Три дня в Париже. Тезка

Однажды, наводя порядок в шкафу препараторской, Вера услышала стук закрываемой двери и подняла голову. В проеме маячила мужская фигура.

-  Кто тут? – спокойно спросила девушка, выходя из полумрака на свет. – А-а, здравствуйте, Анатолий Михайлович. Что это вы - в наши пенаты? – приветствовала декана кафедры психологии Ходарева.
-  Да шеф твой нужен. Не знаешь, на месте? – ответил пришедший, а сам шел прямо на девушку, заставляя ее медленно отступить назад,  в кладовку.
-  Тут уж его точно нет, - чувствуя возрастающую неприязнь, Вера хотела обойти Ходарева.
-  Куда же ты так спешишь, Верочка? – декан стал обнимать девушку, лицо приблизилось почти вплотную, и Верочка почувствовала на своей щеке мокрые губы Ходарева. –  Я, можно сказать, к тебе со всей душой. А ты отворачиваешься…, - руки мужчины скользнули под белый халат девушки.
 
Завязалась борьба, во время которой ни Вера, ни Ходарев не заметили, как бесшумно открылась дверь и на пороге появился заведующий кафедрой биологии Мищенко Леонид Львович.

-  Пошел вон! – Вере наконец удалось оттолкнуть Ходарева. – Я сейчас к Гвоздеву пойду!
-  Да я же с самыми лучшими намерениями, - продолжал хватать Веру за руки Ходарев. – И потом: кто тебе поверит?
-  Лучшими намерениями, как известно, вымощены дороги в ад, - усмехнулся Мищенко. – Ну, коллега, что скажешь?

От неожиданности декан Ходарев оступился и едва не свалился прямо к ногам Леонида Львовича.

-  Да я, понимаешь… я …это, к тебе… было… зашел, а тут вот… она…
-  Соблазнить, значит, тебя решила? Ай-ай-ай, Вера! Как вам не совестно: такого юного мальчика в соблазн вводить? – насмешливо произнес Мищенко и уже сурово бросил. – Все это вы расскажете коллегам в ближайшее время! – и совсем шепотом. – Пошел вон!

Сгорая от стыда, ярости и растерянности, Вера сняла халат и выскочила из лаборантской. Слезы душили девушку. Она опрометью неслась по ступенькам, не замечая никого и ничего вокруг. Этот день был последним днем работы Верочки в институте.

 После звонка к ней приехала бывшая староста. Валентина Николаевна теперь работала завучем в средней школе.

Выслушав подругу, возмутилась:
-  Нет, ты посмотри, какой козел! Ты только не говори, что раньше не замечала его слюнявых взглядов… Он к тебе всегда неровно дышал… Но чтобы пойти на такое… Вот же ж гад какой!

Верочка молчала.

-  Ну, и что ты сопли распустила? Да наплюй! Я тебе так скажу, подруга: что ни делается, все к лучшему.
-  Что ты говоришь, Валя?
-  А то и говорю! У меня в школе четыре вакансии. Поедем, не пожалеешь! Тут тебе и деньги, и стаж, и уважение опять же! А со своей зарплатой лаборантки ты еле концы с концами сводишь. Небось, и про Париж свой забыла совсем?
-  Нет, Валечка, не забыла. Просто отодвинула поездку на неопределенный срок…
-  Ты ничего не ответила. Как тебе мое предложение?
-  Валя, Валя, а квартира? Закрыть и оставить? Нет, это не выход! Свою закрою, а в деревне твоей снимать угол у какой-нибудь бабульки буду? Без всяких удобств? Нет, я не смогу в деревне!
-   Э-э, подруга! Какие у тебя представления о деревне! В нашем поселке дом для учителей построен. И сейчас в нем аж три квартиры пустуют, новых учителей дожидаются. Две девчонки замуж выскочили за местных парней, третья, правда, в Москву подалась счастья искать… И зарплата у тебя достойная будет. Мало ставки, две возьмешь, только работай… Не отказывайся сразу, подумай.
                *   *   *
Полночи не спали подруги, все обсуждали предполагаемую работу для Верочки. Валентина уже спала, а  вчерашняя лаборантка продолжала ворочаться на своей кровати, то мысленно отказывая подруге, то соглашаясь с ней.
Утром следующего дня поехали в институт, чтобы посоветоваться с Инной Борисовной, бывшим куратором этих девушек.

-  Ну, что же, Вера, я думаю, предложение Валентины стоит принять. Тебе надо стать на ноги, дорогая! Высшее образование – это еще не все. Надо попробовать себя в профессии. И не кисни! У тебя прекрасный слог, ты должна писать, Верочка, писать! А ты моешь пробирки на факультете биохимии. Что это? Одно дело – подработать студенткой, но сейчас… Иди, иди по своей дороге, девочка! Правильно решила Валентина. А о Ходареве… Честное слово, никогда бы не подумала! Я уверена была, что он питает к тебе самые нежные чувства… Но это уже другой разговор. И с квартирой я тебе помогу. Наши-то молодожены угол снимают.
-  Это вы о ком? – не поняли девушки и спросили об этом обе.
-  Ну, как же! Да первокурсники наши поженились, с которыми вы сказку на пятом курсе ставили.
-  Инна Борисовна, ну какие же они первокурсники? Мы уже два года, как институт закончили, а они, значит, на третьем, а, вернее, третий закончили, - засмеялась Валентина.
-  Неужели два года пролетело? – ужаснулась Инна Борисовна. – Ой, девочки, до тридцати лет время тянется, а после тридцати летит реактивным самолетом, даже не замечаешь… Только, вроде, понедельник был, а уже суббота… 
-  Да ну… скажете тоже! Именно что тянется, - покачала головой Верочка.
 - А вот вспомнишь меня, когда за пятьдесят перевалит.
-  Я столько не проживу, - опять улыбнулась Верочка, а сама подумала: «Это же я такой старухой буду! Не дай Бог!» 

Уже два месяца работала Вера Алексеевна в Авдеевской средней школе. Валентина Николаевна, а попросту Валентина Миненкова, бывшая староста Верочкиной группы, не обманула подругу. Новую учительницу «нагрузили» по полной.  У нее было тридцать восемь часов. Это на два часа больше двух ставок. Да плюс еще библиотека.

Возвращаясь с работы в свою новую однокомнатную квартиру, Верочка валилась с ног, а надо было готовиться к урокам назавтра, готовить себе еду, стирать, убирать…

Но, получив первую зарплату, Верочка воспрянула духом: опять на горизонте замаячила Эйфелева башня.

Сегодня была суббота, и девушка после уроков пошла в магазин за хлебом. Больше ничего покупать она не собиралась, так как назавтра запланировала поездку в районный городок. Из магазина шла медленно, наслаждаясь сознанием предстоящего выходного, запахом спелых антоновских яблок, разлитым в воздухе, и красотой, что царила вокруг.

У колонки набирала воду старушка, опираясь правой рукой на костыль.
-  Бабушка, - почти подбежала к ней Верочка, - постойте. Я помогу вам, - а сама уже снимала с крючка полное воды  алюминиевое ведро.

Из-под низко повязанного цветастого легкого платка на девушку глянули черные пронзительные глаза. Старушка ничего не сказала, только кивнула и, опираясь на свой костыль, пошла вперед. Верочка шла следом, осторожно неся полное ведро прозрачной, словно родниковая, колодезной воды.

 У низкого домика, покрытого недавно ярко-оранжевой, блестящей в лучах заходящего солнца черепицей,  хозяйка ведра остановилась.

-  Поставь тут, девонька, дальше-то я сама, - указала на скамью. – Сядь, отдохни маленько. Ты ж тоже уморилась олухов-то этих учить, - и засмеялась негромким, грудным смехом.
-  Вы знаете меня? – удивилась молодая учительница. – Откуда?
-  И-и, милок, в деревне каждый новый человек, как на ладони. Что ты все оглядываешься? Ждешь кого?
-  Нет, бабушка, смотрю вот на ваш забор: сплетен из орешника, наверное? А весь в цветах. Так красиво, что дух захватывает!

Плетеный забор старушки и, вправду, весь покрыл цветущий вьюнок. Цветы его, похожие на шляпки сказочных гномиков, были разного цвета. Тут были и голубые, и розовые, и ярко-красные колокольчики, а по низу лентой крутился белоцветный вьюнок.

 Видя искренний восторг девушки, старая женщина поднялась и отодвинула рукой невидимую на первый взгляд калитку, приглашая жестом молодую свою помощницу войти во двор. Подняв ведро с водой, Верочка перешагнула лежащее на пороге темное от старости бревно и … очутилась в царстве Цветочной феи из сказки Андерсена «Снежная королева».

Везде росли цветы. Маленький, осевший дом старушки был окружен ими. Под самыми стенами, доставая до черепичной крыши, росли желтые, просто огромные георгины. Чуть ниже, в другом ряду, цвели бардовые, вперемешку с белыми, пятнистыми. А над самой землей, напротив георгинов, весело улыбались октябрьскому солнцу низкорослые, с мелкими  желтенькими цветочками хризантемы.

 От самой дворовой калитки, у которой сейчас замерла Верочка, вела неширокая, сантиметров восьмидесяти, кирпичная дорожка. По обе стороны вдоль нее тянулись кустики крупной низкорослой ромашки белого и розового цвета.

По правую сторону от дорожки высился островок с поздними гладиолусами темно-вишневого цвета, вокруг которых голубел тонконогий ленок. Вся левая сторона от дорожки до забора, словно семицветная радуга, пестрела белыми, розовыми, сиреневыми, бордовыми и темно-фиолетовыми астрами, посеянными полосками в зависимости от цвета.

Хозяйка всего этого цветочного царства молча наблюдала за гостьей.

-  Пойди-ка сюда, милок! – позвала девушку старушка и пошла за дом.

Верочка молча последовала за ней. Зайдя за угол дома, хозяйка поманила учительницу пальцем и отошла в сторону. То, что увидела девушка за домом, заставило ее потерять дар речи. От стен дома, вдоль плетеного забора до конца огорода шел розарий. Нет, конечно же, Верочка видела розы разного цвета, разные по размеру и форме, но розы на участке старушки не входили ни в какое сравнение с тем, что она видела раньше!

-  Господи, я, кажется, попала в рай, - прошептала девушка, повернув голову к улыбающейся старушке.
-  Не-ет, Алексеевна, - покачала головой хозяйка этого сказочного цветника. – Всего только – ко мне во двор.
-  Откуда вы знаете мое имя? – удивилась опять и тут же вспомнила, что «в деревне все, как на ладони».
-  Вот ты и ответила на свой вопрос, - старушка с улыбкой смотрела на свою гостью, опираясь руками и подбородком на свой костыль. – А хочешь, я нарежу тебе цветов?
-  Нет-нет, что вы! – замахала руками Верочка. – Я люблю живые цветы. А живы они лишь тогда, когда связаны с корнем. И потом: чем они провинились перед вами, что вы хотите безжалостно отрезать им головы? Нет-нет! Неужели я произвела на вас впечатление цветоненавистницы?
-  Значит, не одна я такая, - покивала головой старенькая хозяйка и пояснила. – Не даю я никому цветов. Вся деревня ко мне бегала, чуть праздник какой или гости из райисполкома или райкома приезжали… Вот семена давала, по весне розовые кусты предлагала, да не растут у них цветы. – И усмехнулась. – Все с любовью делать надо, а не так, кое-как… Скупердяйкой зовут… Да мне все равно. Я им ничего не должна, ни райкому, ни райисполкому - никому! Совсем даже наоборот…

По выражению лица старушки поняла Верочка, что та вспомнила что-то очень личное, очень тяжелое: так изменилось, посуровело ее лицо.

-  Бабушка, можно я к вам еще зайду на цветы посмотреть?
-  Приходи, приходи, девонька, приходи, Вера Алексеевна, - четко выговаривая ее имя, приветливым голосом произнесла старушка. – Просьба у меня к тебе есть, не знаю, не обременит ли…
-  Да, конечно! Я слушаю вас.
-  Ты завтра в район поедешь, привези мне колбаски…
-  Хорошо, - с удивлением произнесла Вера. – А какой?
-  Да ить мне все равно, какой… Лишь бы - колбаска. Счас я денежку тебе вынесу, - пошла тяжело к двери в свое цветочное строение.
-  Не спешите, - улыбнулась Вера, - вот завтра занесу колбасу, чек, тогда и деньги отдадите, - и пошла к калитке легко, словно и не устала совсем. И усталость ее, и тяжесть на сердце, и тупая неопределенность – все исчезло, осталось там, за забором цветочного царства.

«Цветочная фея» (так называть будет впредь Верочка новую свою знакомую) долго стояла у калитки, провожая глазами девушку, посланную ей самой судьбой. Она улыбалась той улыбкой, какую давно не видели односельчане на ее лице. Да они, пожалуй, и саму старушку не видели, а если и видели, то не замечали. Ни к кому из местных жителей не обращалась женщина за помощью. Если крыша начинала подтекать или еще какая нужда была в мужской силе, просила знакомых из соседних деревень. Приходили мужики, помогали.

-  А вот и голубь почтовый прилетел ко мне, - сев на маленькую скамеечку у цветущих гладиолусов, заговорила старая женщина и легко коснулась отбеленного временем деревянного столбика на краю клумбы. – Глядишь, и просьбу твою исполню, милый мой. Весточку от тебя на Родину твою отправлю. Вижу я, что поможет мне девочка эта. А ты заметил, что на меня она похожа? И статью, и ростом… И имя такое в точности. Странное сходство. Не дай Бог, судьбу мою повторит… Да не допустит Господь наш милосердный, не даст он обстоятельствам сгубить еще и ее жизнь… Хотя полюбит она тоже чужака, и любовь эта будет бескрайней, как море… Все ей расскажу, передам и письмо, тобой написанное, и твой… как ты называл-то его? Ausweis,  кажется? Пусть родные твои знают, что похоронен ты, как человек, а не закопан, как собака бездомная, что цветы на могилке твоей, почитай, круглый год цветут, такие в точности, как перед родным домом твоим, в твоем Дрезден-городе …

Послушал бы кто-нибудь из односельчан сейчас старую женщину и не понял бы, где и когда научилась говорить вот эдак-то, по-городскому, не употребляя в речи своей деревенских слов и выражений. Не было ведь у нее ни телевизора, ни вошедших в каждый дом радиоприемников… Сохранилось только старенькое довоенное радио, которое и слушала, оставаясь всегда одна, Вера Алексеевна Сотникова. Но и его хватало женщине. Прислушиваясь к говору дикторов, совершенствовала по молодости речь, все надеясь попасть на Родину возлюбленного своего. Не случилось.
 
-  Вот передам Верочке все бумаги, все, что помню о тебе, накажу, чтоб непременно сделала то, что мне не суждено было, и - к тебе, голубь мой ясный... Заждался ты меня, поди… А сердце-то стонет, беду чует. Пойду, пожалуй, за Манькой своей. Может, увижу кого, передам, предупрежу… Надо успеть, надо, - бормотала, торопливо идя к калитке.

Но ни на улице, ни на лужайке, где паслась ее коза с двумя козлятами, так никого и не встретит старушка. Поздно вечером, когда на улице совсем стемнеет, поведут с лужайки своих телят ребятишки. Но что могла сказать им старая «колдовка»? Да и кто слушать стал бы?

-  Рано утром, в магазин пойду. Там завсегда бабы собираются, - перешла на местный говор «Цветочная фея», получившая это сказочное имя от своей тезки, имя, которое словно приклеется к ней, заменив оскорбительную кличку – «колдовка».

-  Что, Вера Алексеевна? Не нарезала «колдовка» цветов? – остановила ее школьная техничка.
-  Кто? Что вы сказали? – не поняла учительница, чуть не столкнувшись с неожиданно выросшей перед ней женщиной.
-  Да ведь ты от «колдовки» вышла? Видала я… Да у нее снега зимой не выпросишь!
-  Тетя Нина, о какой «колдовке» вы говорите? Никакой колдуньи я не знаю, - пожала плечами девушка.
-  Так ведь тезка твоя, Вера Алексеевна, и есть «колдовка». Неужто ты не поняла?
-  Какая тезка?
-  Бабка та, от которой ты сейчас идешь, тоже Верой Алексеевной прозывается, как и ты… "Красивая была, - говорила мать, - глаз не оторвать". Я еще совсем девчонкой  тогда-то была, ничего не помню… А мать рассказывала, что в войну в нашем селе немцы целый месяц стояли… И был среди них молодой офицер, Генрихом звали. Увидел Верку-то нашу, влюбился без памяти, да и она тоже полюбила его, полюбила так, как никто у нас тут и любить-то не умел…, - сложив руки на груди, тетя Нина задумчиво смотрела куда-то далеко-далеко. – Только полюбить немца в войну - значило Родину предать, и чем бы все это для Верки-дурочки закончилось, одному Богу известно. Только не вышло ничего у них. Через месяц наши к деревне подошли, погнали немцев так, что пыль столбом… Просила девка Генриха своего остаться с ней, только не остался он. Так и сказал ей, что фашист он для всех советских людей, и не будет ему прощения. Не принесет, де-скать, счастья он своей lieber Mеdchen... Так Верочку он свою называл… На нашем языке все равно, что любимая, единственная на всю жизню… Да-а, а через день всех их постреляли в Кузнецовке, и Генриха ее тоже… Мы все ходили посмотреть на них. Ой, жутко-то как было, Алексеевна! Ты даже представить не можешь… Лежал он, Генрих-то этот, красивый, как живой. Лицо не задето было, а грудь… из автомата, видно, вся изрешечена… Стояла Вера перед ним, смотрела и – ни слезинки, ни бабьего воя – ничего. Только лицо, как счас помню, - серое, страшное. Думали, руки на себя наложит. Но – нет, обошлось, слава Богу! – перекрестилась тетя Нина. – Только пропал труп Генриха этого, будто исчез. А тут еще снег, такой снег прошел! Думали сперва, что засыпало его, но других-то всех откопали, собрали, за кладбищем в Кузнецовке зарыли, а его не нашли. Старики говорили, что по весне вытает, когда снег сойдет, но так и не вытаял. Исчез. А Верка с тех пор людей сторониться стала, поговаривали, что умом тронулась… Из колхоза вышла, жила со своего огорода, со своего хозяйства. Мы и не ведаем, когда она колдовать-вещевать начала. То бурю-ураган предскажет, то засуху. Поначалу ей не верил никто, только, бывало, все поля голые стоят, а на ее делянке рожь бушует, овощи-фрукты у людей поосыпались, а у нее – как ни в чем ни бывало. А потом и людям стала судьбу предсказывать И правду всем говорила, правду…
 
-  Ой, тетя Нина, вы такое рассказали, хоть книгу пиши. И что же, никто ее после войны замуж не взял? Вы же говорите, красивой была моя тезка.
-  Ой, красивой, такой красивой! Сватались за нее многие, и хорошие ребята… Только ни на кого и внимания не обращала Верка. Так и осталась одна… Одичала совсем, корову перевела, завела себе козу… С ней разговаривает, с курами тоже, даже, говорят, с цветами своими беседы ведет. И никогда уже никто не видел ее открытое лицо: все низко покрывалася, как старуха… Мы и боимся ее теперь. Как-то приехал к нам секретарь райкома партии, а сельский наш, Василь Палыч, помчался к «колдовке» за цветами, а она ему: «Ты своему сыну глотку можешь перерезать? Нет? Вот и я своим цветам тоже. Они все - мои дети».  Пришел он от нее, а сам у виска пальцем крутит…
-  И что, до сих пор судьбы предсказывает? – усомнилась Верочка.
-  Да что теперь предсказывать-то? Войны нет, жизнь наладилась…
-  Ну да, конечно. До свидания, тетя Нина. Завтра в район поеду…
-  Небось, «колдовка»-то колбасы заказала? Очень любит колбасу. Да ей редко, кто привозит.
-  Почему? – удивилась Верочка. – Деньги не отдает?
-  Не-ет, что ты, Алексеевна! Она в долг не живет. Пенсию ей, как и всем, по возрасту назначили. Мало она получает, конечно. Но к ней нет-нет, а приезжают люди про судьбу свою спросить, вот и платят ей, наверное… Да и молочко выносит к автобусу, козье молочко… У нее свои клиенты имеются, что за молоком даже из района наезжают... Так, просто, наши-то не хотят просьбой ее обременяться, а, может, боятся чего люди, вот и отказывают старухе.
-  А боятся-то чего? Она же вполне адекватна.
-  Слова ты какие мудреные говоришь… Адекватная? Это как? – не поняла тетя Нина.
-  Ну, нормальная, как и все мы.
-  Правду, что ли говоришь? – покачала головой школьная техничка. – Может, дурману она тебе напустила?
-  Да ну вас! – отмахнулась девушка и заспешила домой. – До свидания!

Нина Ивановна постояла еще у дороги, глядя вслед молодой школьной учительнице, потом медленно пошла к дому. Что-то беспокоило женщину, волновало ее. То ли удивлялась тетя Нина, что так легко и просто сошлись две тезки, то ли то, что вступилась девушка за старую, отвергнутую односельчанами женщину, одинокую, беззащитную, которую вот так запросто окрестили «колдовкой»…

-  А ведь ничего плохого она никому не делала. Как раз наоборот, старалась предупредить, защитить от лиха, от беды… А если не слушали ее и попадали в какую-нибудь халепу, она-то причем? Не причем, - рассуждала сама с собой тетя Нина.

И это тоже было для нее новостью: никогда не принимала она сторону старой Верки-«колдовки», домишко которой стоял на самой окраине. Давно перестроились колхозники, провели в дома воду, украсили крыши домов телевизионными  антеннами, только дом с черепичной крышей стоял по-прежнему уединенно, и никому, кроме хозяйки, не было до него никакого дела.

Рано утром к магазину подошла старая хозяйка дома на окраине. Нет, сегодня она не принесла молоко к автобусу, и ее постоянные клиенты, приезжающие из соседней деревни, уехали ни с чем. Встревоженная старушка поднялась на пару ступенек. Чуть выше  уже стояли несколько женщин.

-  Гляди-ка, кто к нам сюда припожаловал, - кивнула в сторону «колдовки» Пелагея Семеновна, мать председателя колхоза. – Что это ты на люди выбралась, старуха? Все не помрешь никак? Земля тебя не принимает? Безбожница!
-  Ну, что ты к ней прицепилась? Что она тебе сделала? – вступилась за старушку Наталья, вторая школьная техничка, недавно схоронившая мужа.
-  А ты заступись, заступись за нее! Не зря, видно, к ней шастаешь! – не унималась Пелагея Семеновна. – И как только земля таких носит?!
-  А скажи-ка, Пелагея, - ясным чистым голосом ответствовала скандалистке  «колдовка», - тебе-то я чем не угодила? Кабы пошла б я замуж за Андрея твоего, век бы вековать тебе одной пришлось. А ведь как он меня замуж-то звал, как уговаривал! Сколько лет неженатым ходил, все меня дожидался! Или забыла, что счастьем бабьим ты мне обязана? - и засмеялась, показывая крепкие белые зубы. С деревенскими бабами она говорила их же языком.
-  Здорово вам, бабы! – подошла заведующая магазином, она же и продавец, Галина Митрофановна. - Об чем разговор ведете? – она загремела связкой ключей, отпирая тяжелую, обитую железом дверь. – Погодите, не поспешайте!  Счас ставни открою…
-  Мне два слова тебе сказать надо, Галя, - подошла к завмагу старая Вера Алексеевна. – Ты вот что, не пускай сегодня парня-то своего на учебу. Пускай вон поможет тебе по хозяйству управиться…
-  Да ты что, Алексевна? С ума спятила? Так его же за пропуски стипендии лишить могут! А это немного-немало – двадцать рубликов!
-  Ну, смотри сама, что тебе дороже: стипендия эта или сын родный, - покачала головой старушка. – Думай, ты мать, тебе виднее!
-  Да что она несет? – все не унималась Пелагея Семеновна. – Не слушай ты ее, Галина, прочь гони! Ишь, колдовать опять вздумала! – в словах говорящей клокотала непрошедшая и незабытая обида, даже ненависть: всю жизнь прожила она с человеком, который не любил ее, детей ему родила и вырастила, а он нет-нет, а называл ее именем стоящей сейчас перед ними старой деревенской «колдовки».
-  Не лаяться надо, а послушать меня, - покачала головой старая женщина. – Дело ведь я говорю. И тебе прислушаться к моим словам надобно,о внуке подумай, - кивнула скандальной Пелагее и пошла прочь.

Пройдя несколько шагов, оглянулась, опять покачала головой и засеменила дальше, громко постукивая костылем по набитой до асфальтового блеска дороге.

Как только старушка скрылась из глаз, женщины вошли в магазин и забыли о ней. Может, это и впрямь было колдовством? Каждый выбирал себе товар, за которым пришел  так рано. Разговор журчал о последних местных новостях, о запившем опять Кольке по кличке «Дрын», который носится по деревне на своем «Беларусе», о каких-то житейских мелочах...

Легкий на помин, Колька промчался мимо идущей по обочине старой женщины, обдав ее облаком поднявшейся пыли. Трактор его ревел, как раненый зверь, уносясь по дороге к райцентру. Проводив его глазами, Вера Алексеевна Сотникова тяжело вздохнула:

-   Да, видно, от судьбы не уйдешь!

 И заспешила домой, к своему маленькому хозяйству, своим цветам. Шла и говорила сама с собой:
-   А что я могу? Вот пришла предупредить, а выслушала град насмешек, оскорблений… - и усмехнулась. – А Пелагея-то доси меня ненавидит! Вот глупая! Нет, надо было остановить этого пьяньчужку! Столько беды натворит! Господи, на все воля твоя! - и перекрестилась.