Три дня в Париже. Студентка Алексеева

Первое марта… Еще вчера солнце вовсю улыбалось прохожим, золотило голые ветви деревьев, радуя их весенним теплом, приветливо подмигивало желтогрудым синичкам, которые  поглядывали на проходящих мимо жителей дома и звонко выкрикивали свое «Зинь-зинь-хо!» А, может быть, они звали своих приятелей, воробьев? Но тех что-то давно не было видно. Наверное, нынешняя зима, необычно крутая для этих мест, разогнала их неизвестно куда, или – что еще хуже – заморозила насмерть. Бездомные коты грелись на солнышке, подставляя ему то один, то другой ободранный бок. Все радовалось теплу.

Вера Алексеевна встала сегодня, как обычно. Дочери не было (она поехала вчера на базу отдыха вместе со своей группой) и надо было гулять с собакой. Босс, трехлетний метис, уже стоял в прихожей с поводком в зубах.
- Ну, что, дружок, и в субботу не даешь хозяйке расслабиться? – она погладила собаку по голове. – Подожди, я только оденусь…

Босс положил поводок у ног и стал терпеливо ждать. Когда они вышли из подъезда, хозяйка покачала головой.

-  Что-то темновато сегодня, а, Босс? Вчера в это время было уже светло. Да и небо неприветливое. Тебе так не кажется? – она отстегнула поводок, и собака помчалась к посадке.
 
Вера Алексеевна привыкла выводить своего питомца очень рано: хотелось, чтобы Босс побегал, порезвился, пока народ не проснулся. Ее собаку боялись, не любили, хоть ни разу за свою трехлетнюю жизнь Босс не обидел никого. Часто дочь говорила:

-  Это от того, мама, что в нашей семье нет мужчины. Попробовали бы они что-то сказать мне или тебе, если б в доме был мужик…

Наверное, Вероника-Николь была права. Соседей раздражала их маленькая семья. Все у них было не так: приехали невесть откуда, квартиру эту купили, дочка вон имя какое-то заграничное носит да еще и учится в университете, сама хозяйка работает в лицее и мало, с кем общается… Часто соседки, днями сидевшие на скамейке у дома, судачили на их счет.

 Но ни Вера Алексеевна, ни тем более ее дочь на эти разговоры не реагировали никак. А потом еще появилась собака.

Как-то поздней осенью, когда уже были первые заморозки, Вероника пришла с маленьким щенком.

-  Ты посмотри, мама, какой хорошенький. Давай его приютим, а?
-  Ты где его взяла? – забирая щенка у дочери, спросила мать. – Да знаешь ли ты, сколько с ним хлопот?

А сама прижимала к себе дрожащее худенькое существо с полными слез глазами. Видно было, как настрадался бедняжка, наголодался и сильно замерз.

-  Мам, ну, ладно? Ты не думай, я сама буду с ним гулять, честное слово! Кто-то уже выкинул его один раз… Вот уроды! Зачем заводить собаку, если …
-  Хорошо, хорошо! Прекрати ругаться, тем более, что ты ничего не знаешь о тех, с кем жил этот щенок. Как он, кстати, оказался у тебя?
-  Да я подобрала его на остановке. Он сидел и дрожал около колонны. Даже от людей шарахался. Видно, досталось ему от них… Иди ко мне, маленький! Сейчас мы тебя выкупаем, обработаем, и ты забудешь о своих страданиях…

Босс оказался очень смышленым. Все схватывал налету. Своих хозяек он любил без памяти, а вот к чужим людям относился настороженно и недоверчиво. Особенно не любил двух соседок.

 Одна жила на втором этаже. Пенсионерка носила фамилию Хрюшко, и сама вполне соответствовала этой фамилии. В подъезде ее так и называли «пенсионерка Хрюшка», и только Вероника-Николь звала ее «Свиньища».

-  Ника, - часто останавливала дочь Вера Алексеевна, когда та ссорилась с этой соседкой. – Оставь ты ее в покое.
-  Ага, прямо сейчас и оставлю! Ей, видишь ли, не нравится, что я гуляю с Боссом в то время, когда она выходит посидеть на скамейке. А, учитывая то, что сидит она там  целый день, я должна  по воздуху летать!

Собака при виде пенсионерки Хрюшко начинала нервничать и, хоть по виду спокойно проходила мимо, все равно загривок ее темнел, и чувствовалось сильное напряжение.
 
-  Подожди, гадина, - говорила про себя Ника, поглаживая собаку, когда они были уже около посадки, - подожди! Когда-то ты допросишься! Не нервничай, Боссик, плюнь на нее! Что с дураков возьмешь? Иди, гуляй!

Постоянные придирки пенсионерки Хрюшко поддерживала «рыбница», так с легкой руки Вероники-Николь  весь дом стал звать продавщицу рыбы из соседнего магазина. От нее постоянно пахло селедкой, на запах которой собирались к подъезду все коты и кошки, что особенно раздражало «рыбницу», а сорваться она могла только на молодую хозяйку Босса, которая словно припечатала ей эту кличку. Вот они и стали дружить с пенсионеркой Хрюшко против семьи Ходоревых.

… Вымыв собаке лапы, Вера Алексеевна прошла в свою комнату. Стало как-то сразу темно, как вечером. Женщина подошла к окну и раздвинула шторы. На улице валил снег. Она прижалась лбом к стеклу и стала смотреть на улицу. Все окна в доме напротив были еще темными. Вон только на пятом этаже вспыхнул свет, но через несколько секунд погас опять. Видно, люди, живущие за засветившимся окном, просто хотели посмотреть время…

Тополя,  посаженные вдоль тротуара, четко выделялись на фоне потемневшего неба. Они были много выше домов и громоздившихся на крыше антенн. Редкие прохожие, спрятавшись под зонтами, торопливо бежали по улице Вокзальной вдоль дома Веры Алексеевны. Люди спешили на первую электричку, отходившую в шесть – сорок.
Такую погоду хозяйка Босса очень любила. Пропало желание лечь в кровать и понежиться: выходной. Она надела теплый  махровый халат, купленный у «Радовой и  К*»,   раздвинула шторы, повернула кресло к окну и уселась в него с ногами.

Снег, не переставая, сыпал и сыпал, застилая все вокруг белым густым покрывалом.  Вскоре и соседнего дома не стало видно: одна сплошная снежная пелена…
Словно застыв в кресле, Вера Алексеевна не сводила глаз с окна. Со стороны казалось, что женщина пристально что-то разглядывает там, в снежном мареве, закрывшем, казалось, весь свет, что-то ускользающее, теряющееся то ли в ее памяти, то ли от пристального взора ее…

Сердце стало биться сильнее, и вскоре она уже слышала только его громкий, отчетливый стук. Все тело наполнилось непонятной нежной ленью, если можно так выразить состояние сидящей у окна женщины. Подошла кошка, потерлась о колени Веры Алексеевны, попросилась на руки, но хозяйка даже не шевельнулась в кресле. Все ее существо словно закружила метель за окном, закружила и унесла в очень далекое прошлое, которое столько лет мать Вероники-Николь старалась забыть, не давая памяти возможности напоминать о том сладко-горьком прошлом, которое по-прежнему жило в ее сердце, жило вопреки ее воле.

Сегодняшний день был таким точно, как тот, почти забытый день в Париже, когда вот так же внезапно, вдруг, стал падать снег, застилая все вокруг…

                *   *   *
 - Настоящий диплом  с присвоенной квалификацией «Учитель русского языка и литературы» вручается Алексеевой Вере Алексеевне! – голос декана, Бориса Николаевича Баланенко, прозвучал как-то уж очень торжественно.

Верочка, пунцовая от смущения, радости, счастья выбежала на сцену. Тоненькая, в белой кофточке, обтягивающей высокую грудь, она была необыкновенно хороша. Ее смущение делало ее еще привлекательнее.

-   Что же, Вера Алексеевна, - пожимая девушке руку,  продолжал декан, - вот и закончились ваши студенческие мучения… Поздравляю вас! Вы достойно закончили наш институт. Теперь будем ждать ваших деток. Надеюсь, они пойдут по вашим стопам? – и улыбнулся лукаво.
-   Каких деток? Учеников?
-   Да нет уж, голубушка! Своих, родных, - и засмеялся раскатисто, громко.

Его смех поддержал весь зал, и возвращалась Верочка на свое место еще более смущенная, чем когда шла за дипломом. Ребята и девушки поворачивались в сторону  Алексеевой с добрыми искренними улыбками. Каждый из них помнил, как внезапно девушка потеряла родителей, будучи на третьем курсе, и осталась совершенно одна в пустой квартире, одна во всем мире.

После похорон самых дорогих людей, погибших в авиакатастрофе, Вера Алексеева пришла в институт. Девчата с курса окружили ее, стали о чем-то рассказывать, совали в руки собранные деньги, но девушка никак не реагировала на участие подруг. Она все слышала, видела, но ей казалось, что все случившееся происходит не с ней, и что все это уже когда-то было или что-то похожее она видела в кино.
 
-  Алексеева, - залетела в аудиторию Вика Соловьева. – Тебя в деканат вызывают! Иди, Баланенко сказал: «Срочно!»

Вера вышла, даже не поинтересовавшись: зачем?

- Девчонки! – встала Валентина Миненкова, высокая, очень серьезная староста. – Что это им понадобилось от Алексеевой? Человек потерял обоих родителей, а они «срочно!» - передразнила она Вику, резко повернувшись к ней. – Колись, где декана видела? Опять в деканате «отираешься»?
 -  Да я-то тут причем? Меня попросили сказать, я и сказала. А ты бы отказалась? И потом, может, ей помощь какую окажут…
-  Может быть, может быть…- Валентина широкими шагами вышла из аудитории и почти побежала к деканату. Очень хотела староста защитить подругу, боялась, что «преподы» неосторожным словом, как-нибудь невзначай обидят Верочку.

Постучавшись, Вера вошла в деканат. В кабинете был только Борис Николаевич. Он сидел за столом с большой «ромашковой» чашкой в руке. Пил чай. Чашку, из которой пил сейчас декан, подарили ему первокурсницы из Верочкиной группы. Чашка ему очень понравилась, поэтому он с ней почти не расставался. Даже выезжая на природу, заматывал полотенцем и осторожно укладывал в рюкзак.

-  А-а, Вера Алексеева, - улыбнулся девушке, бережно ставя чашку на стол. – Проходите, чаем вас сейчас поить буду, – а сам уже доставал из шкафа черную чашку с английскими буквами. – Подарок Джеймса... Помните, в прошлом году на стажировку к нам приезжал? Составите мне компанию, - налил в чашку горячей пахучий напиток, - а то одному как-то… невкусно. Проходите, садитесь вот сюда, угощайтесь. Вот печенье, конфеты. Берите, берите! Вам сколько ложек сахара?

Вера, не ожидавшая подобной церемонии, растерянно посмотрела на своего декана. Она о чем-то хотела спросить Бориса Николаевича, потом передумала, молча взяла  из его рук чашку и стала пить горячий, дымящийся чай, практически не ощущая, на сколько он горяч.

-  Я хочу поговорить с вами, Верочка! Так, кажется, подруги вас называют? Мы все в курсе того горя, которое постигло вас, - он смущенно остановился, подбирая нужные слова и боясь еще больше расстроить осиротевшую девушку.

Во время вынужденной паузы дверь деканата распахнулась и вошла Инна Борисовна Драчева, преподаватель зарубежной литературы. Она была в сером, в полоску, костюме и ярко-красной блузке. На голове, как говорили в народе, «только корова не валялась». Ну, не дал Бог женщине красивых волос, а те, которые Инна Борисовна имела, были чем угодно, только волосами их назвать было трудно.

-  Есть еще чай? Я бы тоже хлебнула горяченького. Благо, до лекции полчаса. Налейте, голубчик, Борис Николаевич, это у вас лучше получается. А я пока с девушкой потолкую, - и повернулась к молча сидевшей Верочке. – Во-первых, дорогая, - отомри! Знаешь такую игру? И запомни: ты - не одна. Вон у деканата все девчонки твои стоят, боятся, что мы тут тебя обидеть можем…  Да, горе! Да, теперь нет у тебя родителей. И все мы понимаем, как это тяжело. Об этом лучше не говорить, потому что никто родителей не вернет, но об этом и надо говорить, говорить, а не молчать! Расскажи о маме: какая она у тебя была? Тоненькая, как ты, или такая толстуха, как я? Какие духи любила? Какие цветы ей приносил по праздникам отец? Расскажи, девочка, - как-то очень тихо попросила Инна Борисовна, садясь перед Верочкой с чашкой чая, а сама левой рукой уже обнимала свою любимую студентку.

Она запомнила эту девушку еще с вступительных экзаменов. Речь ее, литературно правильная, свободная, уверенно лилась, переплетаясь с удивленным взглядом экзаменатора и притихших за столами абитуриентов.

-  Как вы красиво говорите! – сказала тогда Вере Алексеевой Драчева. – Вы в будущем книги писать будете, это я вам говорю!

Инна Борисовна поставила на вступительном экзамене по литературе абитуриентке Алексеевой «пятерку» и ни разу еще не пожалела об этом. А сейчас перед ней сидела не озорная девчонка-заводила, которая всегда «держала хвост пистолетом» и острого язычка которой боялись самые крутые парни с физмата и факультета иностранного языка, перед ней сидела «мокрая курица», безразличная ко всему и ко всем, потому что никому она больше не была нужна. Одна, совсем одна. И надо было во что бы то ни стало вернуть девочке уверенность в себе,  веру в людей и в то, что все у нее получится!

-  А теперь послушай, дорогая, мы тут придумали, что сделать, чтобы ты спокойно закончила институт. Ведь я так понимаю, что большими средствами твои родители не располагали?

Верочка кивнула.

-  Почти все деньги ушли на похороны, поминки… Так, осталось немного, но я все в сберкассу отнесла, чтоб за квартиру из них удерживали. Да их надолго и не хватит, - произнесла девушка, а в глазах защипало так, что удержаться не было сил.
-  Вот-вот! Поэтому мы предлагаем тебе работу лаборанта тут, при институте, - продолжала Инна Борисовна. - Деньги, конечно, небольшие, но прибавка к стипендии все-таки… Борис Николаевич уже и к ректору ходил и все уладил (Гвоздев неплохой мужик и все понимает). А еще от нашего профкома тебе помощь выписали. И мы тут немножко собрали с нашей кафедры...  Борис Николаевич? – повернулась она к своему начальнику.

-  Да, Вера, вот возьмите. Это от чистого сердца. И не отчаивайтесь! Не стоит огорчать родителей... - он смущенно кашлянул. - Они теперь там, - декан показал пальцем вверх, - и им оттуда все видно. Я не думаю, что отец с мамой будут рады, если вы все время будете плакать. Теперь вы должны жить не только за себя, а еще и за них. А забыть… нет, девочка, забыть вы их не сможете никогда. Они всегда будут жить у вас вот тут, - Борис Николаевич коснулся двумя пальцами того места, где отчаянно и обреченно билось сердце Верочки. – Ведь наши близкие, ушедшие от нас, живы, пока мы о них помним, правда? Да и друзья будут всегда с вами…  А друзей у вас немало.

И замолчал, напуганный громким рыданием Веры Алексеевой. Посмотрел на Драчеву, но та спокойно улыбнулась ему: все в порядке, а сама продолжала гладить покрытую черным шарфом голову девушки.

-  Что это вы тут собрались? – раздался за дверью голос заместителя декана кафедры психологии и педагогики, Лифимцевой. – Ну-ка быстро в свою аудиторию! Что еще за митинг? Вы что, не слышите?! Совсем обнаглела эта третья группа, - захлопнув за собой дверь  деканата, резко произнесла невысокая стройная женщина с густыми, черными волосами, аккуратно и красиво причесанными. – Устроили базар прямо у дверей! – объяснила она присутствующим и прошла к своему столу, бросив удивленный взгляд на Верочку.

-  Спасибо вам, - поднялась девушка. – Я пойду, а то девочки волнуются.
-  Вы все поняли, Вера? Завтра можете уже приступать к своим обязанностям, - улыбнулся декан.
-  Да, спасибо, я все поняла.

Увидев Веру, одногруппники оторвались от окна, куда их «переместила» Лифимцева, и бросились к ней.

-  Ну? Зачем вызывали? – Тонечка Корчкова, маленькая, пышногрудая брюнетка, протаранила всех своим бюстом и оказалась рядом с Алексеевой. – Что-то обидное сказали?
-  Нет, девочки, - впервые - как-то даже виновато - улыбнулась Вера, - они мне работу нашли, тут, в институте, работу лаборанта…
-  А лекции как же? – удивилась староста.
-  По вечерам работать буду, после лекций. И в выходные… Когда понадоблюсь.
-  Подумаешь, лекции! – усмехнулась Галка Седова. – Кому они нужны? Не боись, Верунчик, все будет путем!
- Конечно! – подошел Лешка Поздняков, давний воздыхатель Верочки. – Не отчаивайся, все будет хорошо!
-  А мы на что? Не дрейфь, Вера, прорвемся! Мы ведь почти все деревенские. Кто картошки, кто молока, сала привезет – и жизнь не покажется такой страшной! – протараторила Тонечка и посмотрела на часы. – Ой, девки, пошли скорее, через пять минут звонок! – и первой помчалась к лестнице, смешно поводя бедрами.

После ухода Веры Алексеевой  в деканате повисла тишина, которую разорвал пронзительно звонкий голос Лифимцевой.

-  Что эта девица тут делала? И вырядилась, как монашка. Новая мода, что ли пошла? Только вчера видела ее в юбке, чуть прикрывающей известное место, а сегодня вся в черном, платье ниже колен… Чудасия!
-  Ну, предположим, что вчера вы ее видеть не могли, - Борис Николаевич гремел чашками. – Ее неделю не было в институте…
-  Да-да-да, точно! Ее не было на моих лекциях… мм-м… в среду, - прикуривая сигарету, подняла голову Лифимцева. – Так вы ее по поводу пропусков вызывали? Вот вам ваша любимица! – повернулась к Драчевой.

Та, сняв очки, спокойно, внимательно смотрела на коллегу.

-  Не была на ваших лекциях? – усмехнулась Инна Борисовна. – Ну, думаю, она немного потеряла… У девочки погибли родители, об этом весь институт знает, а вы… И где вас только собирали, на каком «нерентабельном предприятии»? – тяжело поднявшись, профессор Драчева пошла к двери. Уже взявшись за ручку, повернулась к декану. – Спасибо вам, голубчик, Борис Николаевич, за чай. Душу отогрели.

Когда за Драчовой закрылась дверь, Борис Николаевич стал убирать в шкаф конфеты, печенье, поставил банку  чая с бергамотом. Лифимцева курила у окна. Она прекрасно понимала, что сморозила что-то не то, и лихорадочно искала повод, чтобы как-то реабилитировать себя.

-  Эх, Нина Петровна, - не выдержал декан. – Как же вы живете? Вы же женщина, а женщина – тонкое, мягкое создание…
-  Это вы о ком? – как из-под земли вырос «классик» (так студенты прозвали преподавателя классической литературы), Тихомиров.
-  И вам тоже доброе утро! – кокетливо улыбнулась Нина Петровна. Она проявляла явную симпатию к Тихомирову и не скрывала этого. Бросив просительный взгляд на декана, погасила сигарету о край красивой бронзовой пепельницы и зашуршала шелком широкого голубого шарфа, направляясь к «классику».
-  Да вот, о Вере Алексеевой речь ведем, - не приняв просьбы Лифимцевой, ответил Борис Николаевич, как-то уж чересчур громко усаживаясь за свой стол.
-  А-а, это студентка, у которой родители погибли в той катастрофе? – Тихомиров провел руками по темным, почти черным волосам.
-  Именно о ней, - тихим, мурлыкающим голосом подтвердила «психологиня». – Мы же ей еще деньги собирали, на материальную помощь…
-  Как? И вы тоже участвовали в этой акции? – удивился Тихомиров. – Она же безвозмездная… Или вы об этом не знали? – Тихомиров хорошо помнил, как Алла Ильинична, профессор с кафедры психологии, возмущалась отказом Лифимцевой.
-  Вы только подумайте! – стучала тогда по столу указательным пальцем с длинным ярко-красным ногтем профессор психологии, которую с легкой руки той же Верочки Алексеевой весь факультет называл «совершенно безумной женщиной». – Только подумайте: Лифимцева заявила, что ей никто в жизни не помогал, что она сама себе путь прокладывала, и никто никогда копейки не дал! «Так почему я должна давать свои деньги какой-то девчонке? Студентов, вон, полный институт, а я что, каждому помогать должна? Ничего, не бывает худа без добра! Трудности закаляют!» - Это она мне выдала! - тряхнув гривой рыжих, не по возрасту густых волос, «совершенно безумная женщина» судорожно закурила сигарету. – Никто не помогал? Это же просто безумство, такое говорить вслух! Да она бы никогда в жизни не защитилась, если бы не я! «Сама себе дорогу прокладывала!» - продолжала возмущаться Алла Ильинична. -  Безумство! Безумство!

Профессор, Алла Ильинична Супрунова, очень часто употребляла это слово: то у нее был «безумно интересный» спектакль, то – пришел работать в институт «безумно интеллигентный преподаватель классической литературы, а попросту - «классик» - Тихомиров», то Рая Свеженцева, куратором которой была Алла Ильинична, совершила просто безумный поступок, выйдя замуж за второкурсника, Севу Эпифанова.

Этот эпизод мгновенно промелькнул в сознании Тихомирова, и он, глядя в лицо Нины Петровны, усмехнулся, собираясь что-то сказать.

-  Не надо, Володя, - остановил коллегу Борис Николаевич. – Мы тут все выяснили… за чаем… А вы, Нина Петровна, идите. У вас ведь лекция, звонок уже был. Или вы не слышали? – и, когда Лифимцева вышла, громко хлопнув дверью, повернулся к Тихомирову. – Ну, как ты съездил? Что, правда, хорошая рыбалка была? В следующий выходной с тобой поеду. Надоело все, устал… А ведь год только начался. Эти бабы... Удружила мне «совершенно безумная женщина» с этой Лифимцевой!
-  Неприятная дама, - согласился Владимир Альбертович.
-  А ведь она с тобой кокетничает, - подколол молодого коллегу декан. – Не говори только, что не замечаешь…
-  Да ладно вам! – поглаживая аккуратно подстриженную бородку, смутился Тихомиров. – Что, появилась Алексеева? – и, поймав кивок декана, продолжил. – И как она?
-  Ну, как? В депрессии, конечно. Но, думаю, девчата ей помогут… Мы с Инной Борисовной ей все сказали, и про работу тоже, отдали собранные деньги. Смутилась, плакать стала… Не могу видеть женских слез, знаешь ли…
-  Да какая она женщина? Девочка совсем… Согласилась лаборанткой работать?
-  Еще как! Да и то: как ей жить, не работая? Институт бросать?
-  Да это не вопрос: можно ведь и на заочное перевестись.
-  Да нельзя, Володя, нельзя! Сам же говоришь, что девочка еще совсем. А взрослая жизнь – это не только трудности, это еще и соблазны. Раз девочка выпьет с горя, другой… И покатилась по наклонной! Не-ет, нельзя ее во взрослую жизнь пускать, пока нельзя. Ведь одна она теперь, совсем одна... А друзья и подружки со стороны тут же объявятся, только узнают, что одна осталась…
-  Да-да, вы правы, конечно. Очень хорошо, что в нашем институте не только «лифимцевы» работают…
-  А ты что так рано? У тебя же третья пара, кажется?
-  Надо, Борис Николаевич, надо! Я – в библиотеку, если кто спросит.
-  А кто-то может спросить? – в глазах декана вновь промелькнула лукавинка. – Ладно, не смущайся. Иди уже!

                *     *     *
Нина Петровна Лифимцева не всегда была такой «неприятной женщиной». Заканчивая педагогическое училище своего областного города, Ниночка была, что называется, душой коллектива. Будучи членом комитета комсомола, она отвечала за культмассовой сектор. Каких только экскурсий не организовывала девушка, куда только не ездила их группа! На смотрах коллективов художественной самодеятельности группа Зинаиды Васильевны, в которой училась Нина Лифимцева, всегда занимала первое место. И в этом тоже была заслуга Ниночки. Деревенская девушка, она все умела, была очень практичной, и многим нравилась. Но уже тогда Нина решила для себя, что прежде всего надо сделать карьеру. Работать учителем в сельской школе (а куда еще попадали по распределению выпускники?) Лифимцевой «не улыбалось» вовсе.

-  Нет, девчонки, вы как хотите, а я сразу поступаю в институт, - заявила совершенно серьезно она на выпускном. – А потом – аспирантура, и я – преподаватель института, представляете?
-  А факультет ты уже выбрала? – не поворачивая головы, спросила Лена Таборова
-  А какая разница, какой факультет? – усмехнулась Лифимцева. – Куда меньше запросят, туда и поступать буду.
-  Запросят? Я что-то не слышала, чтоб в наш институт таким способом поступали…
-  Да я в Москву поеду…
-  А-а, понятно... Нин, а тебе не надоело учиться? Я, например, тоже пойду в институт, но на заочное, - Лена Таборова, стоя у окна, доставала из пачки сигарету. – Все-таки – самостоятельность и полная независимость от родителей…
-   Заочное? Да ты что?! Это же крест на будущем… А я хочу многого достичь, - мечтательно ответила Нина.
-  А, по-моему, выходила бы ты замуж за Ваньку, вон как мается бедный все четыре года... Тут тебе и институт, и аспирантура… Дети пойдут, семья, любовь-морковь и все такое… - Зоя Воженкова была на два года старше своих однокурсниц и очень хотела замуж.
-  Ты что, дура совсем? Разве Ванька – хорошая партия? Голь перекатная. У меня хоть отец – председатель колхоза, а у него – кто?
-  А причем тут отец? – повернулась от окна Таборова. Она стряхнула пепел в пустое блюдце, отставив кофейную чашку. – Кто это кофе тут распивал? Хотя… блюдце вот сгодилось… Не всегда же ты будешь на шее отца сидеть, - вновь повернулась к Ниночке. - Или - всегда? А Ванька… он молодец! Упрямый, хоть и мягкий, и он своего добьется, попомните мои слова!
-  Ну, и выходите за него! – отмахнулась Ниночка. – Я, может, заморского принца дождусь.
-  Ну-ну, - усмехнулась Лена. – Жди… Может, и дождешься чего, - и резко вышла, чуть не столкнувшись лбом с однокурсником Ваней Крутилиным, высоким, интересным парнем, единственным мужчиной на их курсе. – Слыхал? А я тебе столько раз говорила: не ее ты поля ягода. Вон, женись на Зойке. Не жена будет, а сказка, уж поверь мне!

Лена пошла от туалета (там девчонки курили) к столам, где сидели, обнявшись, девчата и пели их любимые студенческие песни, которые они столько раз певали в походах, в колхозе на свекле, просто в аудитории…

Тут же, рядом с ними, сидела их куратор, Зинаида Васильевна Немченкова, маленькая, кругленькая математичка, для которой все они были почти родными детьми. Но больше других она любила Ванечку Крутилина, старосту, умницу и просто замечательного парня, которого всегда называла «мальчиком» …

Вскоре к ним присоединились и Зоя с Ниночкой.

Иван, слышавший весь разговор деввушек из полуоткрытой двери, не просто расстроился: он как-то вдруг обмяк, словно стоял над пропастью, а из-под ног оторвался огромный камень, удерживающий его. Нет, Ниночку он  обвинить не мог: она никогда не обещала выйти за него замуж… Но он не мог даже предположить, что она думает о нем именно так… «И, вправду, кто я для нее? – рассуждал парень, глядя через окно на бегущие мимо ресторана трамваи. – Голь перекатная. Родители живут в маленькой, крытой соломой хате, которая наполовину вросла в землю… Отец всегда говорит: «На мой век хватит»… Дальше учиться смогу только на заочном, а работать? Какая зарплата у учителя начальной школы? Рублей девяносто? А Ниночка  привыкла к большим деньгам…»

Ему, привыкшему жить на стипендию, а это двадцать рублей в месяц, (родители платили только десять рублей за снимаемую квартиру), сто рублей, которые могла тратить в месяц Ниночка, казались огромными деньжищами. Понимая, что все было очевидно с самого начала, он тем не менее очень расстроился, хотелось сделать что-то такое, чтобы показать Нине, что свет на ней не сошелся клином, и парень  принял решение. Войдя в зал, нашел глазами Зою Воженкову и решительно подошел к ней.
- Можно тебя на пару слов? – тронул ее за локоть.

Та, привыкнув видеть в Иване только однокурсника, удивилась:

-  Чего тебе, Вань? Не видишь, мы песни поем?
-  Зой, на минутку…
-  Ладно, пойдем... Зинаида Васильевна, не переживайте: не съем я вашего любимчика, - улыбнулась куратору. - Ну, говори, чего тебе? – повернулась к Ивану, когда они отошли к оркестру. – Музыка не помешает?
-  Зой, выходи за меня замуж! – Иван просительно посмотрел на девушку.

 Румяная то ли от выпитого вина, то ли от радости, что закончилась учеба, и она сама теперь будет зарабатывать деньги и строить свою жизнь так, как считает нужной, Зоя казалась вполне счастливой.

-  Что? – почти шепотом произнесла она. – Ты что, с ума сошел?
-  Ты мне отказываешь? – побледнел Иван.

Зоя растерялась. Она смотрела на молодого человека, о котором тайно вздыхала по ночам, и не могла понять, чего он от нее хочет.

-  А как же Ниночка? – более нелепого вопроса задать Зоя не могла. – Ниночка Лифимцева? – уточнила она, словно в их группе была еще какая-нибудь Ниночка. 
-  А что – Ниночка? – пожал плечами Крутилин. – У нее своя жизнь, у меня – своя. И жизни наши никогда не пересекутся…
-   Вы что, поссорились? – недоумевала Зоя.
-   А мы и не мирились. Зой, так ты выйдешь за меня? – настойчиво повторил Иван. – Вместе работать будем, вместе на заочное поступим…
-  Нет, не вместе. Ты же на геофак собрался, а я на физмат, - растерянно произнесла девушка, катастрофически пытаясь найти ответ на неожиданное предложение Ивана.
-  Так я объявляю всем нашим? – Иван взял Зою за руку и подошел к микрофону. – Ребята, отдохните, - бросил музыкантам и повернулся к залу. – Друзья мои! – обращение прозвучало очень громко. – Мы с Зоей приглашаем вас на свадьбу в самое ближайшее время! А, поскольку в деревне расписаться можно быстрее, чем в городе, мы решили пожениться у меня, а потом вместе поедем по распределению…

Нина Петровна Лифимцева помнила, как ошеломило всех это неожиданное приглашение на свадьбу… Ей было так неприятно, как будто у нее увели жениха! Почему? Ведь она никогда не считала Ваньку своим парнем… А на сердце просто кошки заскребли. Зойка прятала счастливые глаза, Зинаида Васильевна обнимала своего Ванечку, девчонки кричали «Ура!»… А она сидела, оглушенная, раздавленная. Если б это случилось позже, когда они разъехались… А так все решили, что это Ванька ее бросил. И это было нестерпимо! Надо было что-то сделать, но ничего не приходило в голову, и она просто пила вино…

Лифимцева знала от девчонок, что после свадьбы молодые уехали куда-то на Донбасс, что прожили они счастливо недолго: во время вторых родов Зоя умерла, оставив мужу дочь. Второй ребенок, мальчик, по вине врачей умер в утробе матери, что и привело к смерти Зою…

Нина Петровна добилась своего: она сделала карьеру.
Правда, училась не в Москве, а в своем же городе. Как и мечтала, стала работать в институте, но вот принца не только заморского, а даже своего, русского, так и не дождалась. Годы шли, молодость растаяла  как-то уж очень быстро,  а она по-прежнему оставалась одна. Понемногу на лицо опустилась сеть морщин, может быть, еще не очень заметных постороннему глазу, но она-то их видит каждый день, когда снимает вечером макияж. Так же незаметно испортился характер: все, что когда-то радовало и веселило, теперь стало раздражать, нервировать…

Приход в институт нового преподавателя обрадовал Нину Петровну. Тихомиров  был примерно ее возраста, умный интересный человек, приятный собеседник, и женщина воспрянула духом. А минуту назад, ненадолго задержавшись у двери, она услышала его мнение о себе…

                *   *  *
Воскресенье пришло светлое, умытое дождем. Высокие клены в Бородинском парке золотом горели на солнце. Ласково улыбались прохожим липы, тронутые осенним сном. Они были посажены вдоль шоссейных дорог по всему городу, и летом в воздухе парил сладковатый запах цветущих деревьев.

Верочка спала. В открытую форточку доносился спор рано просыпающихся воробьев: они окружили лужу на асфальте перед домом и о чем-то очень громко спорили. Но разбудили девушку не они. Громкий звонок заставил молодую хозяйку двухкомнатной крупногабаритной квартиры не только проснуться, а даже вздрогнуть во сне. Открыв глаза, Вера какое-то время лежала, не понимая, что могло ее так напугать: сон? Но она ничего не помнила из своего сна. Тогда что же? Вновь прозвучавший звонок в дверь заставил ее подняться и надеть халат. Завязывая на ходу пояс, девушка подошла к двери.

-  Кто это? – громко спросила она, взявшись за ручку.
-  Открывай, Верочка, свои! – услышала голос Тони Корчковой и повернула ключ в замке.

На пороге стояла Тонька с двумя большими сумками, а рядом с ней – мужчина лет сорока-пятидесяти.

-  Знакомься, пап, это и есть наша Верочка, - Тонька, сбросив туфли, уверенно пошла через зал к балкону.
-  Здравствуй, дочка, - улыбнулся мужчина, явив растерянной Верочке прокуренные напрочь зубы. – Антон Палычем меня кличут… - и прошел вслед за дочкой, неся большой тяжелый мешок. – Так куда его? Показывай!
-  Кого? – совсем растерялась хозяйка.
-  Сюда, пап, сюда, на балкон неси, - ответила за Веру Тоня и пошла навстречу отцу. – Ну, чего смотришь? – повернулась к Вере. - Овощи вот тебе привезли. На балкон поставим все. Подвала ж у тебя нету? Да и какой подвал на третьем этаже?
-  Тоня, какие овощи? – не понимала Вера.
-  Тут картошка, а сейчас занесу мешок с капустой, морковкой и луком… А все остальное у дочки в сумке. Разберетесь без меня, - вместо дочери ответил Антон Павлович, проходя мимо растерянной хозяйки. – В машине он, мешочек-то…
-  Тоня, что это ты придумала? Чем я с тобой расплачиваться буду? Да и не нужно мне столько…, - когда за отцом подруги захлопнулась дверь, произнесла Верочка.
-  Тю, дурная ты, что ли? На-ка вот сумку, разбирай содержимое и – в холодильник… Давай-давай, скорее! А то вон папка другой мешок несет…

Антон Павлович вошел в открытую Тоней дверь и прошествовал с мешком на плечах на балкон.

-  Так, дочь, я поехал. Давай завезу тебя в «общагу» твою, а то вдруг опять дождь, а мне еще на базар надо заскочить,  посмотреть кое-что...
-  Нет-нет, что вы? – закрыла дверь Верочка. – Я вас без завтрака не отпущу! – и помчалась на кухню. – Тоня, покажи ванную Антону Павловичу и иди помогать мне.

Через несколько минут они втроем сидели на просторной кухне Алексеевых и пили чай. Верочка нарезала колбасы, сыра, намазала маслом ломтики хлеба.

  -   А я вчера сырники жарила, помнишь, Тонь, как мама их делала? По-моему, вкусно получилось. Чуть про них не забыла... Вот, берите, пожалуйста! – поставила на стол миску с круглыми, словно маленькие мячики, сырниками. Миска эта стояла на столешнице, прикрытая белым вафельным полотенцем.
-  Вкусно! – похвалил отец подруги румяный мягкий сырник, посыпанный сахарной пудрой. – Тонь, запиши рецепт, мать тоже такие печь будет…
-  Да вы забирайте все, - встала хозяйка, вытаскивая с полки целлофановый пакет. – Понравятся, ешьте на здоровье. А рецепт я Тоне обязательно напишу!
-  Ты поезжай, пап, а я сегодня останусь у Верочки. И время сэкономишь, и на базар успеешь! Давай, пока! Маме привет!
-  Спасибо вам большое, - смущенно поблагодарила Верочка. – Я даже не знаю, что сказать…
-  И не надо больше ничего говорить! Это у вас тут все покупное, а у нас все свое. Ешь на здоровье, дочка, и не отчаивайся:  мир не без добрых людей. Чем можем – поможем, а вот пропасть не дадим!

Попрощавшись, Антон Павлович вышел.

-  Антон Павлович, а сырники? – кинулась вслед Верочка.
-  Вот голова садовая, чуть не забыл! Ну, до свиданьица!  Приезжай с Тонькой как-нибудь, когда время будет, - улыбнулся он девушке отеческой улыбкой.
-  Спасибо, - ответно улыбнулась Верочка и пошла наверх.

 На душе было легко и радостно, словно она только что встретилась с чудом. А, может, это и, вправду, было чудо? Простое, житейское, не показное? И оно вселяло надежду и уверенность, что жизнь прекрасна и удивительна!


Тоня Корчкова после окончания института проработает в школе три года, потом выйдет замуж, родит двух сыновей-близнецов, а, когда они пойдут в первый класс, овдовеет и из школы уйдет.

-  На заработную плату учителя,  дорогая моя, детей не поднять, - объяснит она Верочке свой уход – Я вот устроилась на дрожзавод… Теперь получаю в два, а иногда и в три раза больше. И потом, кроме этого, прибыль кой-какая имеется. Рубль, два, а то и побольше. И так каждый день… И дети сыты, обуты, одеты, и я не голодаю, - и засмеется так, как могла смеяться только Тоня…

 А вечером того же дня, когда Вера Алексеева проводила отца Тонечки, приедет из дому Валентина, староста, и приедет именно к Верочке. Поставив большую корзину на кухне, заставит девушек выкладывать яйца, творог, сметану.

-  А это – домашний сыр, девчонки! Мама его так здорово делает, куда там – магазинному! Как хочешь, Вер, но в общежитие я сегодня не поеду. Темно уже, да и руки гудят… Так что, хочешь – не хочешь, а я остаюсь с вами.
-  Ну, и здорово! Мы с вами сегодня «девишник» устроим!
-  Ну, тогда надо бы винца купить, - Тоня достанет кошелек.
-  Ничего покупать не надо, - отберет кошелек Верочка. – Есть вино, осталось у меня с поминок…
-  Вот и ладно! – вновь возьмет ситуацию в свои руки Тоня. – И родителей твоих помянем как раз. Так, Валь, давай-ка яичницу жарь, а я пока салатик нарежу. А ты, Вера, неси фужеры… Хочется красиво посидеть, уютно…

И, когда они уже выпили не по одной, Тоня вдруг засмеялась:

-  А что, девчонки, хорошо сидим! Жизнь хороша, когда жить хорошо, а? Все будет ab gemacht, Верочка! Правда, о Париже забыть придется… Жаль, конечно, но я, если честно, не понимаю и не понимала никогда: ну, что тебя так тянет в Париж? Это же какие деньжищи надо отвалить, чтобы  туда съездить! Да, Валь?
-  Нет, Тоня, - Париж - это святое! Это моя голубая мечта, и я туда обязательно съезжу! – мечтательно улыбнулась Вера.
-  Сколько ты будешь копить, Вера? То хоть на родителей надежда была, а теперь надеяться не на кого, - Тоня покачала головой. – Валь, ну ты-то что молчишь?
-  Не слушай ее, Вер, не слушай! – Валентина стала собирать тарелки. – Знаешь, я тебе даже завидую: у тебя есть мечта, иди к ней! А деньги… Вот скоро институт закончим, работать станем, тогда и деньги появятся… Тебе, Тоня, лишь бы кусок мяса на столе был, а есть люди, у которых мясо на втором плане, у которых есть мечта… - Валентина с нежностью посмотрела на темное окно, на звезды.

Ночь легла неожиданно быстро. Звезды рассыпались по всему небу, показывая, что завтра будет хороший погожий день. В открытую форточку долетал громкий шелест листьев, которые шептались о чем-то с цветами под окнами первого этажа. Разноцветные астры кивали яркими головками, словно соглашаясь с чем-то, известным только им, и тронутым осенней позолотой листьям. Легкий ветерок ласково причесывал лепестки на астрах, покачивал высокие стебли георгинов, любимых цветов Верочкиной матери. И разносил необыкновенный аромат ночной фиалки. Стояла ранняя осень…

Все это пронеслось перед мысленным взором Веры, пока декан вручал дипломы.
Борис Николаевич, как и весь преподавательский состав кафедры русского языка и литературы, был взволнован! И то сказать: ни одного студента за пять лет не потеряли, все, как один, пришли к финишу. 

Вера Алексеева два года проработает в институте, все в той же лаборатории. Маленькая зарплата будет страшно огорчать ее потому, что не сможет Вера откладывать деньги на поездку в Париж. Ей вдруг покажется, что детская и юношеская мечта ее никогда не осуществится.