Отдел пятый К естественной истории морали 5-201

 the-work-in-progress
2 эссе для Эсы

Эссе № 1 "Неведомый Ницше"
 
Отдел пятый: К естественной истории морали 5-201

5-201
Почему этот пункт есть основным в данной работе

Отнюдь не из-за своих размеров, которые не замечаешь, читая его как увлекательнейший отрывок — на одном дыхании. Но всплывает «но» — отрывочное цитирование не передаст силу его воздействия в полной мере. Жаль, но увы, тут я помочь не в силах. Тут уже каждый за себя. И вкрапления из текста Фридриха воспроизвожу для собственного кайфа — ещё раз его поймать.

«Пока полезность, господствующая в моральных понятиях о ценности вещей, есть только стадная полезность … безнравственность ищут исключительно в том, что кажется опасным для существования общины, — до  тех пор не может существовать „мораль любви к ближнему“.»
(Да, логически абсолютная безупречность, а поротый зад и битые скулы предоставляют ей вещественные доказательства… Но ведь сколько высоких примеров обратного, то есть этой грёбаной любви к ближнему предоставляют нам великие образцы литературных памятников! Теперь выходит — как же: все их псу под хвост, из-за какого-то умника в позапрошлом веке? Да разве  же можно так! Но, сука, логика… Или в общине логик больше, чем одна?)

«Положим, что и тут мы уже встречаемся с … небольшой практикой уважения, сострадания, справедливости, кротости, взаимопомощи … уже действуют все те инстинкты, которые позже получат почётные имена „добродетелей“  … (но) они ещё не принадлежат к числу моральных ценностей — они *внеморальны*.
В конце концов „любовь к ближнему“ является всегда чем-то побочным … по отношению к *страху перед ближним*.
Когда общественный строй вполне упрочен и обеспечен от внешних опасностей, тогда эта боязнь ближнего опять создаёт новые перспективы для моральных оценок. Некоторые сильные и опасные инстинкты, как например, предприимчивость, безумная смелость, мстительность, хитрость, хищничество, властолюбие, которые ввиду их общеполезности приходилось не только чтить — …  — но и культивировать воспитанием (потому что в них всегда нуждались во время общей опасности против общих врагов)… — их начинают клеймить названием безнравственных и предавать проклятию…»
(Тут тоже не поспоришь. Но неужто не закопошилась в голове Ницше мысль о возможности наличия врага *внутри* общины? Ей бедняжке пришлось дожидаться светлых голов ЧК-НКВД-КГБ и прочих восприемников (вот я трус, а? Как благоразумно список оборвал. И, как истый борец за общее благо, вполне бы мог быть тем очкариком на фото расстрельной команды палачей в подвале, с наганом во вскинутой руке.)

«Насколько велика или мала опасность для общества, для равенства, заключающаяся в каком-нибудь мнении, состоянии, аффекте, воле, в каком-нибудь даровании, — вот какова теперь моральная перспектива; здесь опять-таки *боязнь есть мать морали* (курсив мой).
От высших и сильнейших инстинктов, когда они … увлекают отдельную личность далеко за пределы и далеко выше средней и низменной стадной совести, гибнет чувство собственного достоинства  общины, гибнет её вера в себя… именно эти инстинкты люди будут сильнее всего клеймить и поносить…»
(Ну, конечно же, — те дуры из Pussy Riot, действовали в состоянии инстинктивного аффекта! Сколько, кстати, дал самый гуманный суд в мире посягнувшим на общественный хребет?)

«Всё, что возвышает отдельную личность над стадом и причиняет страх ближнему, называется отныне *злым*, умеренный, скромный приспособляющийся, нивелирующий образ мысли, *посредственность* вожделений, получают моральное значение и прославляются … суровое благородство и принятие на себя ответственности за свои поступки кажется почти обидным и возбуждает недоверие; „ягнёнок“, а тем паче  „баран“ выигрывают в уважении…
„Мы хотим, чтобы когда-нибудь настало время, когда будет нечего  больше бояться!“ Стремление и путь к этому „когда-нибудь“ называется нынче… прогрессом.»