О прототипах свиты Воланда альбигойский след

                Продолжение Начало:
                О прототипах свиты Воланда: Карраско или Дон Кихот.
                http://proza.ru/2026/02/24/1382
                Ответ на критику.

     Итак, с «шутником» Сансоном Карраско, который оказался не таким уж шутником, мы разобрались. Теперь дело за «провансальским трубадуром Гильомом, позволивший себе шутить над избиением альбигойцев».,
       Какого именно Гильома, имел в виду мой рецензент,  мне неизвестно. Зато известно, что  И.Л.Галинская в книге «Загадки известных книг» (1986) предложила свою разгадку тайны «тёмно-фиолетового рыцаря», опираясь на литературу средневековых провансальских трубадуров. И её версия является очень популярной- её обязательно приводит, когда речь заходит о булгаковском персонаже.   
       В качестве возможного автора неудачной шутки о свете и тьме, ставшей причиной наказания «тёмно-фиолетового рыцаря», Галинская назвала Гильема Тудельского,  автора «Песни об альбигойском походе» (походе французских рыцарей-крестоносцев против провансальских еретиков-альбигойцев в н.13-го века).   
      Основанием для такого вывода послужили слова, сказанные в «Песне» по поводу той радости, которую в Тулузе вызвала гибель Симона де Монфора, возглавлявшего войско крестоносцев:   

На всех в городе, поскольку Симон умер,
Снизошло такое счастье, что из тьмы сотворился свет.

      При этом Галинская замечает, что каламбур «l’escurs  esclarsic» («из тьмы сотворился свет») адекватно по-русски передан быть не может.       
      Был ли знаком Булгаков с «Песней об альбигойском походе»? Исследовательница утверждает, что да и что тому есть неоспоримые свидетельства.  Правда, приводит только одно из них: в «Театральном романе» фигурирует актёр Независимого театра Петр Бомбардов, а в предисловии к парижскому изданию «Песни»  1931 года сообщается, что владельцем рукописи поэмы в XYIII веке был почётный советник и коллекционер Пьер Бомбард.    
   Вполне возможно, что имя Пьера Бомбарда, попавшееся на глаза Михаилу Афанасьевичу при чтении предисловия к средневековой поэме - а парижское издание «Песни»  имелось в Ленинской библиотеке, действительно сыграло тут свою роль. Хотя ничто не мешало писателю произвести имя-фамилию Пётр Бомбардов без посредничества Пьера Бомбарда. -)))
     Что касается Гильема Тудельского, то с его авторством не всё так просто.
      Галинская сообщает, что поэма сочинена трубадуром, скрывавшимся под псевдонимом Гильем из Туделы, либо целиком, либо он он был автором лишь первой части поэмы, в то время как остальные две написаны анонимом.
       Но при этом она тут же почему-то говорит об авторе поэмы как об одном человеке.  «Это альбигойский рыцарь - трубадур, участник битв с крестоносцами, отчего он и скрывает своё настоящее имя, опасаясь инквицизиции. Он называет себя учеником волшебника Мерлина, геомантом, умеющем видеть потаённое и предсказывать будущее (и предсказавшем, в частности, трагедию Лангедока), а также некромантом, способным вызвать мертвецов и беседовать с ними»»
       Опять-таки вполне возможно, что Булгаков почерпнул все эти сведения из предисловия к изданию «Песни»(к сожалению, мне оно недоступно) или из неё самой.  И что при чтении поэмы (а она написана на окситанском, провансальском языке) обратил внимание на каламбур о свете и тьме. Хотя Л.Яновская в "Треугоьнике Вооанда" сомневается, (и небезосновательно(, что Михаил Афанасьевич корпел над средневековой поэмой. Но как знать?
       Но вполне доступной ему был и другой источник по теме, а именно - книга Н.А.Осокина  «История альбигойцев и их времени»  - уверена, что она была и в библиотеке отца Михаила Афанасьевича, специализировавшегося по тематике ересей.
       Осокин тоже затрагивает вопрос авторства «Песни об альбигойском походе». Но утверждает, что поскольку в первой части поэмы чувствуется сочувствие делу крестоносцев, а не альбигойцев, Гильем не мог быть ее автором. Он считает рыцарем-трубадуром автора только второй, «феодальной» части поэмы. 
      О смерти же Монфора говорится в третьей части, в которой, по мнению Осокина, автор – «рыцарь феодал превращается в буржуа»-тулузца.
      «Смерть Монфора не вызывает лично со стороны поэта никаких лирических излияний: «Камень упал на его шлем и ударил так сильно, что глаза, мозг выскочили, а череп, лоб и челюсть разбились в куски; граф упал на землю мертвый, окровавленный и почерневший» (v. 8451-55). Крестоносцы оплакивают его, а тулузцы радуются; обе стороны высказывают свои чувства короткими фразами. «Граф был нечестивец и убийца, потому и умер без покаяния, пораженный камнем» (v. 8476); «его смерть была счастливой случайностью, из мрака соделавшей свет» (v. 8493),;—;вот взгляд певца Тулузы на вождя крестоносцев».
      Таким образом, является ли автор каламбура о свете и тьме из «Песни об альбигойском походе» рыцарем –  это ещё вопрос. По крайней мере, согласно Осокину, это горожанин, буржуа, отступающий при описании событий от традиций рыцарской поэзии, для которой лирические излияния были обязательным элементом.      
     Но,допустим, Булгаков принимает версию, что автор каламбура из «Песни об альбигойском походе» – рыцарь-трубадур и делает из него  «тёмно-фиолетового рыцаря». За что писатель наказывает его?
     Ответ Галинской: за отступничество от чистоты альбигойской веры (разновидности гностицизма).   «…согласно альбигойским догматам, тьма – область, совершенно отделённая от света, и, следовательно, из тьмы свет сотвориться не может, как бог света не может сотвориться из князя тьмы. Вот почему по содержанию каламбур «l’escurs  esclarsic»  не мог устраивать ни силы света, ни силы тьмы». 
     С этим ответом можно было бы согласиться, но только при одном условии -  если исходить из того, что Михаил Афанасьевич проводил в романе гностическую линию.
    Однако оперирование им понятиями «свет» и «тьма» само по себе ещё не доказывает, что он принял сторону гностицизма. Скорее, дело обстоит противоположным образом.
       
                .......
     Комментируя просьбу Иешуа о том, чтобы Воланд взял Мастера и Маргариту с собой и наградил их покоем (её передаёт Левий Матвей) посредник), Галинская пишет:
      «И в самом деле, сцена эта как бы иллюстрирует догмат тех еретиков, которые считали, что земля не подвластна богу и целиком находится в распоряжении дьявола. Ведь многие еретики (манихеи, богомилы, патарены, вальденсы, тиссераны, альбигойцы) верили в существование одновременно двух царств: света и тьмы, добра и зла. В царстве света, утверждали они. господствует бог, в царстве тьмы повелевает сатана. Подкреплялось же это следующим рассуждением. Если бог – творец всего мира, то он и виновник присущего этому миру зла, но в таком случае он не всеблагой; а если бог бессилен устранить зло, то он не всемогущ, ибо тогда злом управляет некая иная сила. Вывод же был таков: бог света повелевает горними сферами, а князь тьмы - землёй»   
      Всё это так. Упомянутые ереси гностического, манихейского толка основывались на вере в бога света и в злого демиурга – создателя мира (тьмы0.      
       Но в том и дело, что  эта вера сопряжена с абсолютным, метафизическим противопоставлением света и тьмы.
       Еретики, включая альбигойцев–катаров проповедовали строгий дуализм, т.е.  непримиримую борьбу света и тьмы. Мир, по их представлениям лежит во зле, и это неисправимо.  Частицы света,  захваченные миром (такой частицей является – душа, пневма, заключённая в теле как в тюрьме) должны быть освобождены и собраны  – свет отделён от мира, а последний уничтожен как порождение зла.
       Вл.Соловьёв, автор статьи «Гностицизм» в словаре  Брокгауза-Ефрона, разъяснял: «Мир не спасается; спасается, т. е. возвращается в область божественного, абсолютного бытия, только духовный элемент, присущий некоторым людям (пневматикам), изначала и по природе принадлежащим к высшей сфере. Он возвращается туда из мирового смешения цел и невредим, но без всякой добычи. Ничто из низшего в мире не возвышается, ничто темное не просветляется, плотское и душевное не одухотворяется».
     А это, конечно, противоречит христианским догматам и представлениям.
     Тот факт, что в «Мастере и Маргарите» действует некий критик по фамилии Ариман тоже говорит об осведомлённости Булгакова в отношении религиозного дуализма.
      Ормузд и Ариман – боги зороастризма, олицетворяющие  добро и зло.  (Вот почему Ницше сделал героем своей поэмы «Так говорил Заратустра» основателя зороастризма: Заратустра создал метафизическое противопоставление добра и зла, он же должен его преодолеть).
      Но в зороастризме противопоставление добра и зла не переходило в отрицание мира. Зато возникшее там же, в Иране, манихейство абсолютизировало противопоставление добра и зла, являясь по сути своей, разновидностью гностицизма.
      С догматами альбигойцев (катаров) Михаил Афанасьевич мог ознакомиться в уже упомянутою мною книге Н.А.Осокина «История альбигойцев и их времени» (Т.1 1869, Т.2. 1872).
      Если же обратиться к сцене из романа, на которую ссылается Галинская, в особенности на диалог, который состоялся между Левием Матвеем и Воландом, то становится ясным, что Булгаков не только не является сторонником идеи абсолютного противопоставления света и тьмы, а, как раз напротив, выступает против неё, доказывая её несостоятельность.
       Мне уже не раз приходилось говорит, что грань между христианством и гностицизмом  - очень тонкая.  Аскетическое христианство в своём неумолимом преследовании зла зачастую становилось неотличимым от гностического дуализма.
       Левий Матвей в романе – носитель именно такой тенденции в  христианстве, которая в силу исторических причин была господствующей, Неслучайно же именно он выступает в роли посредника между Иеуша и Воландом. Для него Воланд – не партнёр по общему делу, а враг, ненавистный враг, которого, будь его воля, он бы уничтожил и, как следствие,  «ободрал» «всё живое».      
     Но читатель-то не разделяет этого отношения Левия Матвея к Воланду. Потому что сам автора даёт понять читателю, на чьей стороне истина,– на стороне  жизни  с её светом и тенями или на стороне религиозного дуализма, неизбежно оборачивающегося против жизни.      
      Отсюда вывод, противоположный тому, который делает Галинская:  «тёмно-фиолетовый рыцарь» никак не мог быть наказан Булгаковым за то, что он погрешил против альбигойской веры, т.е. против абсолютного дуализма света и тьмы. А вот за исповедование такого дуализма – мог.

                .......
     Булгаков занимает позицию, полемическую в отношении противопоставления света и тьмы как непримиримых «врагов». В этом нет никакого сомнения.  Свет и тьма – не два враждующих царства, не две метафизически противоположных области, а «ведомства». Именно это понятие, имеющее бюрократический оттенок, использует писатель, давая понять, что они оба подчиняются какй-то ещё более высокой управляюшей инстанции. К которой, видимо, и восходят как к своему основанию или даже порождающему истоку.
     Вот и Л.Яновская отмечает «присущее Булгакову ощущение цельности мира, неразрывности света и тьмы, дня и ночи – его «ренессансное» ощущение бытия. Если оперировать философским терминами, то Булгаков –  монист, «исповедующий» единство бытия (духа) и мира (жизни, космоса, природы) - тут сразу на память приходит и  «всеединство» Вл.Соловьёва, и ни в коем случае не дуалист, усматриваюший в свете и тьме два абсолютно противоположных начала.
      Версию Галинской об «альбигойском» происхождении «тёмно-фиолетового рыцаря» Яновская категорически (и не раз) опровергала, аргументируя ссвоё несогласие следующими доводами. Вряд ли писатель прочитал «Песню об альбигойском походе» на мертвом, провансальсокм языке, да и вообще нет никаких свидетельств того, что он проявлял интерес к поэзии трубадуров.
      Не отказав себе в удовольствии попенять Галинской в неуместной демонстрации эрудированности, Яновская предложила искать следы неудачной шутки «тёмно-фиолетового рыцаря» в более близком и доступном источнике - в «Фаусте» Гёте.
      Ещё в 1987 году в статье «Треугольник Воланда» (опубликованной в журнале «Таллин»,  N4)  она высказала догадку, что к каламбуру о свете и тьме, за который был наказан рыцарь, какое-то отношение имеет одна запись, обнаруженная ею в черновой тетради «Мастера и Маргариты». А именно:  «Свет порождает тень, но никогд а, мессир, не бывало наоборот»   
      Через некоторое время, в 1991 году случайно обнаружилась книга из библиотеки Булгакова -  «Фауст» Гёте в прозаическом переводе А. Соколовского (СПб. 1902). В ней красным булгаковским карандашом  был отчёркнут монолог Мефистофеля. «Я часть той тьмы, из которой родился свет, гордый свет, оспаривающий в настоящее время у своей матери, тьмы, и почет, и обладание вселенной, что, впрочем, ему не удастся, несмотря на все его старания"
      На полях слева рукою Булгакова были приписаны две маленькие буквы: «к-в» (Яновская расшифровала их как Коровьев) и ещё третья ниже, которую исследовательница расшифровать не смогла.
      Найдя необходимый аргумент в подтвержение своей догадки, Яновская делает вывод:  «реплику его  (Мефистофеля –Е.К.) о том, что свет порождён тьмою, парирует – уже за пределами трагедии Гёте, в мире блугаковского романа – дерзкий Коровьев». «Это действительно набросок так дорого обошедшейся Коровьеву шутки о свете и тьме. И всё же не более, чем набросок. Самого каламбура Булгаков так и не сочинил. Он многого не дописал в своем оборвавшемся вместе с жизнью романе» *.   
      Да, очень похоже на то, что  у Михаила Афанасьевича была мысль вложить фразу «Свет порождает тень, но никогда, мессир, не бывало наоборот» в уста Коровьева.
      Но почему эта фраза (прямо противоположная по смыслу каламбуру автора «Песни об альбигойском походе») могла стать причиной его наказания?
      Из разъяснения Яновской выходит, что Коровьев наказан за то, что он осмелился оспорить тезис о рождении света из тьмы, который высказывает «мессир» Воланд-Мефистофель. Т.е. получается, что булгаковский Воланд и Мефистофель Гёте ничем не отличаются. Но так ли это на самом деле?      
      Мефистофель – историко-культурная личина, маска Воланда, в которой он являлся миру или, наоборот, в  которой мир, люди в силу ограниченности своего сознания и представления воспринимали его. Далеко не всё, что говорит Мефистофель у Гёте, повторил бы булгаковский Воланд. Если Булгаков берёт в качестве эпиграфа к роману слова Мефистофеля (“Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо”), то это ещё не значит, что Мефистофель и Воланд совпадают по образу своих мыслей и действиям. Во всяком случае, тот Воланд, который предстаёт перед читателем в итоге работы писателя над образом Дьявола.
      Конечно,  булгаковская запись отражает какой-то этап работы писателя на романом, над его смыслами.  В ходе этой работы возникали и отбрасывались разные варианты. И Яновская сама это оговаривает. Но в том-то и дело, что эта запись в текст романа не вошла.
      Обратим внимание на маленькую, но немаловажную деталь. В рассматриваемой фразе говорится не о свете и тьме как в монологе Мефистофеля из «Фауста» Гёте или как в случае с неудачной шуткой «тёмно-фиолетового рыцаря», а о свете и тени.
      И эта деталь отсылает нас опять к сцене спора Воланда с Левием Матвеем.      Неслучайно же Левий Матвей именует Воланда повелителем теней.
      Юрий Кривоносов, нашедший книгу «Фауст» со следами работы над ней Булгакова,  приводит ещё одну писательскую пометку к тексту Гёте. Михаил Афанасьевич поставил букву "W" против слов Мефистофеля:
       «Свет ведь может цепляться только за телесное. Из телесного он происходит и оно одно делает его прекрасным. Но телесное же может преградить ему дорогу. Потому я полагаю, что не долго будем мы ждать времени, когда уничтожится вместе со всем телесным и свет"**.
               
                .......

                Загадка перевёрнутой "М".

      Кривоносов считает (и совершенно верно), что  отчёркнутые Булгаковым слова Мефистофеля о «цеплянии» света за телесное начало нашли отражение в речи Воланда, обращённой к Левию Матвею: "... Не будешь ли ты так добр подумать над вопросом: что бы делало твоё добро, если бы не существовало зла, и как выглядела бы земля, если бы с неё исчезли тени? Ведь тени получаются от предметов и людей. Вот тень от моей шпаги. Но бывают тени от деревьев и от живых существ. Не хочешь ли ты ободрать весь земной шар, снеся с него прочь все деревья и всё живое из-за твоей фантазии наслаждаться голым светом?  Ты глуп…»
      Изучив пометки Булгакова в книге «Фауст» в переводе Соколовского, Кривоносов пришёл к выводу, что "W" как заглавная буква имени «Воланд» возник не сразу, что автор шёл к нему через некую цепь логических построений…».
      По мнению Кривоносова решающее значение в этом выборе сыграло звучание.  Немецкое «V»  в русском языке передаётся звуком «Ф», но звучание слова «Фоланд» не устраивало Булгакова.
      Не буду отрицать роли звучания в выборе Булгаковым имени для Сатаны.
Но, думаю, что одним только звучанием дело не ограничилось. Не говоря уже о том, что Соколовский переводит Vоland как Воланд, а не как Фоланд.***
     Кривоносов сам же говорит о цепи логических построений, результатом которых  стало авторское решение в пользу «W». При этом он делает одно очень важное наблюдение - что  явственное "W" стоит только против выше цитированных слов Мефистофеля.
      Следует полагать, что именно эти слова и определили окончательный выбор писателя в пользу "W" в качестве заглавной буквы имени своего персонажа.
      Булгаков ведь работал не только со звучанием, но и со смыслом. (О смыслах булгаковеды иногда забывают).  Для него важно было, чтобы звучание соответствовало смыслу, который он хотел выразить. В этом удивительно точном соответствии художественных -  звуковых и видовых образов  - смыслу, может быть, и заключена главная «тайна» необыкновенного влияния романа «Мастер и Маргарита» на читателей, его подлинная магия.   
       Так вот о смысле. Как я уже говорила, нельзя отождествлять Воланда с Мефистофелем.
       Да, то, что он говорит Левию Матвею, перекликается с текстом Гёте. Но каким образом?
       Вдумаемся в слова Мефистофеля. О, да тут ведь целая философия! Нигилистическая философия со всей присущей ей логикой, даже диалектикой.
       Мефистофель – представитель тех сил, которые имеют своей целью уничтожить свет. Напрямую сделать они этого не могут. Но, коль свет «цепляется за телесное», значит, чтобы уничтожить свет, нужно уничтожить телесное.      
       Телесное начало может просветляться, и отсюда возникает  всё прекрасное - без телесного начала нет красоты.  Но телесное начало может стать и преградой свету. Вот этим и надо воспользоваться.
       Поэтому-то что делает Мефистофель? Он погружает Фауста в телесные наслаждения.
       Удивительно, но в этом пункте – точка пересечения Мефистофеля с гностиками (каковыми были и альбигойцы). Во всяком случае, с частью из них.
       Казалось бы, гностическая вера требовала чистоты нравов. И действительно  многие гностики были аскетами.
       Однако отрицание телесного начала (тело – темница, в которой заключена пневма, частица света, нуждающаяся в освобождении) имело на практике и прямо противоположное проявление. Пренебрежение телом (в религиозно-философском смысле) оборачивалось правом на самый разнузданный и разрушающий разврат****.  Как правило, охотно разрешала себе это аристократия.
       Но вернёмся к Мефистофелю. Кто он? Он  - враг и света, и телесного начала,   и души, и тела. Он – враг всего живого (живое есть единство души и тела), самой жизни. Его цель – уничтожение жизни.
       А булгаковский Воланд, напротив, – защитник жизни и, следовательно, противник Мефистофеля.  Не заключает ли в себе «W» этот смысл?  Как  перевёрнутая «М»?   
       Так это или не так, но в любом случае Воланд – антипод Мефистофеля (каким тот представлен у Гёте), хотя  к нему и прилипла маска Мефистофеля.      
      Но это не мешает ему использовать исходный тезис, которые приводит Мефистофель, - о "цеплянии" света за телесное.

                .......
 
     Увы, фраза «Свет порождает тень, но никогда, мессир, не бывало наоборот» из черновой тетради к роману тоже не даёт ответа на вопрос, за что был наказан «тёмно-фиолетовый рыцарь».
     Прежде всего потому, что булгаковский Воланд вовсе не утверждает, подобно Мефистофелю, что свет происходит из тьмы. И, следовательно,  «тёмно-фиолетовому рыцарю» не было нужды оспаривать мнение патрона (если эта фраза принадлежит действительно Коровьеву), а у того не было никаких оснований наказывать своего слугу за «дерзость».   
     Упомянутая фраза отражает специфику булгаковского подхода к решению проблемы света и тьмы.  Писатель переформулирует её в проблему  соотношения света и теней.         
     О такого рода переформулировке однозначно свидетельствует спор Воланда с Левием Матвеем в итоговом тексте романа.    
     На первый взгляд Воланд в споре с Левием, как и Мефистофель у Гёте, противостоит свету. И тоже именно «гордому» свету  (в переводе Н.Холодковского «надменному»).
     Но в его противостоянии есть принципиальное отличие в сравнении с позицией Мефистофеля.
     Противник Воланда – не сам глава «ведомства» света, т.е. не Иешуа -  он-то как раз не горд, а глупый Левий. Т.е. Воланд противостоит не свету как таковому, а ограниченности Левия  как посланника «ведомства» света. 
     Пытаясь стать в горделивую позу в отношении Воланда, Левий ведёт себя демонстративно агрессивно. 
     Воланд же величественно спокоен. Он без малейшего напряжения отбивает наскоки Левия, вскрывая истинную причину его ненависти к своему «ведомству»   - «фантазию наслаждаться голым светом».
     А «ведомство» Воланда – это космическое ведомство и в то же самое время земное ведомство. Ведь в романе мы имеем дело с  геоцентрической концепцией мироздания, в соответствии с которой видимый (человеческому глазу) космос  есть продолжение земного пространства, - это земной космос, обитель жизни.
     Называя Воланда повелителем теней, что не встречает возражения со стороны Сатаны, Левий предстаёт как борец с тенями. И это придаёт дополнительные оттенки смысла, указывая на ложный характер его борьбы,  на непонимание им того, что он борется против жизни на Земле.
     В булгаковской формулировке «фантазия наслаждаться голым светом» каждое слово продумано и выверено.   
     Речь идёт не о творческом воображении, а о дурной отсебятине, субъективном вымысле, никак не соотносящемся с истиной.
     Неслучайно Булгаков использует и выражение «голый свет». Не «чистый», а «голый»,  т.е. лишённый прикрытости, покрова как чего-то необходимого.  Чистый свет самодостаточен., а вот голый – нет, он нуждаётся во внешнем, объектном мире. Тем самым Булгаков сразу же даёт понять, в чём суть спора Воланда с Левием о необходимости теней.   
     Где нет теней, там нет объектов света -  ни предметов, ни живых существ, т.е. ни предметно-телесного начала, ни душевного. Тени – эффект присутствия света в земном мире. Да и вообще существования самого земного мира, потому что в известном смысле он сам и всё в нём есть свет (по разъяснению о.П.Флоренского в "Иконостасе"). (Вампир не отбрасывает тень, потому что у него нет души, и свету не за что «зацепиться»).
     Если Мефистофель Гёте работает над осуществлением «дьявольского» плана – сделать телесность ловушкой для света, чтобы погубить его, то Воланд, напротив, - отстаивая право теней на существование, объективно выступает в роли защитника света.   
     А вот «тёмно-фиолетовый рыцарь» сочинил неудачный каламбур, «разговаривая о свете и тьме». Не о свете и тенях, а о свете и тьме.
     Это значит, что рыцарь мыслил манихейскими противоположностями, как мыслили трубадуры - еретики-гностики. И это вполне достаточное основание для того, чтобы быть наказанным Воландом.
     Вопрос - почему каламбур «тёмно-фиолетового рыцаря» обязательно должен содержать тезис о происхождении света из тьмы? Откуда у исследователей «Мастера и Маргариты» взялась такая уверенность? В романе нет такого указания.
     Более того, вообще нет указания, что каламбур должен быть обязательно о свете и тьме. Повторю - нам известно только, что рыцарь сочинил каламбур, «разговаривая о свете и тьме». Для чего было Булгакову употреблять такую усложнённую формулировку, если не для того, чтобы дать читателю понять, что каламбур вписан в «разговор» о свете и тьме, но при этом его содержанием является что-то другое?
                .......             

      Зафиксируем различие: «темно-фиолетовый рыцарь» «разговаривал о свете и тьме», Воланд же «провёл беседу» с Левием Матвеем о свете и тенях. Согласитесь, что это не совсем одно и то же.      
      Черновая запись, в которой Яновская видела набросок шутки «тёмно-фиолетового» рыцаря, отражает определённый этап в переосмыслении писателем проблемы света и тьмы в проблему света и теней. И, как я пыталась доказать, вряд ли относится к самой шутке.
      В этой записи ещё акцентируется  тезис о невозможности происхождения света из теней. Замена понятия «тьма» на понятие «тени» делает очевидной такую невозможность.
      Однако в эпизоде с диалогом Воланда с Левием Матвеем акценты расставляются уже иначе. Спор переходит в совершенно иную плоскость - в осознание невозможности уничтожить тени, чтобы при этом не уничтожить весь земной мир как мир, в котором есть свет, который и сам есть свет («белый свет»).   
      И вот что важно - упомянутый эпизод с участием Левия Матвея появляется лишь в последней правке романа. Значит, он – результат длительной мыслительной работы писателя по уточнению и корректировке философского замысла романа.
      Яновская подробно поведала о том, как менялся текст романа, касающийся «определения» судьбы Мастера. Сейчас, когда опубликованы все шесть редакций романа, можно убедиться в верности её наблюдений.
      Гонец от Иеуша к Воланду появляется в 1934 году, во второй редакции романа. «Здесь это Фиолетовый всадник с темным, неподвижным и печальным лицом, и поводья его коня — золотые цепи…
      Потом мы видим его в машинописи 1938 года» )Яновская).   Но при этом его  внешний облик претерпевает заметные изменения: он превращается в  «неизвестного всадника в темном».
     «…Воланд был спиною к закату.
     Через некоторое время послышался шорох как бы летящих крыльев и на террасу высадился неизвестный всадник в темном и беззвучно подошел к Воланду. Азазелло отступил. Вестник что-то сказал Воланду, на что тот ответил, улыбнувшись:
   - Передай, что я с удовольствием это исполню».
     Дело в том, что «до конца сентября того же 1934 года, в той же второй редакции — печальный неподвижный лик, фиолетовый цвет и золотые цепи поводьев переходят к Коровьеву». И с этого момента «фиолетовый цвет останется за Коровьевым навсегда» (Яновская).
     Сам же «неизвестный всадник в тёмном» задержался в тексте романа ненадолго.
     "...абзац в машинописи перечеркнут — сначала рамочкой, потом крест-накрест — красным карандашом. Синим поставлен знак отсылки к вставке, таким же знаком помечена сама вставка — листы, писанные Еленой Сергеевной на машинке, под диктовку» (Яновская).
     В итоге при последней правке романа всадник с крыльями вообще исчез, а его в качестве гонца от Иешуа сменил Левий Матвей.
     Этой замене соответствует и изменение характера взаимоотношений Воланда и Иешуа.               
     Яновская заметила, что «от редакции к редакции распоряжение Иешуа о судьбе мастера и Маргариты все меньше звучит приказом. И реакция Воланда на обращение Иешуа все сдержанней и достойней. А вместе с тем безмерное уважение Воланда к Тому, Кто считается его антиподом, в романе все ощутимей и бесспорней.
     В окончательной редакции Иешуа не приказывает. Он просит — и о судьбе мастера и Маргариты, и о судьбе Пилата. Но просьба его обсуждению не подлежит. Она исполняется незамедлительно и точно. Не в порядке послушания — в порядке признания».
     Отсюда напрашивается вывод, что полемика о свете и тенях становится необходимой писателю как обоснование идеи уважительного партнёрства Воланда и Иеуша.
     А что же «тёмно-фиолетовый рыцарь» с его неудачной шуткой?
     Упоминание о сочинённом рыцарем каламбуре, когда он «разговаривал о свете и тьме», тоже появляется в последней редакции романа, т.е. тогда же, когда и полемика о свете и тенях между Воландом и Левием. И это, конечно, не может быть, ничего не значащим совпадением. 

                .......
     Ещё одно замечание -  относительно того, что Булгаков в конечном итоге формулирует проблему света и тьмы как проблему света и теней.
     Именно о тенях идёт речь в пьесе «Дон Кихот», над которой писатель работал одновременно с написанием последней редакции «Мастера и Маргариты».
     Избавившийся от своего безумия, умирающий Дон Кихот благодарен Сансону Карраско за то, что тот помог его разуму освободиться от «мрачных теней» и «вспугнул вереницу ненавистных фигур», которые «мучили» старого идальго в «помрачении разума».
     Перед смертью Дон Кихот приходит к пониманию, что на самом деле он боролся с тенями, считая, что борется со злом, и что именно в этом заключалось помрачение его разума. Перекличка с полемикой Воланда с Левием Матвеем здесь очевидна.
     Разрабатывая образ Дон Кихота (см. об этом…), Булгаков одновременно корректировал замысел «Мастера и Маргариты» и образы романных персонажей, через которые им решалась проблема света и тьмы.
     Воланд из «князя тьмы» (а так – «Князь тьмы» называлась ещё четвёртая редакция романа, редакция 1937 года), превращается в «повелителя теней», Левий  – в борца с тенями, причём, в отличие от безумного Дон Кихота, в сознательного борца с тенями, отождествляющего тени со злом в ясном сознании.
     Метаморфозу претерпевает и образ Коровьева-рыцаря.   
     Первоначально ни о какой неудачной шутке рыцаря в тексте романа вообще не говорилось.
     В редакции 1934 года написано: «Поэт (Мастер был ещё поэтом – Е.К.) увидел отчетливо, как с Коровьева свалилась его шапчонка и пенсне, и когда он поравнялся с остановившимся Коровьевым, то разглядел, что вместо фальшивого регента перед ним в голом свете луны сидел фиолетовый рыцарь с печальным и белым лицом; золотые шпоры ясно блестели на каблуках его сапог и тихо звякали золотые поводья. Рыцарь глазами, которые казались незрячими, созерцал ночное живое светило».
     Упоминание о шутке появляется в третьей редакции (1936 год). Однако ничего не говорится о том, в чём именно заключалась шутка.
   «Луна лила бешеный свет, и теперь он заиграл на золотых застежках кафтана, на рукояти, на звездах шпор. Не было никакого Коровьева, невдалеке от мастера скакал, колол звездами бока коня, рыцарь в фиолетовом. Все в нем было печально, и мастеру показалось даже, что перо с берета свешивается грустно. Ни одной черты Коровьева нельзя было отыскать в лице летевшего всадника. Глаза его хмуро смотрели на луну, углы губ стянуло книзу…
—Он неудачно однажды пошутил, — шепнул Воланд, — и вот осужден был на то, что при посещениях земли шутит, хотя ему и не так уж хочется этого. Впрочем, надеется на прощение. Я буду ходатайствовать».
    Яновская обратила внимание на то, что Воланд здесь ходатайствует перед Иешуа. Однако эта фраза свидетельствует не столько о подчинённом (пока ещё) положениии Воланда (в итоговом варианте Иешуа через Лнвия ходатайствует за Мастера), сколько о том, что писатель обдумывал, как именно распределялись полномочия между «ведомствами».
     Прощение (как и сопутствующие ему муки совести и раскаяние) – по части Иешуа, а вот по части Воланда – наказание и соответственно определение меры (срока) наказания. Воланд может сократить наказание, что он и делает в отношении Фриды. Так распределяются полномочия в итоговом варианте романа. Но пока Булгаков только «нащупывает» решение.
     О том, насколько интенсивной была эта мыслительная работа, косвенно свидетельствует и то, что Михаил Афанасьевич до последнего не мог определиться с рыцарем.
     В четвертой редакции романа вместо «фиолетового рыцаря»  возникает «тёмный рыцарь» Абадонна (т.е. Коровьев отождествлялся с Абадонной) : «На левой руке у Маргариты скакал, звеня золотой цепью, темный рыцарь с мрачным лицом. Он уперся подбородком в грудь, он не глядел на луну, он думал о чем-то, летя за своим повелителем, он, вовсе не склонный к шуткам, в своем настоящем виде, он ангел бездны, темный Абадонна». Но через месяц, диктуя текст на машинку,  Булгаков «и  фиолетовый цвет и разговор о шутке восстановит» (Яновская).
     Писатель явно выбирал между «фиолетовым рыцарем» и «тёмным рыцарем» (также, как и в случае с всадником - гонцом от Иешуа), пока не нашёл компромиссное цветовое решение для образа рыцаря: тёмно-фиолетовый.
     Вместе с этим решением появляется и более определённое указание на то, за какую именно шутку наказан рыцарь, а также сообщается, что он «свой счёт оплатил и закрыл», т.е. что срок его наказания истёк.
      
                Продолжение следует
      
               
* Л.Яновская. Записки о Михаиле Булгакове.
** Юрий Кривоносов. Михаил Булгаков. ДВАДЦАТЬ ДВА ФАУСТА. (1991-1992. C примечанием 2003 г.) В книге где-то сто пометок, сделанный рукой Булгакова.
Л.Яновская писала о её таинственном исчезновении в недрах Российской гос библиотеки (бывшей Ленинки) куда её сдал Кривоносов. Он же сё там снова обнаружил. Теперь она вполне доступна, включена в личный архивный фонд М.А.Булгакова (номер фонда – 562, картон 70, единица хранения 2).
***Приведу выдержку из статьи Ю Кривоносова "Михаил Булгаков. Двадцать два Фауста": 
   «У Гёте это имя возникает только один раз - в Вальпургиевой ночи, где Мефистофель кричит: "Прочь! Юнкер Воланд идёт!" (Platz! Junker Voland kommt!) Соколовский комментирует это место так: "В подлиннике "Junker Voland", то есть юнкер Воланд…  Юнкер значит знатная особа (дворянин), а Воланд - было одно из имён чёрта. Основное слово "Faland" (что значило обманщик, лукавый) употреблялось уже старинными писателями в смысле чёрта".
    Булгаков первоначально пометил это место вертикальной чертой, а потом, видимо, уверившись в чём-то, добавляет к этой черте большую широкую, совершенно не похожую на все остальные, "галку" с отогнутым правым крылом, и знак сразу становится очень похожим на "W". (в статье приводится фото этой пометки Булгакова – Е.К.)
     И в тексте мы читаем: "... поэт успел разглядеть на карточке напечатанное иностранными буквами слово "профессор" и начальную букву фамилии - двойное "В" - "W". Но и основное слово Булгакову понравилось, он его тоже использует, сделав, однако, не основным, а дублирующим - словно   бы искажённым вариантом "Воланда": "Как фамилия-то этого мага?.. - Во... Кажись, Воланд. А может быть, и не Воланд? Может быть, и не Воланд. Может быть Фаланд ...".

****Неудивительно, что деятельность всякого рода эзотерических, тайных движений и организаций зачастую была (и остаётся) сопряжённой с предельным аморализмом.