядом со стоянкой «такси».

 Муся очень волновалась: каким стал отец? Узнает ли она его? Узнает ли ее он? Она нервничала и оттого ходила по перрону взад-вперед, постоянно поглядывая на изящные часики, подарок мужа. Наконец, показалась голова поезда, и женщина замерла в ожидании. Восьмой вагон остановился почти у самого вокзала, и из него вышло несколько человек. В темноте они казались одинаковыми, и Муся испугалась, что отец прошел мимо.

Одиноко стоял у вагона, ожидая отхода поезда, высокий человек. Он был спокоен, только щурился: свет фонаря падал прямо ему в глаза.

На темный асфальт падал редкий снег. Он сразу таял, задерживаясь только на одежде встречающих у поезда родственников или знакомых. Небо, такое же черное, как асфальт, опрокинулось над вокзалом, вспыхивая иногда то зажигающимися, то погасающими фонарями.

Ванифатий Давидович вышел из вагона, когда встречающие и пассажиры разошлись, и на перроне не осталось никого, кроме мужчины в военной форме и женщины в бобриковой шубке. Из окна видел старый граф, как нервничает женщина на перроне.

«Вот какой ты стала, Мусенька! Настоящая светская дама, каковой и должна была быть дочь графа! Ошибался Володя: у Муси, видно, хорошие отношения с мужем!»

-  Ну, здравствуй, дочка! – спустившись на перрон, произнес он.

Мария Ванифатьевна вздрогнула и повернулась.

-  Папа? – неуверенно произнесла она и остановилась, увидев человека в гражданской  одежде. – Папа?!

Третий день пошел, как Ванифатий Давидович был в Запорожье. Он оглядел стройку, затеянную зятем, и  остался удовлетворен: дом большой.

-  Николай Карпович, дом на десять комнат занимает большую площадь, а в городе надо экономнее относиться к земле. Почему вы не захотели построить двухэтажный дом?
-  Двухэтажный? Ну, что вы, отец! В таких особняках жили только богачи, а мы – люди простые! Нам и одного этажа достаточно! 
-  Простые, говоришь? И потому такой дом строишь?
-  Какой дом? Так, маленька хатынка в один этаж…, - усмехнулся зять.
-  Ну да, ну да, - кивнул отец Муси. – Не хочешь, стало быть, на богача походить?
-  Я же вам сказал, что я – простой человек.
-  Проще некуда. Ладно, оставим этот разговор, - сказал и немного помолчал гость, -  я-то вам тут зачем нужен?
-  Да вот, сэкономить хотим. Нынче работа хорошего плотника очень дорого стоит, а у нас и денег-то нет. Хотим, чтоб вы нам помогли. Наталья писала, что вы настоящий кудесник по части дерева. Правда или прихвастнула бабенка?
-  Не сметь, не сметь так называть мою дочь! Она тебе никакая не «бабенка», слышишь?!
-  Да что это вы так разошлись? Ну, пусть будет по-вашему. Пусть она будет королевой Австрийской, какая разница?
-  Что вы так кричите? Коля, держи себя в руках, - заглянула в дом-новостройку Муся. – Хватит спорить, идите ужинать.

«А Володя-то был прав! Не нравится и мне зятек!» - входя в старый, купленный бывшим интендантом дом семьи Кравченко, думал отец хозяйки. Он снял свой ватник и повесил его на гвоздь у двери, а сам прошел к печке и протянул руки к теплу.

-  Папа, что случилось? О чем вы спорили?
-  Это мужские дела, дочка! Мужчинам и разбирать. Корми детей, а я пока погреюсь.

Николай Карпович ужинать не пришел. Сказавшись усталым, он заперся в спальне и стал пить старое вино, за которое ругал когда-то Володю.

-  Папа, ты поможешь Коле в стройке?
-  Конечно, чем могу – помогу.

Уложив детей, дочь вернулась на кухню.

-  Ты знаешь, снег повалил хлопьями, как, бывало, дома. Как там, дома, папа?
-  А ты бы приехала, повидала  всех! У Наташи замечательная дочка. У Володи с Олей детки уже большие, а ты их еще не видела. Почему вы не встречаетесь, Муся?
-  Ну, ты же видишь, папа, мне просто некогда ездить в гости. То война, потом завод восстанавливали, теперь вот стройка…
-  Да-да, конечно… Скажи мне, доченька, ты счастлива со своим мужем? – не сводя с Муси глаз, спросил отец.
-  Счастлива,  конечно, счастлива! – торопливо ответила дочка. – Ты не думай, Коля – хороший человек. Только к нему привыкнуть надо, - не глядя на отца, говорила Муся.
-  Понятно.
-  Что тебе понятно, папа? – со слезами в голосе спросила женщина и, помолчав, добавила. – Не осуждай меня, папа! Я просто не могу есть, что придется, одевать что придется… Я ведь – дворянка, я не могу больше… плохо жить!
-  Успокойся, Мусенька! Я не нарушу вашего покоя. Не за тем я сюда приехал. Все, что от меня надо, я сделаю, не волнуйся.
 
Ванифатий Давидович с раннего утра принялся за работу. Он понял, что долго прожить у дочери не сможет, поэтому хотел закончить возложенное на него дело как можно скорее. Полы, двери, большие рамы он сделал в течение недели, а вот с мебелью пришлось повозиться дольше.

Николай Карпович хотел, чтобы в его «маленькой хатынке» все было по высшему разряду. Он предоставил тестю все, начиная с отличной доски и заканчивая лаком и «морилкой». Готовая мебель стояла у стены в отделанной уже комнате, сверкая в свете электрических ламп. Тут громоздились шкафы для книг, комоды для посуды, гардеробы для платьев и верхней одежды, широкая деревянная кровать для хозяев дома.

-  Ах, папа, у тебя золотые руки! – часто восклицала дочь, поглаживая лакированные бока то одной, то другой вещи. – Ни у кого из наших знакомых нет такой мебели.
-  Да все просто сдохнут от зависти! – вторил жене Николай Карпович, с улыбкой поглядывая на тестя.
-  Я очень рад, что мой скромный труд вам понравился. Однако, пора и честь знать. Пора домой!
-  А у нас ты разве не дома? – обиделась Муся.
-  Нет, дорогая! У вас я не дома. Завтра и поеду.
-  Что вы? Зачем же так скоро? Погостили бы еще у нас? – как-то нерешительно сказал зять. Или это только показалось старому уставшему графу?
-  Увольте, Николай Карпович! Рождество Христово я хочу праздновать у себя дома.
-  Ну, хорошо! Будь по-вашему! – Николай Карпович вышел из комнаты, оставив жену с тестем.
-  Что это он, Муся? Как будто обиделся?
-  Что ты, папа! Тебе показалось. Коля просто восхищен твоей работой.
-  И то слава Богу, - усмехнулся Ванифатий Давидович. – Значит, не зря я ел запорожский хлеб.

Поздним вечером старый Орлов вышел на улицу. Над городом чернело небо, кое-где высвеченное уличными фонарями. Выпавший недавно снег растаял, и погода напоминала скорее весеннюю. Даже почки на смородине стали набухать. Это Ванифатий Давидович заметил еще днем, когда убирал в мастерской остатки доски и стружки.

 Город спал, только некоторые окна домов светились в ночи. По улице проехала легковая машина и остановилась у соседнего дома, затем сдала назад и посигналила у ворот интенданта (так и останется муж Муси для тестя «интендантом»).

«Очень интересно, кто это пожаловал к зятю почти в полночь? - подумал тесть, и замер у стены. – Неприлично подслушивать, но уйти уже некогда».

Дверь дома тихонько открылась и к забору, оглядываясь по сторонам,  пошел Николай Карпович.

-  Ну, что? Привез? – свистящим шепотом спросил он.
-  Обижаешь, дорогой! Все, как и обещал. Только не переусердствуй! Тебе надо его задержать, а не уморить. Поэтому половина порошка вызовет легкий озноб и головокружение, через день все пройдет, но ехать вы старику не позволите. Жена ведь не знает?
-  Нет, конечно!
-  Вот и хорошо! А ты прояви заботу и внимательность, сам понимаешь! Де-скать, куда же отпускать больного отца, Ну, и так далее…
-  Ладно, сам знаю, что сказать. Не лаптем щи хлебаю.
-  Ну, смотри, Карпыч, мне тоже какой-никакой шкафчик пусть сделает. Я заплачу. Ты не сомневайся. Пусть-ка граф нынче на простого человека потрудится! – хохотнул он. – Не только же им, графьям, жить хочется.
-  Тише, Петрович! Будет и тебе шкаф! Но сперва – горком, должок у меня перед Петренко! И немалый должок… Ну, все, бывай! Да смотри, не проговорись жене, ни своей, ни моей. Сам понимаешь: что знает баба, то знает весь свет.

Давно уехала машина, погас свет в доме зятя, а Ванифатий Давидович все сидел на скамье, им же сделанной, не в силах понять услышанное. Ясно было одно: зять хочет его «слегка» отравить. Зачем? Не проще ли было попросить остаться? Просто объяснить сложившуюся ситуацию и попросить?

Не-ет, коммунисты не просят, они приказывают! А уж коль ты дворянин, да еще на свободе, ты должен подчиняться! Но как же он решился отравить отца своей жены, любимой жены, надо полагать? Видно, позвонил сразу после ужина? А вдруг порошка окажется больше? У него ведь больное сердце, Бог знает, что это за порошок! Ну, что ж, дорогой зятек, твоя благодарность вполне очевидна! Как там нянька в старину говаривала? «Дай мне и еще моему цыганенку». Так то хоть цыганенку, а это…

Расстроенный, Ванифатий Давидович не спал всю ночь. Любопытство таяло перед его негодованием и возмущением. «Поживем – увидим! Ты сам заставляешь меня сделать выбор, Николай Карпович! Поживем – увидим!»

Утром, как всегда, Муся приготовила завтрак и позвала мужчин. Пока тесть  умывался, Николай Карпович, видя, что жена вышла в детскую, быстро вошел в кухню и через минуту постучал в дверь ванной.

-  Ванифатий Давидович!- певуче произнес он. – Я тороплюсь!
-  Иду, уже иду, - повесив полотенце на крюк, вышел из ванной тесть и направился к столу.

Сев на свое место, он поменял чашки местами (благо они были одинаковые) и стал ждать дочь.
 
-  Муся, я сам управлюсь с детьми. Иди, позавтракай с нами! Вам ведь с мужем на работу.
-  Я уже иду, папа! – дочь вошла нарядная, красивая, спокойная.
-  Ах, какая ты у нас красавица! – улыбнулся отец. – Так и смотрел бы, не отрывая глаз!
-  Ну, и смотрите! Кто же вам мешает? – сел к столу Николай Карпович. – Ладно, давайте завтракать, а то мы с Мусенькой опаздаем! – зять торопливо стал жевать бутерброды, запивая их чаем.
-  Нельзя так быстро глотать еду, - покачал головой Ванифатий Давидович. – Каждый кусочек следует тщательно пережевывать. Тогда желудок будет работать отлично.
-  У меня прекрасный желудок, - поджал губы зять. – Это у вас, у стариков, могут быть какие-то проблемы, а нам, молодым, бояться еще рано.
- Ну, не скажите. Может всякое случиться. Съедите что-нибудь недоброкачественное, произойдет отравление, - Ванифатий Давидович внимательно посмотрел на зятя. Тот бросил на собеседника быстрый настороженный взгляд и, видя, что тесть спокойно ест жареное яйцо, допил свой чай и поморщился.
-  Что, Коля? Несладкий?
-  Не-ет, - растянул ответ Николай, - привкус какой-то …
-  Чай только что заварила. Папа, можно из твоей чашки попробовать? Я ведь себе кофе сделала…
-  Нет-нет! – торопливо отвел руку жены от чашки тестя Николай Карпович. – Ну, что подумает твой отец, Мусенька? Это в конце концов не гигиенично!
-  Ничего я не подумаю. Попробуй, дочка!
-  Я сказал «Нет!», Муся! Некрасиво пить из чужой чашки!
-  Коля, что ты говоришь? Ну, какой же папа мне чужой?
-  Скорее, скорее, мы опаздываем! – вышел из-за стола зять. – Я жду тебя в машине.
-  Хорошо, я скоро! – кивнула мужу Муся. – Видишь, папа, какой молодец Коля! Он не хочет, чтобы у тебя осталось плохое впечатление о нашей гигиене.
-  Да, вижу, - как-то странно улыбнулся отец. – Ты не забыла, дочка, что мне нужен билет?
-  Нет, папа, не волнуйся! Я закажу тебе билет и перезвоню. Сережу в садик отведи, а Инночка тебе, я думаю, не помешает?
-  Ай-ай-ай, Муся! Ну, где это видано, чтоб дети родному деду мешали? Может, и Сережу не водить в садик?
-  Нет, нельзя пропускать, папа! Пусть привыкает. Это – как работа, на работу ведь надо каждый день ходить.
-  Муся! – нетерпеливо застучал в открытую форточку Николай Карпович.
-  Иду, иду! Все, папа, я побежала!

Покормив детей, дед отвел младшего внука с детский сад.

-  Здравствуйте, - приветливо поздоровалась воспитательница, - это и есть твой славный дедушка, Сережа?
-  Да, это и есть.
-  Он так часто рассказывает, какой у него замечательный дедушка, что он все умеет, а сколько сказок он знает! Меня зовут Александра Григорьевна, - протянула она руку Орлову.
-  Как?! – почти шепотом переспросил Ванифатий Давидович.

Воспитательница повторила свое имя погромче, думая, что Сережин дедушка плохо слышит.

-  Наверное, вы замечательный человек, - тепло улыбнулся ей в ответ Орлов. – У вас такое чудесное имя.
-  Да что вы! Я так недовольна своими родителями! Надо же было девочку назвать мужским именем…
-  Мужским? Вот уж никогда не думал, что имя Александра – мужское. Жену мою покойную так звали. Она умерла тридцати трех лет отроду…
-  Любили вы ее крепко, наверное? – помолчав, спросила воспитательница, застегивая Сереже сандалики.
-  Любил – не то слово! Я просто боготворил ее. До свидания, милая барышня, - спохватился Орлов. – Смотри, Сережа! Веди себя хорошо!
-  Он послушный мальчик, не избалованный, - кивнула воспитательница и вошла в группу.

 Муся позвонила после одиннадцати.

-  Папа, на сегодня билетов нет. Есть только на завтра, и то в общем вагоне. Поедешь?
-  Конечно, поеду! Я еще и не так ездил!
-  Хорошо, тогда буду ехать с работы и заеду на вокзал. Что-то у Коли живот разболелся, ты был прав.  Вечно он все глотает, не жуя. Вот и результат. Ну, да это мелочи. Все пройдет.

  Николая Карповича привезли домой часа в три. Он жаловался на резкие боли в животе, изжогу, его все время рвало.

-  Позвони Петровичу! – хрипло приказал он жене и увидел тестя. – А вы как себя чувствуете? – изумленно спросил зять.
-  Прекрасно! – ответствовал тот. – Я же вас предупреждал, что надо все хорошенько пережевывать, а вы только посмеялись надо мной.
-  Дай же мне что-нибудь! – закричал Николай Карпович Мусе, и та принесла всю аптечку и стала искать обезболевающее средство.
-  Может, надо врача вызвать или в больницу отвезти, Муся? Что же ты сделать можешь? Ты же не врач!
-  Он категорически не хочет в больницу, папа!
-  Что это за ребячество? – наливая в стакан воду, спросил отец. – На, неси ему с таблеткой.

Петр Петрович Свириденко, санитарный врач города, давний приятель Кравченко, приехал скоро. Он прошел в спальню, где лежал больной, и закрыл за собой дверь.

-  Ну, что произошло? Тесть, как я вижу, вполне здоров. Ты что, на себе решил порошок проверить? Похвально, конечно, только – зачем? Я ведь тебе и дозировку объяснил, и как его в чай подмешать… Что случилось?
-  Ой, плохо мне…, - стонал Николай Карпович. – Бес попутал… Я ведь весь-то порошок высыпал, чтоб наверняка… Он же, видишь, какой… Ему половина порошка, что чихнуть раз…
-  Нет, ты что? Весь ему высыпал?
-  Весь… Только не ему, а себе… Наверное, я чашки перепутал…
-  Ты что, идиот, да? Что ты чувствуешь, кроме резей в животе? Да, говори же, мать твою… Свяжись с дураком…
-  Стул у меня… с кровью… Это не смертельно?
-  Жить будешь. Ну, дур-рак! Ты же говорил, что у тестя сердце плохое.
-  Ну, говорил… У него уже четыре приступа было… жена говорила…
-  А если б ты его этим чаем напоил, был бы у тебя к Новому году труп в  новом доме!  Э-э! Да что теперь говорить! – махнул рукой Петр Петрович. - А теперь, голубчик, диета, строгая диета: котлетки на пару, бульончики куриные, молочко козье… так-то вот. Отдыхай. Пусть жена врача вызовет. Скажешь, отравление.
-  Чем я отравиться мог?
-  Ну, мало ли чем? Чаем, например.
-  Чай все пили…
-  Что же, что все? А у тебя желудок слабый… Не повезло.
-  Одно хорошо, что… хоть горком… теперь на какое-то время отстанет…
-  Все, отдыхай! Завтра забегу, если время будет. И держи язык за зубами, Коля! Я не хочу твои долги платить.

Ванифатий Давидович вернулся домой накануне Нового года. В одиннадцать часов вечера вышел из поезда на станции и пошел по засыпанной снегом дороге. Мороз крепчал, скрипел под ногами валенок (не захотел старый граф ехать в хромовых сапогах, подаренных ему зятем!) Ногам тепло и удобно в мягких, подшитых им самим валенках-самовалках. Обмотав шею шарфом, двигался Орлов навстречу разгулявшейся вьюге. Тяжелый чемодан оттягивал плечо, усталость двух недель работы в доме Муси сказывалась с каждым шагом. Закололо сердце. «Нет, только не это!» - он поставил чемодан на снег и присел на него.
-  Тпрру! – раздалось где-то рядом, и из снега вынырнула голова лошади. – Никак, опоздал, ваша милость? – соскочил с саней Павел Акимыч.
-  Успел, успел, Паша! В самый раз! – Ванифатий Давидович сел в сани, понимая, что домой может не доехать. – Гони, Паша, гони!
-  Плохо вам, батюшка-барин? – склонился к нему конюх.
-  Какой я тебе барин? – устало возразил Орлов. – Что? Как Наташа, как внучка?
-  Живы-здоровы! Ждут не дождутся, когда вы приедете!
-  Вот и славно, вот и чудесно! Поторопись, голубчик…

Ванифатий Давидович не умер этой зимой. Долго пришлось ему отлеживаться в доме Наташи, где все радовало, напоминало о родных и близких. Под старый Новый год приснилась сердитая нянька. Стоя под яблоней, на которой росли… абрикосы, грозила Фаина своему Винюшке перстом и приговаривала: «Не время тебе еще, не время! Куда поспешаешь? Охолонь, батюшка, охолонь чуток! К нам ты завсегда успеешь! Еще внучку свою поняньчи, милок! А потом уж, милости просим…».  Хотел что-то ответить ей Ванифатий, но няня только погрозила пальцем и повернулась к нему спиной.

С этого дня здоровье Ванифатия Давидовича пошло на поправку. Вскоре он уже сам кормил домашнюю птицу, гулял с внучкой, растапливал печь…

... Светлана закрыла дедушкин дневник. Часы пробили два часа. Ночь. «Ничего себе, увлеклась!» Она встала, подсыпала в печку угля, пошевелила его, пока огонь не вспыхнул ярким пламенем. Не закрывая дверцу, смотрела женщина на огонь, а видела в нем картины прошлой жизни ее недавних родственников: ссылку деда, пристенского священника, отца Владимира, яркая колоритная фигура которого была так хорошо описана, барышню Натали, отданную замуж за человека малограмотного, настоящего невежду, который исковеркал ей  жизнь, исковеркал и отравил настолько, что не пошла больше замуж Наталья Ванифатьевна, оставаясь одной до последних дней.

Что-то мешало Светлане, тревожило ее. Что такое? Почему прочитанный дневник вызвал такое беспокойство? Она хорошо помнила своего дедушку, с которым частенько ходила в лес. Ванифатий Давидович показывал внучке грибы и ягоды, учил бережно относиться к птичьим гнездам.

-  Их не только нельзя разорять, - издали показывая девочке гнездышко птички, говорил он. – К ним даже приближаться нельзя, потому что птица сразу почует, что к гнезду прикасались руки человека. Прилетит, посмотрит и бросит птенчиков.
-  Как, насовсем? – всплеснув руками, удивлялась девочка.
-  Насовсем, - согласно кивал головой дед.
-  Я никогда не стану трогать птичьих гнезд, деда, - прятала руки за спину Светланка. – Никогда.

  Светлана помнила день смерти деда. Рано утром мать подоила корову и стала звать дедушку: именно он гонял Зорьку в стадо. Не найдя его во дворе, выгнала корову за ворота и погнала к прогону. Володечка собирался на рыбалку (они с детьми приехали к Наталье, пока Оля была на курсах).

-  Что-то ты сама сегодня, Ванифатьевна? – спросила тетка Катерина. – Отец что, занемог, что ли?
-  Наверное, гусей погнал на луг, - ответила женщина, погоняя корову.
-  Ну да, ну да, наверное, - согласилась Катерина. – Нюся, погоди, милок! – окликнула она невестку, которая выводила на выгон теленка, и поспешила к ней.

Вернувшись домой, Наталья стала цедить молоко, когда услышала крик брата.

Испугавшись, выскочила во двор. Володя стоял около двери в мастерскую отца, где всегда хранились удочки.

-  Наташа! Наташа! – кричал он, а сам не двигался с места.

Разбуженные криком, выбежали на крыльцо дети. Наташа хотела побежать к брату, но ноги стали ватными, и она еле доплелась до старого амбара, боясь, что поняла крик Володечки.

У верстака, положив руку на сердце, сидел ее отец. Он смотрел прямо на дверь, но глаза его уже не видели стоящих перед ним детей. Ванифатий Давидович был мертв. Умиротворенное лицо его выражало покой и веру. На губах застыла еле заметная улыбка. Крик замер на устах дочери. Она молча опустилась на колени перед телом отца и прижалась лицом к его еще теплой  груди.

Это случилось тринадцатого июня тысяча девятьсот шестьдесят второго года.

Дети обступили покойника. Громко закричал Витя и побежал по дорожке огорода вниз, к реке. Витя вернется домой через два дня, когда тело деда упокоится рядом с могилами родителей и жены. Долго будет лежать мальчик на могиле самого любимого человека, пытаясь услышать ласковый голос, но земля не донесет до слуха Вити ничего, кроме шелеста травы и шепота кустов сирени, опустившей расцветающие кисти над головой мальчика.

Галя и Светланка в день похорон будут сидеть в сторонке, наблюдая за родственниками, окружившими гроб с телом умершего человека, бывшего графа Орловки. Почти вся деревня пришла проститься с покойным барином. Из глаз старых людей бежали по морщинистым щекам слезы...

-  Вот ведь как, - вытирала мокрые щеки  бабушка Наташа с Выселок,  - говорю позавчора, - делая ударение на вторую «о», плакала старушка, - говорю это я: «Что-то дождя все нету, погибнет все от засухи», а он мне отвечает: «Погоди, сестра, дня через два такой дождь польет, что вся сушь куда и денется!» А дождя все нету и нету… И поспорить теперь не с кем.

Старушка опять зарыдала, причитая, что пришлось пережить ее братику в жизни. Перед выносом тела у дома Натальи остановилась машина. Это приехала Муся хоронить отца. Обнявшись у гроба, рыдали над телом дети Орлова. Только смерть отца собрала их вместе.
 
-  Папа так хотел, чтоб мы все вместе почаще собирались, - сморкалась в платок Наташа. – А теперь вот и собрались, а ты не встаешь, папочка, - заголосила она. – Посмотри, все дети твои, и внучата – все тут. Муся с детками приехала, что же ты лежишь? Открой свои глазки, порадуйся с нами!

Плакали все, кто пришел проводить в последний путь Ванифатия Давидовича Орлова, плакали, не стесняясь слез, и Павел Акимович, и садовник Андрей, и директор рыбхоза…

-  Хороший человек умер, царство ему небесное! – говорил директор. – Много людей встречал я на своем веку. Но самым достойным среди них останется в моей памяти и в моем сердце Ванифатий Давидович. Вечная ему память!

Поминали старого графа во дворе у учительницы. Посередине поставили столы с закусками, горячей картошкой, холодцом, жареной рыбой. Муся привезла колбасы, редкость тогда в деревне большая, хорошей селедки.

-  Богатые помины, всего – вона сколь наготовлено! А ить умер-то внезапно, не болел совсем, - говорили на одном конце стола.
-  Сердце у него было больное, еще когда Наташа говорила, - скорбно качали головой другие. – Хороший был человек, царствие ему Божье!
-  Да и то: пожил-то, пожил, Ванифатий Давидович! Сколь годов-то ему нынче?
-  Да, поди, годов восемьдесят будет…
-  Ну, и славно! Нам бы столько прожить, - балакали те, кто был помоложе.
   
Где-то за лесом прогремел гром, и сидевшие за столом люди встрепенулись.

-  Что это там за грохот, а, бабы? – отправляя в рот кусок жареной кролятины, спросила старушка из анненковской церкви. – Гром, али мне только почудилось?
-  Похоже на гром, - перекрестилась Аксинья. – Хоть бы Бог дождичек послал!

И словно услышав слова Аксиньи, над деревней опрокинулся дождь.

-  Ой, мама моя родная! Сразу все и намокли! Ты поглянь, поглянь, кума, какой дождик! Вот Божья благодать! Теперя и картошка, и огурцы пойдут! А то прямо посохло все, посохло напрочь!
-  Заходите в дом, заходите! – открыла двери Наталья.
-  Нет, Ванифатьевна! Помянули и будя! – за всех ответил Павел Акимович. – Пора и честь знать!
-  Да куда же вы в такой ливень? – поддержала сестру Муся. – Промокли уже, а пока дойдете, нитки сухой на вас не будет!
-  Это не дождь, Муся! – улыбнулся женщине старый отцовский конюх. – Это благость Господняя, отцом твоим у господа нашего вымоленная! Разве можно бояться этого дождя? ... А вы тут сами останетесь, всей семьей, без нас, грешных. Вам есть об чем потолковать меж собою.

Помнила Светланка  этот дождь. И, более того, она заметила, что каждый год тринадцатого июня всегда в ее родной деревне идет дождь.

Закрыв печку, дочка Натальи Ванифатьевны присела на диван. Ее мать умерла последней из рода Орловых. Сначала умер дядя Володя, потом – тетя Муся, и вот теперь - мама. Из дедушкиного дневника следовало, что где-то во Франции живет еще одна ее тетка, Валентина. Но жива она, нет ли, одному Богу известно. Да и знает ли она о своих русских родственниках? А точнее, захотела ли бы она узнать? Есть народная мудрость: жена мужу нужна здоровая, а сестра сестре – богатая. Так что…

Прижав к себе мамину кошку, Светлана легла спать. Мурка  урчала под ласковыми руками хозяйкиной дочери, терлась о подбородок мягкой мордочкой, выгибала спинку, спокойно шевелила хвостом. Она была уверена, что никакая опасность ей не грозит.

А в подвале, под старой, еще няниной бочкой, мыши строили себе гнездо, и край бочки осел. Из-под него выглядывал старый большой чугун, в котором столько лет сохранялось надежно спрятанное от чужих глаз фамильное золото семьи Орловых.

Утром полезет Светлана в подвал и увидит край чугуна. И вспомнит девушка дедушкин дневник и потянет чугун к себе…

Самолет из Франции летел над Ленинградом к аэродрому.

-  Смотри, Валя, какая панорама открывается сверху! – восхищенно указывала вниз пожилая дама, очень элегантно одетая. – Смотри, весь Петербург как на ладони! Серж, обрати внимание, такой красоты ты больше не увидишь нигде! Это твоя Родина!
-  Прямо так уж и нигде, Мари? – засмеялся муж Валентины.
-  И все-таки, ты русский, дорогой мой! И речь у тебя русская. Ее нисколько не испортила твоя новая Родина.
-  Мари, это у тебя новая Родина, а я родился во Франции, и моей Родиной всегда будет именно она, как, впрочем, и у твоих внуков.
-  А жаль, очень жаль, милый Серж… Я непременно покажу вам весь Петербург, покажу нашу улицу, наш дом, сад, могилки близких, если они, конечно, сохранились.
-  Что значит, «сохранились»? Куда они денутся?
-  Мало ли… Могли большевики построить на кладбище какой-нибудь завод…
-  Мама! – остановила Вален рукой Марию. – Ну, что ты такое говоришь?
-  Я буду счастлива, если ошибаюсь.

 Мари заметно нервничала. Когда шасси самолета коснулись петербургской земли, она побледнела и положила руку на сердце.
-  Я – дома, - тихо произнесла она и улыбнулась. – Слышишь, дорогой? Я – дома!
-  Это вы мне, Мари? Слышу, конечно. Идемте, я вам помогу!
-  Не нужно. Я сама выйду.

Она долго стояла, подставив лицо зимнему ветру. Было прекрасное снежное утро. Солнце слепило глаза, снег блестел, искрясь и переливаясь то голубым, то розовым цветом.

-  Мороз и солнце,
   День чудесный!
   Еще ты дремлешь,
   Друг прелестный…, - продекламировала Мари и замерла: именно эти строчки читал когда-то Виня накануне первого в ее жизни бала во дворце. Было ли это, Господи? – мысленно вопрошала Мария, вернувшись на родную землю, и не знала, что ответить себе самой.

Они остановились в номере-люкс  гостиницы «Прибалтийская».

Весь следующий день будет водить Мари своих близких по некогда родному городу. Она покажет им Смольный институт, где когда-то служила Александра Григорьевна и училась она сама, постоит приехавшая французская группа у Александрийского столпа, прогуляются гости вдоль Лебяжьей канавки.

-  Есть такая легенда, а, может быть, это быль, - начала Мари свой рассказ. – В конце пятидесятых годов прошлого столетья в устье Невы вошла старая шхуна. Она бросила якорь ниже первого от моря моста. От ее борта отвалила шлюпка и поднялась вверх по течению. Пройдя место, где из Невы вытекает Лебяжья канавка, суденышко причалило. Хозяин вышел на набережную против ворот Летнего сада. Он остановился и замер в неподвижности, не отводя глаз от решетки, созданной архитектором Юрием Фельтеном. Не менее часа смотрел на нее хозяин шхуны, и странное выражение все ясней проступало на его лице: оно могло бы появиться на лице Сальери, слушающего Моцарта. Смесь восхищения и зависти отражались на лице чужестранца.

В саду гуляло немало людей. Самый любознательный, приблизясь, вежливо спросил: «Не могу ли я быть чем-нибудь полезным, сер?»
-  Ничем! – отрезал англичанин. – Она слишком прекрасна! Она в тысячу раз великолепней всего, что я видел, всех рисунков и эстампов с нее… Много лет я хотел разглядеть, в чем ее непередаваемое обаяние. Теперь я вижу это сам. Вглядитесь в золоченые ручки ваз, увенчивающих гранитные столбы ее. На одной они опущены вниз, на двух соседних подняты кверху. Нет, я не Ротшильд, но я купил яхту, чтобы понять, в чем гениальность этого чуда. Теперь я знаю это, и мне незачем оставаться тут...
... Я рассказала вам эту историю, чтобы вы поняли, в каком городе вы сейчас находитесь, мои дорогие!   А это – Зимний дворец, Валя!
-  Тут ты и познакомилась со своим Леонидом?
-  Тут! – Мари разглядывала колонны, выкрашенные в белый цвет, светло-голубые стены дворца, арки. – Господи, словно и не было этих долгих лет добровольного изгнания…

По Дворцовой площади прогуливались люди, но они не мешали Мари вспоминать юность.

-  Мосты, мосты… Бесчисленные мосты. Сколько их в этом городе, мама?
-  Что? Прости, дитя мое, я опять в прошлом. Так о чем ты спросила? 
-  Ладно, забудь! Прости, что отвлекла. А вон автобус, мама! Экскурсионный. Поехали?
-  Поехали! Экскурсовод ответит на все твои вопросы.
 
Автобус заполнялся людьми, приехавшими из разных городов Советского Союза посмотреть самый красивый город мира. Наконец, двери закрылись, и автобус поехал по улице зимнего Ленинграда.

-  Вас приветствует, уважаемые пассажиры, команда экскурсионного автобуса. Водитель, Михайлов Андрей Николаевич, коренной ленинградец, будет возить нас по городу, чтобы вы могли увидеть все его достопримечательности. Но экскурсию мы начнем с посещения Пискаревского мемориального  кладбища, которое является памятником мужеству и стойкости ленинградцев, проявленным в годы Великой Отечественной войны.
   Мемориальный ансамбль создан по проекту архитекторов А.В.Васильева и Е.А.Левинсона. Вы увидите бронзовую фигуру, олицетворяющую Родину - Мать. Фигура эта отлита по модели скульптуров В.В.Исаевой и Р.К.Таурита.

Автобус остановился, и вышедшие из него пассажиры услышали негромкую музыку-реквием.

-  Эта музыка звучит здесь всегда, как память о захоронении тысяч людей, которые обрели покой в этих могилах.
-  Простите, голубушка, вы не представились, - перебила экскурсовода дама в черной шубке и такой же шляпе с перьями. – И мы не знаем, как к вам обращаться.
-  Ой, простите, ради Бога! – смутилась девушка. – Меня зовут Мария Макарова. Я работаю гидом. Я коренная ленинградка, очень люблю и хорошо знаю свой город. – И тихо добавила. – Простите, что я не представилась.
-  Ничего, ничего, - зашумели экскурсанты. – Мы вас прощаем.
-  Товарищи, экскурсия продолжается. Пойдемте, пойдемте, не задерживайтесь! Вот тут два павильона с торжественными текстами на стенах и экспозицией, посвященной героической обороне Ленинграда. На кладбище похоронено четыреста двадцать тысяч мирных жителей и пятьдесят тысяч воинов – более половины погибших во время девятисотдневной блокады нашего города. В центре гранитной площади, обрамленной парапетом, - чаша с Вечным огнем. Отсюда начинается лестничный спуск к братским могилам и к статуе Матери-Родины. С обеих сторон позади статуи установлены стелы из серого гранита с горельефами на темы борьбы и труда осажденного города. Авторы этой композиции, скульпторы М.А.Вайман, Б.Е.Каплинский, А.Л.Малахин и М.М.Харламова, не просто создали памятник. Они вдохнули в него жизнь. А вот тут, - девушка показала рукой вверх, - высечены строки торжественной эпитафии, написанной Ольгой Берггольц. Открытие памятника состоялось девятого мая тысяча девятьсот шестьдесят шестого года.

Когда экскурсанты разошлись по мемориалу, Вален спохватилась.

-  Серж, - по-французски сказала она мужу, - а где маман?
-  Не знаю, дорогая, - ответил ей муж и стал оглядываться по сторонам.
-  Вы что-то потеряли? – подошла к ним экскурсовод Маша Макарова.
-  Да, мама куда-то исчезла, - растерянно оглядывалась женщина.
-  Она впервые в Ленинграде?
-  Нет, она жила тут… очень-очень давно жила. А теперь вот приехала через много лет…
-  А-а, тогда другое дело! Наверное, кто-то из близких у вас тут похоронен?
-  Может быть, именно на этом кладбище, но мы тут впервые. Помогите нам найти ее.
-  Не волнуйтесь! Тут негде заблудиться. Пойдемте туда. Там старое кладбище, наверняка, она ищет могилку близкого человека.

Втроем с экскурсоводом медленно двигалась процессия вдоль старых оград, мимо забытых могил, ступая след в след. Наконец, экскурсовод увидела цепочку следов и повела гостей города прямо по ним. Пройдя несколько шагов, девушка остановилась.
 
У старого застывшего от зимней стужи клена, на котором чудом задержалось несколько осенних листьев, стояла невысокая элегантная женщина. Маленькой рукой в черной перчатке гладила она шершавый камень и что-то говорила. Слов пожилой дамы в шляпке с перьями не было слышно.  По щекам ее катились мелкие частые слезы, и женщина не вытирала их.

-  Мама! – окликнула даму подошедшая с экскурсоводом дочь. – Мама!
-  Вален, я нашла могилку Ленечки! Вот он где, мой дорогой человек! – женщина вытерла слезы и только тут увидела дувушку-экскурсовода. – Барышня, милая барышня! Я доставила вам минуты волнения, простите старую даму, голубушка! Я столько лет мечтала об этоих минутах, думала, что не суждено мне уже ступить на родную землю. Простите старуху!
-  Какая же вы старуха, мадам? Вы очаровательная дама, необыкновенно элегантная. Вам многие могут позавидовать, уверяю вас!
-  Благодарствуйте, голубушка! Я уже иду. Только просьба одна: сфотографируйте меня у этой могилки, если это вас не затруднит.
- Не затруднит, конечно! – согласилась девушка, настраивая фотоаппарат. Мельком глянула она на могильный камень. «Анненков Л.И.», - прочла она полуистершуюся надпись и тут же забыла ее.

Вечером Маша Макарова вернулась домой уставшая, но довольная. Купив по пути буханку хлеба и две булочки, вошла в квартиру, открыв дверь своим ключом. Большая ярко-коричневая собака с лаем бросилась ей навстречу.

-  Ну, привет, мой маленький Россик! – потрепала Маша собаку по холке. – Соскучился уже?
-  Кто это пришел, а? – вышел из кабинета высокий старик.
-  Привет, дедуль! Устала, аки собака!
-  Где это ты так устала? А почему довольная, если устала?
-  Сегодня иностранцев по Питеру возила. Вот, смотри, презент! – протянула она деду деньги.
-  Когда это деньги считались презентом? – пожал плечами дед. – А тебе не стыдно было их брать?
-  Нет, не стыдно! Я же их не украла!
-  Доллары? Американцы, наверное?
-  Не-ет, французские мадам! И с ними – франт, наверное, муж молодой дамы. А старушка такая красивая: вся в перьях, шляпка черная, шубейка норковая, наверное. Впрочем, я совсем не разбираюсь в мехах.
-  И куда же вы ездили? – наливая внучке чай, расспрашивал старый дедушка.
-  Всюду! – кричала из ванной, намыливая руки, Маша. - И знаешь, старая дама потерялась на Пискаревском…
-  Что ты говоришь? Как же она там потеряться могла?
-  То-то и оно! Знаешь, где мы ее разыскали?
-  Не предполагаю даже, - включившись в Машину игру, громко отвечал дед.
-  На могиле, на старом кладбище, - вошла, вытирая полотенцем руки,девушка.
-  Где? – старик очень внимательно посмотрел на внучку. – А вот с этого места поподробнее.
-  Дедушка, ты старый генерал, что тебе интересно в этих старых могилах? Захоронения были еще до революции. Ну, ты же знаешь, что кладбище давно закрыто. И потом, что я могу рассказать «подробнее»?
-  Как выглядела старая француженка?
-  А тебе-то что? – не поняла Маша.
-  Маша, как выглядела старая француженка? – повторил свой вопрос дед.
-  Обыкновенно, как все старые женщины… Нет, она совсем другая, - задумчиво произнесла девушка, словно разглядывая иностранку в черной шубке с пушистым воротником. – Не-ет, дедушка, она совсем не обычная, она такая, такая… красивая. Пожилая, но страшно красивая... Деда, вот бывают же такие красивые люди, а?
-  Машенька, ты запомнила могилу, у которой стояла эта женщина?
-  Конечно! Я даже фотографировала ее у этой могилы!
-  А надпись на могиле сохранилась?
-  Сохранилась, дедушка!
-  Ну?
-  Ой, я не запомнила.
-  А могила, где эта могила? Это ты хоть запомнила?
-  Могила под старым деревом, под кленом, кажется. И фамилия… фамилия... то ли Паненков, то ли Маменков…
-  Анненков?
-  Да, точно: Анненков. Постой, постой, а ты откуда знаешь?
-  Маша, деточка моя, если я правильно понял, если я не сошел с ума, то сегодня ты встретилась с графиней Орловой Марией Давидовной, женщиной, чье имя ты носишь. Где они остановились?
-   В гостинице «Прибалтийской».
-   Алло! – поднял трубку телефона генерал Макаров. – Мою машину к подъезду!
-   Дедушка, ты куда?
-   В гостиницу.

Одев китель с наградами, генерал встал перед внучкой.

-   Как я тебе, Машенька?

Внучка внимательно смотрела на деда. Сегодня, в эту минуту, он стоял перед ней, как будто было ему сейчас лет двадцать пять, не больше. Расправив плечи, пошел генерал Макаров к двери.

-  Удачи тебе, дедуля!
-  Спасибо, дорогая!

Машина везла его по Торговому мосту на Крюковском канале, в незамерзшую воду которого смотрелось красивое голубое здание. Фонари бросали на канал яркие желтые брызги, отражались в воде и окна дома, стоящего на берегу реки. Каменный мост на канале Грибоедова смотрелся в реку, являя собой необычайно узорчатое сооружение.

«Господи, неужели мы когда-то гуляли тут все вместе? Поручик Анненков, Мари, ротмистр Растопчин, поручик Сушков и я? Вот тут, у фонаря, они с Леонидом целовались, а мы стояли в стороне и завидовали им… Была такая же зимняя ночь, сверкающий снег и ожидание свадьбы, их свадьбы… А потом – этот выстрел, глупая, бессмысленная смерть...

-  Как вас представить? – спросил у него метрдотель.
-  Генерал Макаров, Алексей Петрович Макаров. Да, вот моя визитка.

Генерал в ожидании ходил по просторному фойе, поглядывая на лестницу, и все-таки он вздрогнул, когда около него остановилась незнакомая женщина.

-  Вы хотели видеть меня, господин генерал? Зачем? Что вы знаете обо мне?
-  А вы, графиня, вы не знаете меня? – генерал виновато улыбнулся. – Вас время пощадило, а меня безжалостно изуродовало, ведь вы меня поэтому не узнали?
-  Мне кажется голос ваш знакомым, но слышала я его как будто очень давно, очень давно…, - она опять внимательно посмотрела на стоящего перед ней генерала. – Как вы говорите ваша фамилия?
-  Макаров, графиня, Алексей Макаров.
-  Господи, это же вы, Алеша Макаров, корнет, друг и однополчанин поручика Леонида Анненкова?
-  Вашего жениха, сударыня, - склонил голову набок генерал.
-  Алексей Николаевич, голубчик! – протянула руки Мария Давидовна. – Господи, благодарю тебя! Неужели это и вправду вы? – поднимаясь с гостем на второй этаж в свой номер, говорила Мария Давидовна. – Как же я счастлива, что вижу одного из своих друзей, верных друзей! Валентина, Серж, подите сюда! – позвала Мари детей. –  Позвольте вам представить, господин генерал, моих детей.
-  Рад вас приветствовать, господа, на Родине вашей матушки!
-  Вы прямо как на аудиенции у Его величества, - улыбнулась дочь Мари, явив милые ямочки на щеках.
-  Зря улыбаетесь, милая Вален! Только те времена и можно вспоминать нам с вашей матушкой. А какие это были славные времена!
-  Не нужно их убеждать, Алексей Николаевич! – четко проговаривая каждый звук в имени давнего своего друга, говорила Мария Давидовна. – Они живут в другом измерении.
-  И пусть себе живут, Мария Давидовна! – целуя руку сидящей рядом женщине,  произнес генерал.
-  Скажите, голубчик, Алексей Николаевич, откуда вы узнали о моем визите?
-  От внучки своей. Она сегодня вас по Ленинграду возила. Маша Макарова.
-  Ах, да! Это та милая барышня, которую я сегодня напугала.
-  Это та девушка, которую вы сегодня очаровали.
-  Вы льстите мне, милый генерал!
-  Нет, графиня, вы и по сей день прекрасны. Каждому возрасту свойственна своя красота.
-  Не смею возражать, Алеша. Можно мне вас так называть?
-  Очень прошу вас об этом, - улыбнулся старый,совсем седой, бывший корнет Макаров. - Можно вопрос, Мари?
-  Да, пожалуйста.
-  Кто же тот счастливец, который смог назвать вас своей женой?
-  Леонид Анненков.
-  Нет, Леонид погиб, когда у вас и намека не было на продолжение рода.
-  А откуда вы знаете?
-  Леонид был человеком, который превыше всего ставил честь. И вашей дочери меньше лет, чем, если бы она была дочерью поручика Анненкова.
 -  Вы правы, Алексей Николаевич, это не дочь Леонида. Это даже не моя дочь. Это родная дочь моего несчастного брата, арестованного и сосланного неизвестно куда. Девочка осталась без матери (бедная Саша умерла, когда Валентинке не было и двух месяцев) и без отца. Я попала в Россию два года спустя после ареста брата, и мне удалось увезти девочку в Париж. Вот и вся история. А теперь вот приехала и не знаю, что меня ждет там, в родовом поместье. Вы все время жили в России, не знаете ли чего-нибудь о брате или о его семье?

Генерал помолчал немного, потом начал, подбирая слова.

-  Видете ли, Мари, я воевал с немцем во время Великой Отечественной и встретил там… кого бы вы думали?
-  Не знаю. Может, брата?
-  Нет, графиня, не брата, хоть встреча с ним была бы для меня приятнее.
-  Так кого же вы встретили, Алексей Николаевич?
-  В Берлине мне представили героя-разведчика, Владимира Ванифатьевича Орлова.
-  Володечку?! – ахнула Мари и прошептала еще раз. – Володечку…
-  Да, я думаю, это был он. Фигура, походка, внешность, наконец, - все указывало на то, что это сын полковника Орлова…
-  Тогда что вас смутило? Ведь я не ошиблась, вас что-то смущает?
-  Вы правы. Герой-разведчик сказал, что не знает никакого полковника Орлова.
-  Не знает?!
-  Да, Мари, не знает! И я не осуждал его в тот час. Вы там не знаете, что пришлось пережить всем, кто остался в России. И одному Богу известно, что пережил Володечка Орлов прежде, чем стал учителем и добровольцем ушел на фронт!
-  Он погиб?
-  Нет, по крайней мере, я ничего об этом не знаю.
-  Господи, на все твоя воля! – перекрестилась женщина. – Я лично давно всех оплакала. Еду завтра, чтобы взять горсть земли с могил дорогих мне людей, а потом можно и мне отправляться в путь. Ленечка меня уже заждался.
-  Что вы такое говорите, Мари? Мы с вами ровесники, но мне нельзя умирать, пока внучку не пристроил.
-  Куда «не пристроил»?
-  Замуж ее надо отдать, а она смеется и слушать ничего не хочет.
-  Постойте, постойте, а родители ее где же?
-  Отец погиб на фронте, а мать умерла в блокадном Ленинграде.    
-  Простите, князь! Я ведь не думала… Простите еще раз. Так вы у нее один?

Генерал кивнул головой и развел руками.

-  Моя дорогая Мари, этот букет для вас! Я помню, вы любили белые розы, - протянул принесенные цветы Мари генерал. – Они так же прекрасны, как и вы, сударыня.
-  Благодарю вас, Алексей Николаевич! Вы всегда были очень галантным кавалером. Я вас провожу, - видя, что Макаров встает, предупредила Мари.
-  Не стоит, Мари, отдыхайте! Я лучше вас знаю сегодняший город!
-  Откуда вы знаете эту французскую семью, генерал? – подошел к Макарову офицер безопасности. – Мари Орлеан де Россо – известнейшая законодательница западной моды. Она – одна из самых богатых владелиц модных домов, ювелирных лавок и мало ли еще чего! А вы – советский офицер и запросто идете в ее номер?! Непонятно!

-  Спокойной ночи, капитан! – кивнул генерал, выходя. «Ах, вот как! Мари Орлеан де Росси – Мария Орлова из России. Оригинальная выдумщица!»

Больше они не встретились ни разу. Казалось, судьба напоследок улыбнулась им обоим, дав одну-единую возможность прожить еще только миг той сладостной жизни, которую перечеркнули революция и Ленин.