Ответственный квартиросъёмщик

     - Ты меня не слушаешь.
     Я отвернулся от окна и посмотрел на соседку.
     - Лидия Семёновна, я весь во внимании. Вы говорили, что нельзя так убиваться. Что я молодой. Что нужно быть с людьми.
     Старушка насупилась. Удивительно, как на пухлом личике могут полностью отсутствовать губы: тонкая серая прорезь на белой барабанной, но плохо натянутой коже.
     Разве могут быть губы серыми?
     - Лидия Семёновна, давайте кофейку?..
     - А сколько времени?
     - Полвторого.
     - Ещё можно. Но мне некрепко.
     Я ткнул в кофе-машину. Она запикала, зашуршала, зажурчала, вздрогнула и замерла. Я подставил чашку и ещё раз ткнул. Машина с жёстким шумом начала перемалывать зёрна.
     - А раньше вручную нужно было. Самим. А теперь и стиралки, и жужжалки, и варки, а счастья всё нету.
     Я кивнул. Счастья нет.
     - А у меня мама тоже же неожиданно умерла. Даже не думали ведь. Положили в больницу полечиться, а тут выписали и... Конечно, мы ничего не успели, она на четвёртый день умерла после больницы. А в чём хоронить? Да что ты?! Я тебе разговором не мешаю?
     - Нет, Лидия Семёновна.
     - Это сейчас можно купить и платье, и всё что угодно. Прямо за пять минут тебе всё сделают. Вон Галю, соседку с третьего подъезда, как сын легко похоронил. Мы маму положили в платье, которое ей пошила, чтобы в Одессу поехать, к сестре моей, к дочке её. Горчичный цвет такой. Но оно с коротким рукавом. Лето же.
     - А когда у вас мама умерла?
     - В семьдесят пятом. Но какая-то бабка, я уже и не помню какая, много народу было, приходили и соседи, и со старого дома, и с работы, и с райисполкома. И вот она говорит, откинула саван, убрала его посмотреть в чём положили...
     Лидия Семеновна рассказывала давнишнюю историю ровно и спокойно. Без всхлипов и вздрагиваний. Ровным телеграфным голосом. Но в глубине спокойствия дрожал нерв, который жил в старой, не зажившей, и не пережитой ране.
     - Ну, вот, Господи, какие любопытные бывают же люди! Я сколько раз видела у деревенских, открывают и смотрят. Да, такой народ. Есть такие, куда денешься? Ну, вот она и говорит: «Ой, доченька...» Я как раз рядом стояла. «Ой, доченька, а чего уж вы: с коротким рукавом? Она ведь это, мёрзнуть будет. Что-то нужно тёплое». Я говорю: «Ладно, хорошо».
     Соседка отхлебнула остывающий кофе.
     - «Ладно, что-нибудь тёплое положим». Я и сестре своей это сказала. Не Инессе, что в Одессе, а Людмиле, она тоже тут жила. Она говорит: «Ладно, хорошо. Надо найти». А так и не поднялись в квартиру, закрутились, завертелись. Ну, и всё! И забылось. А когда привезли на кладбище, нам опять говорит соседка: «Так и с коротким рукавом? Тёплое не положили?» Мы только тогда и вспомнили! И я, и Люся. Ага! «Положили». Нет, конечно! Представляешь?
     Я представил хлопоты на похоронах и кивнул.
     - Ещё и девяти дней не было и мне и Людмиле снится сон, что маме холодно! Мама нам говорит: «Мне холодно». А телефонов то не было, она мне на работу звонит: «Лидка, ты знаешь, мне мама сегодня приснилась». Я говорю: «И мне тоже».
     Лидия Семёновна сложила руки на груди.
     - Вот я не могу, прямо вся в этих мурашках.
     Соседка глубоко вздохнула.
     - Мне, говорит, приснилось, что ей холодно. «Ой, и мне тоже самое!» Она говорит: «Что будем делать?» Я не знаю, надо у кого-нибудь поспрашивать. А тогда же не было знакомых батюшек. И вот мы соседку с первого этажа, как её зовут, не помнишь? Набожная очень была, богомолка.
     Я помотал головой.
     - В семьдесят пятом мне было три года.
     - Ой, это же соседка из маминого дома. Вот она часто ходила тогда в церковь. Секретно. Мы её послали с вопросом, сказали: «Сходи, пожалуйста, спроси: как нам отправить маме теплую вещь?» И батюшка сказал: «Если сможете договориться, вот кто умрёт, кто его хоронить будет, объяснить почему вы это делаете. И положить в гроб вещь». И нашли мы такого! Люся нашла. И отправили кофту мамину, только-только она её купила недавно, выходная кофта должна была быть. Свернули, в пакет положили. У Люси там рабочих много было, она на ДСК председателем месткома была. И вот к ней пришли за материальной помощью на похороны, она и попросила. Вот как Людмиле Семёновне откажешь?! И вот она отправила. И представляешь: больше она не снилась с таким вопросом!
     Лидия Семёновна допила кофе.
     - И вот как?! Почему и Люсе и мне в один день приснилась? Она не ругалась, она ничего. Просто я сейчас дословно не помню, но только: «Холодно мне». Вот почему-то холодно. А ведь лето было. Или я с ней разговаривала, спрашивала её во сне. А где мы были? Этого я уже конечно не помню. Но вот так было: отправляли кофту мамину.
     Лилия Семёновна закрыла глаза.
     - Даже кофту эту помню: бежевая. Впереди так белым, какие-то полоски были, отделка такая.
     Старушка открыла глаза и посмотрела на меня. На её щеках появился румянец.
     - В принципе, мы её как в Одессу одели, и кофту она эту с собой брала.
     За окном громко заурчала машина. Лидия Семёновна вздрогнула.
     - Ну, как она рада была! Море увидела, купалась! О-ой! Такая счастливая была. Ну, и слава Богу! Счастливая и умерла. И не поняла, что умирает. Жить очень хотела. Вот такие дела.
     Рык машины прекратился и стало тихо.
     - А чего я такое вспомнила? С чего это у нас началось?
     - Вы сказали, что я должен быть с людьми.
     - Да. Ты спрашивай, не стесняйся, а то забывать начинаешь. А ты еще перевозчиком работаешь?
     - Да.
     - Всё богатства доставляешь?
     - Да, я всё ещё перевожу антиквариат.
     Лидия Семёновна приложила руку к виску.
     - Чего-то голова у меня в висок ударила. Пойду я, давление померю. А ты аккуратнее, пожалуйста, ты теперь ответственный квартиросъёмщик.
     Соседка оперлась руками на колени и медленно встала. В прихожей она повернулась.
     - А помнишь, как Вениамина хоронили? Веню с седьмого этажа? Или ты в армии служил? Это в девяносто третьем было.
     - Я в армии не служил.
     - Кааак?! А откуда у тебя шрамы?
     Я выдохнул:
     - Пффф. Всякое. Но похороны Вени не помню.
     - А ты разве за дочкой его, за Аней, не ухлёстывал?
     - За Аней ухлёстывал, но похороны её отца не помню.
     Лидия Семёновна прислонилась к стене.
     - Тяжко было в девяносто третьем. Да и потом, в девяносто четвёртом и пятом горше было. И поехала Лена, жена Вениамина, в Грецию.
     Я радостно вспомнил Анькину маму и бесцеремонно перебил соседку.
     - О, а тётю Лену хорошо помню! Такая весёлая и хозяйственная.
     - Она! И ведь инженером была, а кормить детей – чем? А Веня тогда загрустил: работы нет, он дома лежал. А ей подружка с завода: поедем, поедем! Виноград собирать или яблоки. Или груши, чего у них на юге растёт. «А обратно шубы привезём».
     И снова телеграфно ровный голос. И снова внутри этого спокойствия – нерв.
     - Уехала. А Веня здесь. Анька школьница, Лёшка школьник.
     - Лёшка точно школьником был, а Аня должна была в педтехникуме учиться.
     - Тебе лучше помнить за Аню. Вот и умер Веня в сентябре. Мы всем домом сподобилсь, помогали чем могли. А как без жены хоронить? А как найти? Где она там в Греции? Телефонов не было, только домашние. Вот и вынос уже, и вдруг звонок: Лена сама позвонила! Поднесли мы трубку к Вене мёртвому, и Лена ему всё сказала. И провод от трубки пружинкой такой растянутой. Как она убивалась. Мы все плакали, обливались. Ага. А всё легче всем: попрощалась. Навзрыд.
     Лидия Семёновна откинулась и подошла к двери.
     - Не замыкайся. С людьми сподручнее.
     - Хорошо, Лидия Семёновна. Спасибо, что зашли.
     Я закрыл дверь и вздохнул. Как же она меня с Петром перепутала? У него ведь она вчера на поминках была. Девять дней её лучшей подружки. А моя мама, слава Богу, жива, и она это знает: к ней в деревню навещать ездила, всего пару недель назад.
     Я взял бутылку и спустился к Пете на третий. Он теперь сирота и единственный квартиросъёмщик.