О прототипах свиты Воланда альбигойский след

                Продолжение Начало:
                О прототипах свиты Воланда: Карраско или Дон Кихот.
                http://proza.ru/2026/02/24/1382
                Ответ на критику.

     Итак, с «шутником» Сансоном Карраско, который оказался не таким уж шутником, мы разобрались. Теперь дело за «провансальским трубадуром Гильомом, позволивший себе шутить над избиением альбигойцев».,
       Какого именно Гильома, имел в виду мой рецензент,  мне неизвестно. Зато известно, что  И.Л.Галинская в книге «Загадки известных книг» (1986) предложила свою разгадку тайны «тёмно-фиолетового рыцаря», опираясь на литературу средневековых провансальских трубадуров. И её версия является очень популярной- её обязательно приводит, когда речь заходит о булгаковском персонаже.   
       В качестве возможного автора неудачной шутки о свете и тьме, ставшей причиной наказания «тёмно-фиолетового рыцаря», Галинская назвала Гильема Тудельского,  автора «Песни об альбигойском походе» (походе французских рыцарей-крестоносцев против провансальских еретиков-альбигойцев в н.13-го века).   
      Основанием для такого вывода послужили слова, сказанные в «Песне» по поводу той радости, которую в Тулузе вызвала гибель Симона де Монфора, возглавлявшего войско крестоносцев:   

На всех в городе, поскольку Симон умер,
Снизошло такое счастье, что из тьмы сотворился свет.

      При этом Галинская замечает, что каламбур «l’escurs  esclarsic» («из тьмы сотворился свет») адекватно по-русски передан быть не может.       
      Был ли знаком Булгаков с «Песней об альбигойском походе»? Исследовательница утверждает, что да и что тому есть неоспоримые свидетельства.  Правда, приводит только одно из них: в «Театральном романе» фигурирует актёр Независимого театра Петр Бомбардов, а в предисловии к парижскому изданию «Песни»  1931 года сообщается, что владельцем рукописи поэмы в XYIII веке был почётный советник и коллекционер Пьер Бомбард.    
   Вполне возможно, что имя Пьера Бомбарда, попавшееся на глаза Михаилу Афанасьевичу при чтении предисловия к средневековой поэме - а парижское издание «Песни»  имелось в Ленинской библиотеке, действительно сыграло тут свою роль. Хотя ничто не мешало писателю произвести имя-фамилию Пётр Бомбардов без посредничества Пьера Бомбарда. -)))
     Что касается Гильема Тудельского, то с его авторством не всё так просто.
      Галинская сообщает, что поэма сочинена трубадуром, скрывавшимся под псевдонимом Гильем из Туделы, либо целиком, либо он он был автором лишь первой части поэмы, в то время как остальные две написаны анонимом.
       Но при этом она тут же почему-то говорит об авторе поэмы как об одном человеке.  «Это альбигойский рыцарь - трубадур, участник битв с крестоносцами, отчего он и скрывает своё настоящее имя, опасаясь инквицизиции. Он называет себя учеником волшебника Мерлина, геомантом, умеющем видеть потаённое и предсказывать будущее (и предсказавшем, в частности, трагедию Лангедока), а также некромантом, способным вызвать мертвецов и беседовать с ними»»
       Опять-таки вполне возможно, что Булгаков почерпнул все эти сведения из предисловия к изданию «Песни»(к сожалению, мне оно недоступно) или из неё самой.  И что при чтении поэмы (а она написана на окситанском, провансальском языке) обратил внимание на каламбур о свете и тьме. Хотя Л.Яновская в "Треугоьнике Вооанда" сомневается, (и небезосновательно(, что Михаил Афанасьевич корпел над средневековой поэмой. Но как знать?
       Но вполне доступной ему был и другой источник по теме, а именно - книга Н.А.Осокина  «История альбигойцев и их времени»  - уверена, что она была и в библиотеке отца Михаила Афанасьевича, специализировавшегося по тематике ересей.
       Осокин тоже затрагивает вопрос авторства «Песни об альбигойском походе». Но утверждает, что поскольку в первой части поэмы чувствуется сочувствие делу крестоносцев, а не альбигойцев, Гильем не мог быть ее автором. Он считает рыцарем-трубадуром автора только второй, «феодальной» части поэмы. 
      О смерти же Монфора говорится в третьей части, в которой, по мнению Осокина, автор – «рыцарь феодал превращается в буржуа»-тулузца.
      «Смерть Монфора не вызывает лично со стороны поэта никаких лирических излияний: «Камень упал на его шлем и ударил так сильно, что глаза, мозг выскочили, а череп, лоб и челюсть разбились в куски; граф упал на землю мертвый, окровавленный и почерневший» (v. 8451-55). Крестоносцы оплакивают его, а тулузцы радуются; обе стороны высказывают свои чувства короткими фразами. «Граф был нечестивец и убийца, потому и умер без покаяния, пораженный камнем» (v. 8476); «его смерть была счастливой случайностью, из мрака соделавшей свет» (v. 8493),;—;вот взгляд певца Тулузы на вождя крестоносцев».
      Таким образом, является ли автор каламбура о свете и тьме из «Песни об альбигойском походе» рыцарем –  это ещё вопрос. По крайней мере, согласно Осокину, это горожанин, буржуа, отступающий при описании событий от традиций рыцарской поэзии, для которой лирические излияния были обязательным элементом.      
     Но,допустим, Булгаков принимает версию, что автор каламбура из «Песни об альбигойском походе» – рыцарь-трубадур и делает из него  «тёмно-фиолетового рыцаря». За что писатель наказывает его?
     Ответ Галинской: за отступничество от чистоты альбигойской веры (разновидности гностицизма).   «…согласно альбигойским догматам, тьма – область, совершенно отделённая от света, и, следовательно, из тьмы свет сотвориться не может, как бог света не может сотвориться из князя тьмы. Вот почему по содержанию каламбур «l’escurs  esclarsic»  не мог устраивать ни силы света, ни силы тьмы». 
     С этим ответом можно было бы согласиться, но только при одном условии -  если исходить из того, что Михаил Афанасьевич проводил в романе гностическую линию.
    Однако оперирование им понятиями «свет» и «тьма» само по себе ещё не доказывает, что он принял сторону гностицизма. Скорее, дело обстоит противоположным образом.
       
                .......
     Комментируя просьбу Иешуа о том, чтобы Воланд взял Мастера и Маргариту с собой и наградил их покоем (её передаёт Левий Матвей) посредник), Галинская пишет:
      «И в самом деле, сцена эта как бы иллюстрирует догмат тех еретиков, которые считали, что земля не подвластна богу и целиком находится в распоряжении дьявола. Ведь многие еретики (манихеи, богомилы, патарены, вальденсы, тиссераны, альбигойцы) верили в существование одновременно двух царств: света и тьмы, добра и зла. В царстве света, утверждали они. господствует бог, в царстве тьмы повелевает сатана. Подкреплялось же это следующим рассуждением. Если бог – творец всего мира, то он и виновник присущего этому миру зла, но в таком случае он не всеблагой; а если бог бессилен устранить зло, то он не всемогущ, ибо тогда злом управляет некая иная сила. Вывод же был таков: бог света повелевает горними сферами, а князь тьмы - землёй»   
      Всё это так. Упомянутые ереси гностического, манихейского толка основывались на вере в бога света и в злого демиурга – создателя мира (тьмы0.      
       Но в том и дело, что  эта вера сопряжена с абсолютным, метафизическим противопоставлением света и тьмы.
       Еретики, включая альбигойцев–катаров проповедовали строгий дуализм, т.е.  непримиримую борьбу света и тьмы. Мир, по их представлениям лежит во зле, и это неисправимо.  Частицы света,  захваченные миром (такой частицей является – душа, пневма, заключённая в теле как в тюрьме) должны быть освобождены и собраны  – свет отделён от мира, а последний уничтожен как порождение зла.
       Вл.Соловьёв, автор статьи «Гностицизм» в словаре  Брокгауза-Ефрона, разъяснял: «Мир не спасается; спасается, т. е. возвращается в область божественного, абсолютного бытия, только духовный элемент, присущий некоторым людям (пневматикам), изначала и по природе принадлежащим к высшей сфере. Он возвращается туда из мирового смешения цел и невредим, но без всякой добычи. Ничто из низшего в мире не возвышается, ничто темное не просветляется, плотское и душевное не одухотворяется».
     А это, конечно, противоречит христианским догматам и представлениям.
     Тот факт, что в «Мастере и Маргарите» действует некий критик по фамилии Ариман тоже говорит об осведомлённости Булгакова в отношении религиозного дуализма.
      Ормузд и Ариман – боги зороастризма, олицетворяющие  добро и зло.  (Вот почему Ницше сделал героем своей поэмы «Так говорил Заратустра» основателя зороастризма: Заратустра создал метафизическое противопоставление добра и зла, он же должен его преодолеть).
      Но в зороастризме противопоставление добра и зла не переходило в отрицание мира. Зато возникшее там же, в Иране, манихейство абсолютизировало противопоставление добра и зла, являясь по сути своей, разновидностью гностицизма.
      С догматами альбигойцев (катаров) Михаил Афанасьевич мог ознакомиться в уже упомянутою мною книге Н.А.Осокина «История альбигойцев и их времени» (Т.1 1869, Т.2. 1872).
      Если же обратиться к сцене из романа, на которую ссылается Галинская, в особенности на диалог, который состоялся между Левием Матвеем и Воландом, то становится ясным, что Булгаков не только не является сторонником идеи абсолютного противопоставления света и тьмы, а, как раз напротив, выступает против неё, доказывая её несостоятельность.
       Мне уже не раз приходилось говорит, что грань между христианством и гностицизмом  - очень тонкая.  Аскетическое христианство в своём неумолимом преследовании зла зачастую становилось неотличимым от гностического дуализма.
       Левий Матвей в романе – носитель именно такой тенденции в  христианстве, которая в силу исторических причин была господствующей, Неслучайно же именно он выступает в роли посредника между Иеуша и Воландом. Для него Воланд – не партнёр по общему делу, а враг, ненавистный враг, которого, будь его воля, он бы уничтожил и, как следствие,  «ободрал» «всё живое».      
     Но читатель-то не разделяет этого отношения Левия Матвея к Воланду. Потому что сам автора даёт понять читателю, на чьей стороне истина,– на стороне  жизни  с её светом и тенями или на стороне религиозного дуализма, неизбежно оборачивающегося против жизни.      
      Отсюда вывод, противоположный тому, который делает Галинская:  «тёмно-фиолетовый рыцарь» никак не мог быть наказан Булгаковым за то, что он погрешил против альбигойской веры, т.е. против абсолютного дуализма света и тьмы. А вот за исповедование такого дуализма – мог.

                .......
     Булгаков занимает позицию, полемическую в отношении противопоставления света и тьмы как непримиримых «врагов». В этом нет никакого сомнения.  Свет и тьма – не два враждующих царства, не две метафизически противоположных области, а «ведомства». Именно это понятие, имеющее бюрократический оттенок, использует писатель, давая понять, что они оба подчиняются какй-то ещё более высокой управляюшей инстанции. К которой, видимо, и восходят как к своему основанию или даже порождающему истоку.
       Вот и Л.Яновская отмечает «присущее Булгакову ощущение цельности мира, неразрывности света и тьмы, дня и ночи – его «ренессансное» ощущение бытия. Если оперировать философским терминами, то Булгаков –  монист, «исповедующий» единство бытия (духа) и мира (жизни, космоса, природы) - тут сразу на память приходит и  «всеединство» Вл.Соловьёва, и ни в коем случае не дуалист, усматриваюший в свете и тьме два абсолютно противоположных начала.
       Версию Галинской об «альбигойском» происхождении «тёмно-фиолетового рыцаря» Яновская категорически (и не раз) опровергала, аргументируя ссвоё несогласие следующими доводами. Вряд ли писатель прочитал «Песню об альбигойском походе» на мертвом, провансальсокм языке, да и вообще нет никаких свидетельств того, что он проявлял интерес к поэзии трубадуров.
       Не отказав себе в удовольствии попенять Галинской в неуместной демонстрации эрудированности, Яновская предложила искать следы неудачной шутки «тёмно-фиолетового рыцаря» в более близком и доступном источнике - в «Фаусте» Гёте.
       Ещё в 1987 году в статье «Треугольник Воланда» (опубликованной в журнале «Таллин»,  N4)  она высказала догадку, что к каламбуру о свете и тьме, за который был наказан рыцарь, какое-то отношение имеет одна запись, обнаруженная ею в черновой тетради «Мастера и Маргариты». А именно:  «Свет порождает тень, но никогд а, мессир, не бывало наоборот»   
      Через некоторое время, в 1991 году случайно обнаружилась книга из библиотеки Булгакова -  «Фауст» Гёте в прозаическом переводе А. Соколовского (СПб. 1902). В ней красным булгаковским карандашом  был отчёркнут монолог Мефистофеля. «Я часть той тьмы, из которой родился свет, гордый свет, оспаривающий в настоящее время у своей матери, тьмы, и почет, и обладание вселенной, что, впрочем, ему не удастся, несмотря на все его старания"
       На полях слева рукою Булгакова были приписаны две маленькие буквы: «к-в» (Яновская расшифровала их как Коровьев) и ещё третья ниже, которую исследовательница расшифровать не смогла.
       Найдя необходимый аргумент в подтвержение своей догадки, Яновская делает вывод:  «реплику его  (Мефистофеля –Е.К.) о том, что свет порождён тьмою, парирует – уже за пределами трагедии Гёте, в мире блугаковского романа – дерзкий Коровьев». «Это действительно набросок так дорого обошедшейся Коровьеву шутки о свете и тьме. И всё же не более, чем набросок. Самого каламбура Булгаков так и не сочинил. Он многого не дописал в своем оборвавшемся вместе с жизнью романе» *.   
       Да, очень похоже на то, что  у Михаила Афанасьевича была мысль вложить фразу «Свет порождает тень, но никогда, мессир, не бывало наоборот» в уста Коровьева.
       Но почему эта фраза (прямо противоположная по смыслу каламбуру автора «Песни об альбигойском походе») могла стать причиной его наказания?
       Из разъяснения Яновской выходит, что Коровьев наказан за то, что он осмелился оспорить тезис о рождении света из тьмы, который высказывает «мессир» Воланд-Мефистофель. Т.е. получается, что булгаковский Воланд и Мефистофель Гёте ничем не отличаются. Но так ли это на самом деле?      
       Мефистофель – историко-культурная личина, маска Воланда, в которой он являлся миру или, наоборот, в  которой мир, люди в силу ограниченности своего сознания и представления воспринимали его. Далеко не всё, что говорит Мефистофель у Гёте, повторил бы булгаковский Воланд. Если Булгаков берёт в качестве эпиграфа к роману слова Мефистофеля (“Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо”), то это ещё не значит, что Мефистофель и Воланд совпадают по образу своих мыслей и действиям. Во всяком случае, тот Воланд, который предстаёт перед читателем в итоге работы писателя над образом Дьявола.
       Конечно,  булгаковская запись отражает какой-то этап работы писателя на романом, над его смыслами.  В ходе этой работы возникали и отбрасывались разные варианты. И Яновская сама это оговаривает. Но в том-то и дело, что эта запись в текст романа не вошла.
      Обратим внимание на маленькую, но немаловажную деталь. В рассматриваемой фразе говорится не о свете и тьме как в монологе Мефистофеля из «Фауста» Гёте или как в случае с неудачной шуткой «тёмно-фиолетового рыцаря», а о свете и тени.
      И эта деталь отсылает нас опять к сцене спора Воланда с Левием Матвеем.      Неслучайно же Левий Матвей именует Воланда повелителем теней.
      Юрий Кривоносов, нашедший книгу «Фауст» со следами работы над ней Булгакова,  приводит ещё одну писательскую пометку к тексту Гёте. Михаил Афанасьевич поставил букву "W" против слов Мефистофеля:
       «Свет ведь может цепляться только за телесное. Из телесного он происходит и оно одно делает его прекрасным. Но телесное же может преградить ему дорогу. Потому я полагаю, что не долго будем мы ждать времени, когда уничтожится вместе со всем телесным и свет"**.
               
                .......

                Загадка перевёрнутой "М".

      Кривоносов считает (и совершенно верно), что  отчёркнутые Булгаковым слова Мефистофеля о «цеплянии» света за телесное начало нашли отражение в речи Воланда, обращённой к Левию Матвею: "... Не будешь ли ты так добр подумать над вопросом: что бы делало твоё добро, если бы не существовало зла, и как выглядела бы земля, если бы с неё исчезли тени? Ведь тени получаются от предметов и людей. Вот тень от моей шпаги. Но бывают тени от деревьев и от живых существ. Не хочешь ли ты ободрать весь земной шар, снеся с него прочь все деревья и всё живое из-за твоей фантазии наслаждаться голым светом?  Ты глуп…»
      Изучив пометки Булгакова в книге «Фауст» в переводе Соколовского, Кривоносов пришёл к выводу, что "W" как заглавная буква имени «Воланд» возник не сразу, что автор шёл к нему через некую цепь логических построений…».
      По мнению Кривоносова решающее значение в этом выборе сыграло звучание.  Немецкое «V»  в русском языке передаётся звуком «Ф», но звучание слова «Фоланд» не устраивало Булгакова.
      Не буду отрицать роли звучания в выборе Булгаковым имени для Сатаны.
Но, думаю, что одним только звучанием дело не ограничилось. Не говоря уже о том, что Соколовский переводит Vоland как Воланд, а не как Фоланд.***
     Кривоносов сам же говорит о цепи логических построений, результатом которых  стало авторское решение в пользу «W». При этом он делает одно очень важное наблюдение - что  явственное "W" стоит только против выше цитированных слов Мефистофеля.
      Следует полагать, что именно эти слова и определили окончательный выбор писателя в пользу "W" в качестве заглавной буквы имени своего персонажа.
      Булгаков ведь работал не только со звучанием, но и со смыслом. (О смыслах булгаковеды иногда забывают).  Для него важно было, чтобы звучание соответствовало смыслу, который он хотел выразить. В этом удивительно точном соответствии художественных -  звуковых и видовых образов  - смыслу, может быть, и заключена главная «тайна» необыкновенного влияния романа «Мастер и Маргарита» на читателей, его подлинная магия.   
       Так вот о смысле. Как я уже говорила, нельзя отождествлять Воланда с Мефистофелем.
       Да, то, что он говорит Левию Матвею, перекликается с текстом Гёте. Но каким образом?
       Вдумаемся в слова Мефистофеля. О, да тут ведь целая философия! Нигилистическая философия со всей присущей ей логикой, даже диалектикой.
       Мефистофель – представитель тех сил, которые имеют своей целью уничтожить свет. Напрямую сделать они этого не могут. Но, коль свет «цепляется за телесное», значит, чтобы уничтожить свет, нужно уничтожить телесное.      
      Телесное начало может просветляться, и отсюда возникает  всё прекрасное - без телесного начала нет красоты.  Но телесное начало может стать и преградой свету. Вот этим и надо воспользоваться.
       Поэтому-то что делает Мефистофель? Он погружает Фауста в телесные наслаждения.
       Удивительно, но в этом пункте – точка пересечения Мефистофеля с гностиками (каковыми были и альбигойцы). Во всяком случае, с частью из них.
       Казалось бы, гностическая вера требовала чистоты нравов. И действительно  многие гностики были аскетами.
       Однако отрицание телесного начала (тело – темница, в которой заключена пневма, частица света, нуждающаяся в освобождении) имело на практике и прямо противоположное проявление. Пренебрежение телом (в религиозно-философском смысле) оборачивалось правом на самый разнузданный и разрушающий разврат****.  Как правило, охотно разрешала себе это аристократия.
       Но вернёмся к Мефистофелю. Кто он? Он  - враг и света, и телесного начала,   и души, и тела. Он – враг всего живого (живое есть единство души и тела), самой жизни. Его цель – уничтожение жизни.
     А булгаковский Воланд, напротив, – защитник жизни и, следовательно, противник Мефистофеля.  Не заключает ли в себе «W» этот смысл?  Как  перевёрнутая «М»?   
      Так это или не так, но в любом случае Воланд – антипод Мефистофеля (каким тот представлен у Гёте), хотя  к нему и прилипла маска Мефистофеля.      
      Но это не мешает ему использовать исходный тезис, которые приводит Мефистофель, - о "цеплянии" света за телесное.

               

* Л.Яновская. Записки о Михаиле Булгакове.
** Юрий Кривоносов. Михаил Булгаков. ДВАДЦАТЬ ДВА ФАУСТА. (1991-1992. C примечанием 2003 г.) В книге где-то сто пометок, сделанный рукой Булгакова.
Л.Яновская писала о её таинственном исчезновении в недрах Российской гос библиотеки (бывшей Ленинки) куда её сдал Кривоносов. Он же сё там снова обнаружил. Теперь она вполне доступна, включена в личный архивный фонд М.А.Булгакова (номер фонда – 562, картон 70, единица хранения 2).
***Приведу выдержку из статьи Ю Кривоносова "Михаил Булгаков. Двадцать два Фауста": 
   «У Гёте это имя возникает только один раз - в Вальпургиевой ночи, где Мефистофель кричит: "Прочь! Юнкер Воланд идёт!" (Platz! Junker Voland kommt!) Соколовский комментирует это место так: "В подлиннике "Junker Voland", то есть юнкер Воланд…  Юнкер значит знатная особа (дворянин), а Воланд - было одно из имён чёрта. Основное слово "Faland" (что значило обманщик, лукавый) употреблялось уже старинными писателями в смысле чёрта".
    Булгаков первоначально пометил это место вертикальной чертой, а потом, видимо, уверившись в чём-то, добавляет к этой черте большую широкую, совершенно не похожую на все остальные, "галку" с отогнутым правым крылом, и знак сразу становится очень похожим на "W". (в статье приводится фото этой пометки Булгакова – Е.К.)
     И в тексте мы читаем: "... поэт успел разглядеть на карточке напечатанное иностранными буквами слово "профессор" и начальную букву фамилии - двойное "В" - "W". Но и основное слово Булгакову понравилось, он его тоже использует, сделав, однако, не основным, а дублирующим - словно   бы искажённым вариантом "Воланда": "Как фамилия-то этого мага?.. - Во... Кажись, Воланд. А может быть, и не Воланд? Может быть, и не Воланд. Может быть Фаланд ...".

****Неудивительно, что деятельность всякого рода эзотерических, тайных движений и организаций зачастую была (и остаётся) сопряжённой с предельным аморализмом.