Юность. Холодный костёр...

                ЮНОСТЬ. ХОЛОДНЫЙ КОСТЁР…
               
      Их семья появилась в этом горном селе незаметно, постепенно, словно боялась нашуметь, обнаружить себя, засветить; будто огласка могла навредить покою или свободе.

      Маринка узнала о новосёлах лишь после того, как в их восьмой класс первого сентября пришла девушка. Новенькая. Взрослая совсем. По документам – пятнадцать, но хоть убей, а ощущение, что девочке скостили пару лет, не отпускало. Мари всегда на такие вещи была зорка, чутьё звериное, как посмеивался папка, мол, в меня, охотника… Кто знает, может и так. Но эта чуйка её спасала не раз и не два.

      Вот и с появлением Надежды Ромашиной чутьё не обманывало – в их семейной истории имеется «потайная комната».

      Девушка как девушка: высокая, крепкая костью; немного ассиметричное лицо, слегка вытянутое, ещё бы пару сантиметров в длину, можно было лошадиным называть; карие близко поставленные глаза, но не отталкивающе – изюминка, жёсткие короткие реснички; небольшой нос с кривинкой, но если только присмотреться; тяжеловатая челюсть, что скрывалась всегда тёмно-русыми волосами; аккуратный рот, неправильный прикус, но не катастрофично, видимо, пытались исправить, но что-то пошло не так или рано прекратили лечение в силу обстоятельств; здоровая кожа, плотные щёки. Про такие лица на Руси всегда деликатно говорили: «Молодость красит».

      Вот и Надю красили: румянец от смущения бурный, потупленный покорный взгляд, дрожащие губы и руки в момент сильного волнения. Только одна черта всё сводила на нет – сильное заикание. Дома-то, среди привычных лиц, это почти не замечалось, скрадывалось, а вот на людях, да ещё в незнакомом месте… Трудно было несчастной.

      Школа превращалась в муку. Спасибо, педагоги встречались понимающие: переводили её на письменные ответы и карточки, давали расширенное домашнее задание, регулярно сажали на первую парту, задавали задачи и получали ответы на листочке… Тогда и стало понятно, что с обучаемостью у девочки порядок – твёрдая «четвёрка».


      Так получилось, что Марина стала подругой для новенькой – помогала с уроками, общением со сверстниками, провожала в клуб, баню или домой. Забавная это была картина: полутораметровая тонкая Мари и статная, под метр семьдесят, крепкая Надя! Разница в голову! Только смеялись девчонки над собой…


      Когда доверие наладилось, Надя пригласила Марину в гости, в новый дом, в Капайку. Оказалось, не совсем так – первая улица после Больничной. Территориально – Капай, по факту – почти центр: больница, аптека, амбулатория, сельсовет, Зимний клуб, гостиница, баня – всё рядом. По этим меркам – Мари жила на окраине! Почти. Зато от школы недалеко – пять домов. Ха!


      – Это Арычная? – предположила Маринка, остановившись на краю холма.

      Капайка потому и называлась так – большинство домов строили первые поселенцы, попросту выкапывая ниши в глиняных холмах, превращая их в уютные, тёплые и сухие жилища. По мере роста семей копанку расширяли, расстраивали, постепенно формируя настоящий дом с подворьем, почти поместье. Улицы, сначала хаотичные, формировались в стройные ряды и тупички, пересекались, расползались по холмам – забавное зрелище. И мучение для новых почтальонов! Выучи-ка эти тупики, проулки, загогулины… В пору кричать: «Кто так строит!»

      Надин дом, к счастью, был на ровной улице, что пролегла по дну широкого лога.

      – Нет, это – Нижняя. Арычная там… – показала пальцем на верх второго холма. – Понятия не имею, как туда вода попадает! – рассмеялась.

      – Качают насосом, видимо. Или есть отвод воды из рукава Оспанки, что скорее всего, – пожала плечами, втайне радуясь, что подруга почти не заикается. – Всё вокруг зелено, значит, с водой проблем нет. Вам в дожди не достаётся? Не заливает?

      – Нижнему огороду прошлый год досталось, да. А дом-то на возвышенности, сама видишь. Кто-то умный строил.

      Тихо беседуя, пошли к дому.

      – Не удивляйся. У сестры недавно родилась двойня… – Надя засмущалась и начала заикаться.

      –  В курсе. Видела её беременной. Как ходила-то?

      – Ног не видела. Справилась. Одна ведь, – за калиткой притормозила, зыркнула на окна, решилась рассказать: – Бывший коллега. С низов. Кореец. Женат. Согласился с детьми помочь. Ей уж срок, возраст. Да и не красавица, ты же видела. Когда родила эту двойню, он честно встретил в роддоме, купил двойную зимнюю коляску со сменой на летнюю, кроватку широкую, два комплекта одежды до года. И дал денег, сколько смог. Попросил прощения и попрощался. Отпустила. Договор.

      – Достойный… – по-бабьи тяжко выдохнула Мари, покачала головой. – И её жалко, и его, и детей. Им трудно будет безотцовщиной жить. Да ещё внешность. Конечно, тут веротерпимость и братство народов, но дуракам рот не заткнёшь… Нахлебается она с ними…

      – Мы рядом. Я, мама, брат. Позже второй подтянется, если не останется там… Или уедем, если жрать станут. Не привыкать, – обречённо махнула рукой.

      – За гвоздь зацепились? – раздался насмешливый голос сзади.

      Оглянулись – Валя, старшая сестра.

      – Цветы у вас красивые. Люблю, – нашлась Маринка, широко улыбнувшись.

      – Идите в дом. Чай стынет. Увидела вас в окно. Оладьев напекла.

      Кивнув, пошли за сестрой, пристыжено молча – трепухи!


      В доме было чисто и тихо. Из приоткрытой двери в проходную комнату тянуло теплом и немного сыростью, видимо, что-то сушили или гладили недавно с паром.

      После чая ученицы пошли в девичью делать уроки, Валя осталась готовить смесь малышам.

      – Тихо. Спят. Вот они.

      Надя за руку вела подругу, остановилась возле широкой кроватки, где спали близнецы. Склонились немного, рассмотрели: смуглые корейчата-зайчата. Тайком прыснули в кулачки и ушли прочь, пока не разбудили мальчишек.

      – Хорошенькие! На казачат похожи! Своими станут у них.

      Маринка по-доброму порадовалась за пацанят.

      – Дай-то Бог, – прошептала Надежда.


      Через три часа дом опустел – Валентина, покормив сыновей, пошла с ними гулять. Можно было говорить свободно.

      – Музыку поставить? – Надя оживилась, заалела крепкими щеками сибирячки. – У меня есть новая пластинка Кикабидзе и Толкуновой. Одна сторона – грузин, вторая – Валя, – хмыкнула.

      – С неё и начнём! – озорно рассмеялась Мари.

      Слушали, подпевали, даже покривлялись немного, танцуя. Пару раз Толкунову переслушали, потом перевернули пластинку, и стало не до смеха. Нет, первые пару песен на слуху – «Арго» и «Щита-Грита», а с третьей притихли, сели возле проигрывателя и стали слушать внимательно. Когда прозвучал «Костёр», одновременно посмотрели друг на друга.

      – У тебя тоже «мурашки» бегут? – Надя даже побледнела лицом.

      – Хуже – дрожь бьёт. Блин…

      Всё слушали-слушали, будто заворожённые арфой Эола, ставили в начало, но на «Костре» опять вязли, словно в паутине…

      – Хватит! – вдруг рявкнула Надя. – К чёрту её… Дьявольщина какая-то…

      Резко выбросила руку к проигрывателю, но Марина перехватила, отвела, покачала головой.

      – Остынешь, жалеть будешь. Просто выключи и убери в карман пластинку. И не вздумай её сломать или поцарапать! Буду приходить и слушать… – прибавила угрожающе.

      Надя опешила, икнула, ошарашено огляделась, словно проснувшись, потрясла головой.

      – Прости, Мариш… Как одурь нашла…

      – Расскажи, что ты увидела. Только честно. Что всплыло перед глазами, когда её слушала. Я пойму правильно, не переживай. И сама часто такое чувствую, будто фильм вижу: то ли своё будущее, то ли чужое…

      – Как справляешься?.. – прошелестела едва слышно.

      – Принимаю за сон. Буквально приказываю себе: это сон. Точка. Работает.

      – Тогда, и я видела сон… Прости, не расскажу…

      Марина и не надеялась почему-то. То, что в жизни Нади уже полно трагедии и ужаса, понимала и без подсказок. Не зря же вся семья помалкивала: откуда, кто и почему; не рассказывали ничего и никому. Даже в сельсовете озвучили явно кем-то придуманную «легенду» – погорельцы, приехали в поисках лучшей жизни.

      Мари уже давно догадалась, что Надя подверглась насилию либо от отца, либо от сожителя матери, а старший брат отомстил. Потому мужчин, кроме младшего брата, не наблюдалось. А старший лишь ожидался, «…если не останется там». «На поселении? Не решится портить семье жизнь на новом месте? Вероятно», – вздыхала с жалостью Маринка, неуловимо косясь на притихшую Надю.

      «Имя какое-то несчастливое. Всегда с ними случаются мерзкие вещи… Уже столько примеров! То пьяницами становятся, то гулящими, то тюремщицами… Что не так с именем-то?..» – опять вздохнула, едва покачав головой.

      – Мне пора, подруга, – очнулась, встала. – Проводишь немного?


      Возле сельсовета буквально столкнулись с разъярённой Валентиной – вылетела пробкой из ограды, негодующе толкая перед собой коляску.

      – Ты чего? – обалдела Надежда.

      – Не поверите! Выплаты так и не прибавили! Пять рублей за одного ребёнка одиночки, и два пятьдесят – за второго! Полребёнка по два пятьдесят! А первый о-го-го – пять рублей целых!

      – С нас какой спрос? – на ступенях сельсовета показалась Пронина. – Пиши Брежневу! В Москву! Может, дойдёт! Кто знает, чем чёрт шутит…

      – Спасибо за пособие! Не сдохнуть бы!.. – выпалила Валя и, скрывая слёзы бессилия, потолкала коляску прочь.

      – Проводи её. Пока!

      Марина подтолкнула Надежду в спину, отослала жестом «вали», сама повернулась к председателю, подняв вопросительно брови и поставив руки в бока.

      – Мариш, вот только не начинай, – взмолилась женщина. – Нервы и так на пределе. Я в этом вопросе бессильна. Может, ты протолкнёшь?..

      – С каких это пор милиция или комсомол вопросами одиночек и их обеспечения занимается? Если только шефство организовать. Сама не сунусь – разнесу и Райком, и Райсовет!

      – Разноси! Разрешаю! – расхохоталась Зоя Ивановна. – Про Райсобес не забудь! Давно пора! Благословляю!

      Отсмеявшись, поклонились друг другу шутливо и разошлись.


      Вечером решилась поговорить с матерью – лишь отмахнулась, как от назойливой мухи! Матюгнувшись под нос, задумалась и пошла к отцу.

      – Даже не пытайся. Мы на карандаше. За вас, детей, переживаю. Довольно революций и баррикад. Тебе скоро вылетать из гнезда. Подумай о себе.

      Не ответив мудрому папке, вылетела из дома, пошла к соседке Катерине (коммунист, профсоюз) – результат тот же.

      – Тебя и так в школе Леопардовна жрёт поедом, мало кажется? Хочешь комитеты на хвост посадить?

      Катерина сунула тощей девочке кулачище под нос, сказав этим всё, что думает и… сделает.


      Ночью Маринке не спалось. Извертелась, надоела всем скрипом своей кровати, утихла лишь после окрика папы. Дождавшись, пока домашние уснут, притенила настольную лампу, села за письменный стол и раскрыла чистую тетрадь в клеточку. Подумав-поразмышляв, недрогнувшей рукой вывела: «Дорогой Леонид Ильич! Вы – моя последняя инстанция в поисках правды…»

      Письмо вышло большим – четыре листа! Проверив, сложила несколько раз, покусала сгибы для жёсткости, вложила письмо в большой праздничный конверт, торжественно вывела буквы: «г. Москва, Кутузовский Проспект, 26, Брежневу Л. И. (лично в руки)». Обратный адрес точный, до буковки – знала, анонимки не читают вовсе. Откуда знала адрес? Сестра. Она уже была в Москве, проболталась как-то ненароком в шутке-анекдоте, а памятливая Марина и запомнила.

      Закончив, спрятала пухлый конверт в столе, помассировала шею и… принялась за второе послание. И не абы кому, а Борису Полевому в «Юность». А в письме вкладыш-письмо – передать Фазилю Искандеру.

      Сама «Юность» потребовалась для дела: был там юмористический раздел, который назывался «Зелёный портфель», а в разделе том имелась рубрика «Каков вопрос – таков ответ». Вот в ту рубрику и накатала Маринка таакой фельетон, что мало никому не покажется, если дойдёт этот пасквиль до адресата.

      А главреду Полевому написала трогательное письмо с благодарностью, что опубликовали однажды её стихотворение к Девятому мая, и  скромно попросила содействия по одному щекотливому вопросу (изложила ситуацию Валентины), приложила коротенький рассказ о Родине и её красотах. Хе!

      А Фазилю Искандеру отправила новеллу о войне и блокаде Ленинграда – по рассказам мамы.

      Послание вместилось только в самый большой конверт, что пойдёт в столицу заказной бандеролью.

      Пока работала, ночь и закончилась. Смотрела на дело рук своих и только молилась, чтобы не навлечь на семью опалы – достаточно и бед отца.


      Послания отсылала с районного почтамта – воспользовалась поездкой к казахской «молочной» сестре Розе. Понимая, что адреса уж больно «говорящие», одна не пришла, прихватила с собой брата Розы, военного офицера, что служил теперь в военкомате. Он понял отчаянную русскую «сестру» и пришёл в полном офицерском облачении. Казашка-оператор таращила на красавца-военного подведённые раскосые глаза, автоматически отправляя письмо за письмом, штампуя пухлые конверты, ставя сургучные печати на них и… на бандероль в целлофановом мешке. Гы-гы…


      – Ну, Мыринка, рассказывай, что сотворила и куда нам бежать… – хохотала казахская семья, когда Арман описал события на почтамте. – Опять Райком поджечь хочешь? Или уже до Парткома добралась?.. – просто держались за животы, втайне гордясь такой «занозой» в семье. – Может, Алика с семьёй и кланом натравим? Они уж точно справятся… И так быстро…

      В ответ лишь криво ухмылялась, и сама забавляясь ситуацией. Лучше уж смех, чем страх.


      Ответа не дождалась – события в личной жизни внесли жёсткие коррективы. Едва отучившись в девятом, вынуждена была уехать из села в столицу. Время стремительно менялось, уходили в тень влиятельные друзья, и сами попав в опалу, умирали на посту и по личным побуждениям; складывалось ощущение, что судьба выбивает из-под Марины те опоры, что держали столько лет! Лишь стойкость, упорство и творчество держало на плаву: продолжала рассылать по журналам и альманахам стихи, прозу, фельетоны, училась, влюблялась, вышла замуж, родила дочь… Жизненная спираль раскручивалась, раскрывая и новые пути.


      Вспоминая свой «письменный» бунт, лишь улыбалась. После её писулек ли, нет, или просто пришло время для перемен, но одиночкам стали платить по десятке на каждого ребёнка, поголовно! А вот получила ли Валентина повышенные выплаты – не узнала. Семья Нади Ромашиной вскоре снялась с места и уехала, растворилась, будто их и не было в селе. Продали дом и… фьють!

      Мари догадалась, что тогда была права в своих подозрениях – преступник их нашёл. Спасали Надежду?.. Но если так, преступников было несколько, ведь брат за что-то сел в тюрьму.

      Вздыхала, вспоминая бедолагу: «Что же ты тогда увидела в видении, а, Надюшка? Песня эта… Ничего особенного, кажется». Задумалась, припоминая слова из песни Кикабидзе: «Просто встретились два одиночества, Развели у дороги костёр, А костру разгораться не хочется – Вот и весь разговор».

      – Не понятно… На предательство не похоже… – бормотала под нос озадачено. – Что там ещё?.. В начале, кажется: «Нас людская молва повенчала…», а потом… эээ… «пусть людская молва нас осудит, Не согреть нам сердца, не согреть…» Опять не то… Ммм… «Мы обиду в сердцах не… уносим или выносим…» Нет, мне не понять! Почему песня про костёр и разлуку тебя так тогда торкнула? Или не в песне дело? Внешность певца? В молодости он был настоящим красавцем… Вот оно что – парень Нади был нацменом, а отец её… наказал так?.. Боже…

      Порычала от ужаса и бессилия, посжимала кулачки, да что толку – судьба молодых разрушена, едва начавшись: парень не простит позора и унижения, будет мстить, а Надя сломана изнутри и обречена.

      – Какой уж тут костёр, Господи… Ей и головешка чадящая не светит… Только страх за жизнь, тень позора и обида на судьбу… Ни один костёр тут не разгорится… Это приговор на вечное одиночество… Как гадко и жалко-то…


      Сведений о семье Надежды не имела, сестра Валентина уехала с ними, нити оборваны окончательно. Знакомство с этой семьёй было таким же непрочным и зыбким, как вся их разнесчастная жизнь…

                Февраль, 2026 г.

                Фото из Интернета.

                http://proza.ru/2019/09/15/1810