Фаге. О книгах идей

Есть книги идей вроде "Размышления о методе", "Духе законов", "Курс позитивной философии" О. Конта. Есть книги чувств как "Исповедь" и "Замогильные записки". Есть драматические поэмы вроде "Моцарт и Сальери", есть лирические поэмы. Очевидно, что кроме общего рецепта читать внимательно, постоянно размышляя, искусство чтения не может быть тем же самым для таких совершенно разных родов литературы. Каждое требует

МЕТОД ЧТЕНИЯ КНИГ ИДЕЙ

Искусство чтения книг идей мне кажется должно быть следующее.

Это искусство сравнения и постоянного приближения. Материально книгу идей читают настолько же переворачивая страницы справа налево, как и переворачивая их слева направо. Этим я хочу сказать, что одно дело возращаться к прочитанному, и другое -- продолжать чтение.

[цитата] Человек, заточенный на идеи, более чем кто-либо другой не может всего сказать сразу, он заканчивает мысли и проясняет их себе по мере продвижения в чтении, и нельзя сказать, что он овладевал идеей, пока он не прочитал целиком. Поэтому следует, по мере того как что-то цельное помалу шебуршится в мозгах и проясняется, без конца давать себе отчет о прочитанном, чтобы понять, чем отличается то, что прочитано сегодня от того, что прочитано вчера; как изменилась от этого мысль.

После чего приходится возвращаться к уже читанному и читать по новой. И так челночным методом чтение помаленьку продвигается вперед: очень трудное и не располагающее к приятному перелистыванию страниц. Но по-другому книги идей, похоже, читать не получится.

Таким образом в вашем мозгу постепенно вырисовываютя наиболее общие идеи автора, те которые у него были еще до написания книги, и те, которые возникли по мере их развертывания при ее писании. Развертываются общие идеи как следствие и синтез некоей толпы частных идей -- или же (весьма часто) те, которые он имел в процессе разворачивания своих мыслей и которые как бы становятся резюме частных идей и, в свою очередь их производят, создают новые частные идеи в большом количестве.

Если вы, к примеру, читаете Платона, вы полагаете, что вы замечаете, что его первая общая идея -- это страх перед афинской демократией, которая убила Сократа. Вы замечаете, что вся его политология исходит из этого и вы наталкиваетесь таким макаром на мысль сравнить такой и такой-то текст "Духа" Монтескье со знаменитым олицетворением Закона в "Критоне".

Вы говорите себе, что Платон прежде всего аристократ, но вот это стоическое и даже где-то рыцарское уважение к закону впечатлено в его сердце, поскольку он так уважает это чувство в других. Он таким образом становится типом аристократического республиканца, республиканца так сказать желающего подчиняться закону и чтобы этот закон был могущественнее всех людей. То есть это аристократ не признающий мнения толпы.

Но нет ли здесь противоречия и разве не толпа творит закон? Нет. В аристократической республике не толпа. Нет. Если вы заметите, что Платон особенно говорит об уважении к старинным установлениям, которые в настоящий момент не являются ни делом рук толпы, ни элиты, но результатом медленной работы в веках. И вы, возможно, взвесив эти доводы, придете к заключению, что Платон -- это человек, который хочет, чтобы народ управлялся прошедшим, а это и есть суть аристократизма.

Возможно, вы ошибаетесь, но вы взвешиваете доводы, сравниваете, измеряете одну идею другой, взаимно ограничиваете или исправляете при этом сами идеи. При этом вы испытываете удовольствие, а именно: вы понимаете, что нужно искать у мыслителя, вы находите удовольствие в том, что мыслите.

Возьмите, к примеру Канта. С первых же абзацев он, как фокусник, беспрестанно жонглирует словами "объективный" и "субъективный", и вы в простоте душевной думаете, что понимаете, о чем идет речь, пока прочитав страниц 100, а вернее не продравшись сквозь них, вдруг не обнаруживает своей полной игнорабельности. И лишь смутно под ложечкой начинает топорщиться, что у Канта все это не так, как у всех.

Поскольку смысл этих слов понятен каждому, есть смысл остановиться на нем поподробнее.

1) "субъективный" говорят, когда предмет рассматривается с одной стороны, с одной какой-то позиции или точки зрения. Например, ты каждый день встречаешься по работе со своим коллегой, и наблюдая его в деле, говоришь "какой он замечательный человек!" А его жена, которая тоже каждый день и каждую ночь видит его, говорит, что он мерзавец. И, вполне возможно, что каждый из вас прав. А вот появляется третий, который, возможно даже, менее знаком с обсуждаемым человеком. Но он тщательно взвесив ваши доводы и факты с доводами и фактами жены, и, возможно, еще и других лиц, выносит свое суждение. Вот оно-то и будет объективным (насколько? в данном случае это не вопрос -- я всего лишь пытаюсь рассказать, что мы понимаем, когда говорим "субъективный-объективный").

2) чаще говорят о "субъективном взгляде" как о взгляде, порожденном личным опытом, либо настроением. Также в этом смысле "субъективный" -- это заинтересованный. Если человека обидели, то он у своего обидчика будет выискивать только дурные стороны, не замечая хороших. Тогда его взгляд мы назовем субъектиным. А если человеку по барабану тот, о ком ему предстоит вынести суждение -- и он его знает достаточно хорошо -- тогда говорят, что он может дать ему объективную оценку.

3) очень часто под "субъективным" вообще понимают оценочное, в то время как под объективным реально существующее само по себе и вне оценок. "Объективно Пушкин считается лучшим поэтом, с моей же субъективной точки зрения он не поэт, а полное дерьмо. Объективно -- Земля круглая, а субъективно это то, как вы видите и ощущаете например, что она плоская".

У Канта же все так же, но не совсем не так. "Объективным" у него называется то, что относится к объекту, а субъективным то, что случайно появляется в конкретном опыте. И осознав эту кантовскую мысль, ты понимаешь, что для полной ясности, не худо бы дать задний ход, и вернувшись к началу, прочитать все по новой и ладом.

Естественно, у читателя не привыкшего к чтению философской литературы, может возникнуть вопрос, а нельзя ли было не морочить людям голову, а с самого начала, так сказать, идя на вы, проманифестировать свои взгляды. Согласен, Кант пишет плохо, очень плохо, это общепризнанно. Однако дело не только в этом. Он, как и любой философ, создает особый мир понятий, который плохо корреспондирует с миром обыденных представлений. В этот мир входишь, как в незнакомую комнату, наполненную вещами с непонятными значениями, и лишь постепенно ориентируешься и обживаешься там. Более того, философ сам приходит в свой мир от обыденщины, и сам долго и мучительно блуждает по его тропинкам, прежде чем выходит на кажущуюся ему правильной дорогу.

Возвратимся к Канту. Легко сказать, "называется то, что относится к объекту". Словно мы понимаем, что такое "объект". Безусловно, понимаем, и еще получше Канта. Получше, но не так. Для нас объект, это то, что мы видим, слышим, о чем думаем. А у Канта? Да то же самое. С маленькой поправочкой: "объект -- это наши восприятия, связанные нами же самими по определенным законам".

Каким таким определенным, и кем определенным? Богом, только богом и никем, кроме бога. Называются эти законы категориями, и вложены в человека от самого его рождения папой и мамой, независими как от желания этого человека, так и от возможностей папы и мамы сделать это как-то иначе. Одна из таких категорий -- закон причинности: "все что происходит имеет свою причину". Поэтому, когда один говорит, что Земля вращается вокруг Солнца, а другой, что Солнце вокруг Земли -- как ни странно, по Канту они оба высказывают объективное мнение, потому что оно разнородные представления, объединяя законом причины и следствия, приводят к единому объекту, вернее формируют этот объект. Более того, если человек скажет, что Солнце всходит от того, что крокодил каждое утро изрыгает его из утробы -- как это думали первобытные люди, -- то это то же будет объективным мнением, потому что относится к определенному объекту. И все три мнения из нашего первого примера о человеке -- сослуживца, жены и постороннего наблюдателя -- все три тоже объективные, ибо относят разные представления к одному объекту (связывают в один объект).

Не знаю, хорошо ли я объяснил кантовскую мысль (а может, вообще ее понял превратно), однако вот потому Кант и не определяет своих терминов сразу, что он сам по ходу изложиния формирует соответствующие этим терминам представления. А этого одним абзацем не сделаешь. (Я не буду писать, что Кант понимает под термином "субъективный", ибо мне опять придется ударяться в длинные рассуждения и объяснения, а у меня уже запас терпения кончился: в конце концов, я не собираюсь излагать кантовскую философскую систему).

И так пишут все философы. Бесполезно их читать сразу и ладом, их можно читать быстро или медленно, но обязательно в челночном режиме: продвигаясь вперед, возвращаясь, снова продвигаясь вперед и снова возвращаясь.

Чтобы не ограничиваться Кантом, можно привести в пример Юма. Вот уж кто писал настолько хорошо, что вошел даже в историю литературы, как образец хорошего и ясного стиля. Но и его от разу не поймешь: а без бутылки тем более. Одно из ключевых употребляемых им понятий "идея". В отличие от Канта он не бьет этим словом наотмашь с первой же страницы. Он мягко и постепенно настойчиво разворачивает его содержание.

Его "идея" это не то, что мы понимаем под этим словом, когда говорим, скажем, "идея коммунизма" или "идея вечного двигателя". Его "идея" ведет свою родословную от "идей" Платона, когда каждой вещи соответствует ее идея: всем столам -- идея стола, всем авторучкам -- идея авторучки, всем дуракам -- идея дурака: одна идея на всех дураков. Поэтому начитанных в истории западной философии это слово не так озадачивает, как нас, воспитанных на марксизме-ленинизме или не воспитанных, как сегодня, ни на чем.

Но и для них юмовский термин не совсем понятен. Его идея -- это из круга, где вертятся в неумолкаемом хороводе "понятие, представление, восприятие, ощущение" (нужное подчеркнуть). И вот Юм постепенно подчеркивает нужное. Идея стола -- это не совсем идея, а комплекс идей: "твердое, круглое, за чем сидят" и т. д., то есть это не простая, а сложная идея. Но простые идеи это не просто "твердое" или "мягкое". О твердое можно больно удариться, а о мягкое невозможно опереться. Разные чувства, которое вызывают эти ощущения -- это тоже идеи, но несколько другого типа -- аффекты. И так далее и так далее. И когда ты так углубился и уже стал понимать, и даже где-то проникся юмовскими "идеями", полкниги прочитано как не бывало и половина его философии ушла между строк, и нужно возвращаться к началу, чтобы читать с уже обретенным знанием об "идее", на этот раз вникая в философию.

Заметьте, дать сразу слову "идея" определение не представляется возможным, ибо она завязано неразрывной связью со всем комплексом юмовских идей (на этот раз слово употреблено в общепринятом значении), и любое предварительное определение вызовет кучу новых вопросов и недоумений. И только так, постепенно раскручивая маховик своих рассуждений, Юм подводит читателя к пониманию употребляемых им слов, а попутно и своей философии.

ИДЕЯ, ОТ КОТОРОЙ ОТТАЛКИВАЕТСЯ АВТОР, ПО СУТИ ЧУВСТВО

Я сказал об общих идеях, от которых автор отталкивался и благодаря которым он пришел к частным идеям. Вы всегда заметите, что когда речь идет об общей идее, от которой отталкивается автор, это идея по сути чувство. Для Платона ненависть к демократии -- это культ Сократа. Но я сказал об общих идеях, к которым автор подошел, понемногу собрав большое количество частных мыслей или наблюдений над деталями. И вам покажется, что именно таким образом Платон подошел к своей теории идей.

Его теория -- это духовный Олимп, заменивший реальный Олимп, это Олимп душ вместо Олимпа человекоподобных богов. Это книга мистического язычника, язычника одухотворенного. Вы сравниваете, вы вчитываетесь, вы вспоминаете, что Платон обожает мифы, другими словами теории, переодетые в басни на манер эпических поэм. И вы говорите себе, что здесь встреча мифологии и спиритуалиста произвела эту теорию оживших идей, абстракций, ставших существами, абстракций, которые являются силами, абстаракций, которые уже боги. Вы можете еще ошибаться, но вы не можете быть недовольным Платоном, который, как все философы, писал не столько для того, чтобы им восхищались или там чтобы его понимали, но чтобы заставить людей думать. Вы стали думать, и он добился своего.

Каким бы абстрактно навороченным не был автор книги идей, под маской всех его, порой весьма тонких и внешне безупречных логически рассуждений и выводов всегда можно обнаружить ничем не истребимую субъективность: чувства, предубеждения, мироощущение. Это выявляется довольно-таки быстро по мере более и менее внимательного чтения. Выявляется также скорее на уровне восприятия, чем анализа.

Например, Кант -- человек сухой и педантичный. Человек для него -- это некая машина, перерабатывающая внешние восприятия во внутренние знания. Поразительно, но Кант в своем анализе внутреннего чувства человека ограничился созерцаниями, упустив такой важный элемент, как аффекты: любовь, ненависть, раздражение, симпатия. Удивительно потому, что Юм от которого отталикивался немецкий философ, ставил их наравне с ощущениями внешних предметов.

Карл Маркс прямо пылал ненавистью к капиталистам, и эта ненависть, переливавшая через край, во многом поспособствовала популярности его "Капитала" в рабочей среде, хотя его рассуждения о стоимости и обращении капитала, материя довольно-таки трудная, и за 150 лет, прошедших после первого издания книги, освоенная очень немногими. Странным образом наряду с этим у него уживается восхищение капитализмом с его духом предпринимательства и прогресса. Нельзя не заметить, что не очень высоко Маркс ценил и пролетариев. Пролетариат был для Маркса, особенно в ранних работах, олицетворением тотального бесправия, бедности, нищеты и полной утраты человеческого образа и подобия.

Это понимание личного начала в книгах идей очень важно в первую очередь для читателя. Исследователь же, целиком состредоточившись на психологической подоплеке идей, может проглядеть в авторе самое существенное. Ибо в философии важно не то, из каких представлений исходит автор, а к чему он приходит, и как он это обосновывает. Вы не можете просто отринуть марксовский анализ капиталистического способа производства лишь на том основании, что Маркс лично люто ненавидел буржуа. Или декартову философии за то, что автор водружал на недосягаемую божничку свое "Я". "Я мыслю, следовательно, я сущестуют" у Декарта = "я -- центр Вселенной".

Иное дело читатель. Жизнь коротка, а искусство вечно, тем более чтения. Сколько написано, что всего даже и не перечитаешь. Зачем же читать всякую дрянь. Ведь если даже не дряни навалом. Вот и приходится выбирать, и чем лучше сделаешь выбор, тем лучше. Философии это касается особенно. Каждый философ -- это целый мир.

А такие как Кант или Маркс эти два несообщающихся океана мысли: читать и перечитывать каждого хватит на целую жизнь. Поэтому, когда стоит вопрос: какого мыслителя читать, я бы ответил не задумываясь (но на основании большого личного читательского опыта, подкрепленного такими авторитетами, что задирай не задирай голову, макушки не видать): любого.

Но такого любого, чтобы самому было интересно, чтобы к нему тянуло. То есть нужно подобрать мыслителя себе по вкусу. "Истину нельзя рассказать так, чтобы ее поняли, ее надо сказать так, чтобы в нее поверили". А поверить можно лишь тогда, когда есть внутренняя готовность верить. Вот и надо определиться с психологическим и мироощущенческим обликом писателя, чтобы определить себе чуть ли не на всю жизнь, а то и на очень длинный промежуток времени: подходит тебе данный философ или нет, соотвествуют ваши персональные характеристики друг другу или нет. Понятно, что когда мы говорим о соответствии -- это не обязательно похожесть: как раз непохожесть или отдаленность может быть и более притягательной.

И все же, как бы ни подходил философ, одним ограничиваться нельзя. Пройти полный курс мировой философии -- это нелепость, но если ты слишком уж доверишься одному, то получится, что ничего слаще морковки ты и не отведаешь. То есть не будет в мозгах той гибкости, которая позваоляет не зацикливаться на чем-то одном, не считать, что твой любимый мыслитель -- это истина в последней инстанции.

Допустим, Кант начинает с того, что все наши ощущения одеты в пространство и время, как неотъемлемую часть этих ощущений. Причем пространсто и время -- это чисто психологические характеристики, или свойства, как поправил бы меня Кант, нашей способности восприятия. Он приводит довольно-таки остроумные доводы, чтобы так считать. Но полной убедительности в этих доводах нет. Поэтому нужно или принимать Канта с самого начала или оставлять его. Но если ты его примешь, то ты найдешь ответы на очень многие вопросы, которые представляются в жизни запутанными и неразрешимыми.

А если ты начнешь читать Хайдеггера, то он с первых же строк своих ключевых работ утверждает, что время есть и пространство есть, и мы их не несем в себе, а входим в них, как только начинаем жить и действовать. Хайдеггер не опровергает Канта и не соглашается с ним, а просто подходит совсем иначе. И следуя за его мыслью ты совсем иначе воспринимаешь наш мир, через совсем другой круг идей. Он не лучше и не хуже кантовского -- он другой. То есть на мир можно смотреть по-разному и не нужно зацикливаться на одной исходной позиции.

ОБЩИЕ ИДЕИ, КОТОРЫЕ НЕ ЕСТЬ ЧУВСТВО

И однако есть общие идеи, которые приходят в голову мыслителя после других или же сразу за другими: и эти идеи, дочери идей, не имеют никакого отношения к чувствам. Различайте их в качестве таковых. При этом обратите внимание, что они не основаны на достаточных доказательствах, это чистые идеи, и в качестве таковых авантюрные и несколько абстрактные.

Что есть бог для Платона? Не существо, обожание к которому рождают сердечные склонности или инстинктивное воодушевление, но некая доктрина, которая вызвала к жизни другие доктрины, оказавшиеся верными. Бог для Платона -- это вывод, вера -- логика. Не нужно только его за это упрекать. Нас должно интересовать, как эта доктрина, философская религия по существу, соотносится с религией "сердца", другими словами с интуитивным знанием живого существа. Какие я приведу резоны? Секунду, а зачем! Секунду, я ведь читаю только для того, чтобы понять.

Читать философа -- это без конца сравнивать его с собой; это видеть что то, что в нем есть чувство, чувство, ставшее идеей, смесью идеи и чувства, идеологией наконец, это результат, так сказать, медленного накопления в душе мыслителя чистых или почти чистых идей.

При этом общие первоначальные идеи, это не те, о которых автор пишет в начале своего труда. Эти идеи могут обнаружиться порой только ближе к середине, а те чистые идеи, из которых они вытекают, могут наоборот открывать метафизическое повествование.

О ВНИМАТЕЛЬНОМ ЧТЕНИИ ФИЛОСОФОВ

Вы читаете Монтескье. Вы быстро понимает, что этот человек -- это одна сплошная страсть: ненавись к деспотизму. Это то, что ненавидят более всего на свете в возрасте 20 лет, когда имеет дух не пассивный и податливый к подчинению, а независимый и гордый. Я не говорю, что это очень хорошо, я только говорю, что это так. Монтескье в 20 лет видел конец царствования Луя XIV, и все что он более всего ненавидит -- это деспотизм. Мы это замечаем еще читая "Персидские письма": чего он также не любит -- это католическая религия.

Почему? Без сомнения потому что католическая религия была хорошим союзником Людовика XIV, особенное в последние годы его правления, и главной опорой его трона. Вот что мы читаем в "Духе законов"? Что религия одна из замечательнейших вещей в хорошо отрегулированном государстве. Но ведь это явно противоречит тому, что мы только что сказали. Не значит ли это как раз, что мы перешли от идеи рожденной чувством к идее рожденной разумом?

Монтескье был напитан ненавистью к деспотизму. Он думал, вполне естественно, о том, что может ему мешать, накинуть на него узду, сдержать и смягчить его. Среди различных сил, которые могли бы этому способствовать, он видит религию, так же как и военную аристократию, как и на местные органы власти. Здесь религия поливается для него совсем другим соусом, и я не скажу, будто у него заготовлены в душе для нее добрые чувства, но у него есть для нее так сказать умственная нежность. Развитие его идей несколько смягчает для него отправную точку зрения.

Мы встречаем у Монтескье эту великую общую идею: влияние климата на темпераметны и на нравы и на идеи и на общественные институты. И не можем не присмотрется к Монтескье как к обоснователю законов с точки зрения материализма или фатализма. Что мы при таком рассмотрении? Что из этой идеи непременно следует, будто наши нравы могут победить климат, а те наши нравы, которые все же находятся под влиянием климата, исправлены законом.

Но возможно ли это? Во что верит он? Говорить так -- это значит понимать две вещи: знать силу вещей над нами, и нашу силу над вещами. Он верит в то, что, как он говорит, фатум всех нас перемалывает. Он верит, также без сомнения, что человеческий дух может противостоять фатуму. Климат образует наши нравы, наши нравы создают законы. Так, но тогда так же наши законы создают наши нравы, а наши нравы могут победить климат.

Но каким инструментом тогда мы воздвигаем наши законы над нравами, которые де пронизываются нашими законами и властвуют над климатом? Силой, без сомнения, нашего духа.
Итак выходит, что Монтескье -- упертый фаталист? Похоже, так. По крайней мере, вставая на такую точку зрения, через сравнение того что мы с ним сделали, исходя из его его же посылок, мы получаем отправную точку для размышлений над этими различными силами, которые выше нас, поскольку они нас подчиняют, и которые ниже нас, поскольку мы их схватываем, или думаем, что схватываем. Силами внешними для нас, которые мы ощущаем, нашими внутренними силами, поскольку мы их осознаем. Во всяком случае мы расширяет наш внутренний кругозор.

Вот мы читаем Декарта. Первое впечатление: какой позитивист! Ни грамма не доверять авторитетам, ни грамма не верить ничему, не основанному на собственных наблюдениях и последущих размышлениях. И какими принципами, какими критериями мы должны при этом руководствоваться? "Очевидностью", то есть необходимостью верить именно в очевидность, по крайней мере, отказаться верить нашему интеллекту самому по себе, иниче мы совершим интеллектуальное самоубийство. Это позитивизм в чистом виде.

Читаем далее, стараяясь растолковать себе эту мысль. Но кто нас уверит, что наша очевидность не ошибочна? Ничто! Если это только не бог! Бог, который не может ни ошибаться сам, ни вводить в заблуждение нас, и который, следовательно, дал нам эту очевидность, которая никакая не иллюзия очевидности, и благодаря которой нас уверила, что веря в нашу очевидность, мы не поддадимся иллюзии. Но продолжим: Бог, который не может ошибаться -- это Бог-истина, а Бог, который не может нас обманывать, это Бог-правда.

Верить в нашу очевидность, это значит верить во всемогущего бога и бога-провидение и условие нашего осознания -- это, следовательно Бог-истина и Бог-провидение. И это осознание, зависящее от Бога-провидения, не очень отличается от видения бога по Мальбраншу. Не видеть, что поскольку бог позволяет нам видеть, это видеть бога, видеть в боге, видеть благодаря богу. И вот Декарт уже не позитивист, а деист, да еще какой! Он мистик. Сравнивая две принципиальные идеи Декарта, мы разоблачили Декарта и из отца современного позитивизма сделали его приверженцем наиболее радикального деизма и традиционного провицендализма.

И это все? Я ничего не знаю ни о чем, и это очень проблематично, что ничего не знаю ни о чем; но то что я знаю, это том что мы думаем. Мы думаем, вспоминая, читая "Размышления" и "Рассуждения о методе" и поверяя "Размышления о методами" "Рассуждениями". И мы словно находимся в заколдованном кругу пробемы самосознания, замечая, что наши средства познания подчинены некоей вещи, которую мы не можем знать. Мы замечаем, что наше знание как бы превращается в веру, веру ли в само себя, в веру ли в какую-то непознаваемую вещь. Что мы получили? Мы получили понимание первого порядка, высшее понимание о нас самих и, следовательно, без сомнения, мы развили понимание самих себя.

Мы читаем простого моралиста, ла Рошфуко, например. Мы замечаем, что он не верит ни в какую добродетель. Это может поднять в нас мятеж. Нам может показаться слишком простым это опровергнуть непосредственными данными собственного сознания, убеждением нашего внутреннего Я. Если мы чувствуем в нас множество пороков, мы в то же время способны в любой момент обратиться к добродетели и как и не откликаться на позывные порока.

Пусть так; но мы в этой точке, пока еще далеки от нашего автора, мы держим себя на дистанции, мы пока не вошли в сокровенность его мысли, короче, мы его еще не читаем. Приблизимся, приглядимся сблизи. Что мы будем замечать постепенно? Что имеются нюансы, и очень часто Ларошфуко говорит: "всегда", но достаточно часто он также говорит: "иногда"; что он менее однозначен, чем это может казаться на первый взгляд, что его суждения нельзя воспринимать на один манер.

Более того, мы вскоре заметим, что кроме того что мысленно мы можем составить список встречающихся у него, человеческих добродетелей, есть добродетели, о которых он не говорит, и которые, следовательно, он не отрицает. Он не отрицает, скажем, родительскую любовь; то есть весьма вероятно, что он признает таковую существующей и существующей в чистом состоянии. Если он говорит: "полагая, что женщину любят только ради нее, то весьма ошибаются", то он не говорит: "если мать думает, что только ради любви к нему, она любит свое дитя, он ошибается".
rien que… — только

До такой степени его скептицизм не доходит. Его скептицизм таким образом имеет границы. Проследим их, и увидев границы его мысли, мы его лучше поймем, мы просто поймем его. Читать философа -- это перечитывать его внимательно, это читать анализируя

Перечитаем еще раз Ларошфуко и мы заметим, что невозможно усвоить прочитанное не поняв его подхода. Его подход, который становится очевидным сравнением его многочисленных сентеций между собой, следующий: размыть, в каком-то смысле, ослаблить добродетель, на которую он нападает с территории соседстующих с ней пороков: мужество, к примеру, в желании блистать, щедрость в показухе, лояльность в желании внушить доверие у того, от кого ждут благодеяний и т. д.

Хорошо, но с этой позиции, если можно ослабить добродетели влиянием соседствующих с ней пороков, то также можно ослабить пороки в соседствующей ей добродетели: "Такой-то желает быть знаменитым, и для этого он он всегда лезет вперед; но в сердцевине этого всегда торчит мужество. Такой-то хочет считаться щедрым, но для этого он должен им быть в самом деле; должно быть, чтобы он хоть в чем-то был таким, маловероятно, что все это он делает, чтобы пойти на жертвы только ради кажимости. В сущности такой человк -- хороший человек".

ЧТЕНИЕ -- КАК РАЗГАДЫВАНИЕ АВТОРА

[усвоение метода автора -- это увлекательная игра] Усвоив метод автора, вы всегда можете обратить его против него же самого. Прежде всего -- это увлекательная игра, развлечение; но это не только игра: это способ овладеть автором до самых его глубин, это все равно что докопаться до его корней, до самого зародыша, откуда растет его работа и откуда она могла бы выйти и в другом направлении. Это значит хорошо знать этого автора.

Никого не знаешь хорошо, если не знаешь, чем бы он мог стать.

Но возвращаясь к герцогу, что он утверждает постоянно? Что эгоизм, интерес, самолюбие, как он говорит, это фундамент всех чувств и двигатель всех наших действий. Вы размышляете над этим и вы говорите себе: "Ха-ха! Говори, что мы всегда действуем имея в виду собственный интерес. Так говорить, значит утверждать, что мы никогда не действуем ради добра, но это значит также, что никогда не действует из злых умыслов, что человек никогда не делает зла из удовольствия сделать зло. Одним словом, будто злых умыслов не существует вообще!

Но тогда, какой идеей фикс упивается Ларошфуко по поводу человеческой природы! Как он чересчур оптимистичен на ее счет! Как он в этом ошибается! И как я ошибался по его поводу. В этом ей сермяжная правда. Ларошфуко суров в нашем отношении, но он также и милостлив. Наш самый большой порок, он его не увидел или он не захотел его увидеть. Со стороны столь мудрого человека -- это это удиветельная поблажка.
indulgence = "снисходительность, поблажка; снисхождение "

Ну и до чего мы дошли? А дошли мы до того, что нужно читать и перечитывать Ларошфуко, который трансформируется на наших глазах. Мы видим, что он совсем не таков, каким он был в начале чтения. Его сентеции трансформируются благодаря чтению подобно лучу, трансформирующегося из-за призмы. Это хорошо, или это плохо? Или даже так: это правда? И когда она выявляется: при первом, втором, или даже третьем чтении?

Возможно, эта правда, убегает от нас как заяц постоянно, возможно, это вечное бегство; возможно, авторы неисчерпаемы по своей сути, неисчерпаемы по мере их чтения; но главное: нужно думать. Вот удовольствие, которого ищут принимаясь за чтение филофских книг. Это удовольствие вводит нас во вкус автора, когда мы следим за его мысли и мешаем наши домыслы с его идеями; возбуждаем наши идеи интерпретируя его и, возможно, отступая от них. Но здесь вопрос именно об удовольствии, удовольствии неверности, а неверность в отношении автора -- это форма внутренней свободы.

[Противоречия -- это акциденции пейзажа великого мыслителя] Итак, читая книги по философии, следует обращать внимание на эти противоречия. Противоречия -- это акциденции пейзажа великого мыслителя. Если таких противоречий в пейзаже не обнаружится -- это скорее повод для расстройства. Тогда покажется, что его труд -- это та картина, о которой в свое время говорил Мюссе: "видно, как этот очень умный господин надрывается".

Не стоит раздражаться по поводу этой свободы духа, спонтанности, этой интеллектуальной игры. Что выражается в том, что мыслитель не всегда под одним и тем же словом полагает ту же самую вещь, что его идеи отнюдь не выводимы строго одни из других, как в алгебре. Противоречие аппелирует ко вниманию, оно возбуждает мысль, оживляет ее, трансформирует в рефлексию, делает ее плодотворной. Я не в восторге от обилия противоречий, но желательно, чтобы читатели имели вкус их находить.

К примеру, Ж.-Ж. Руссо, во всех своих работах, оболгивает влияние общества на индивидуума и страстно желает, что бы учился уклоняться от него. И только в одной книге он жертвует индивида обществу и жалает, чтобы уже то его полностью поглотило. Это, безусловно, противоречие, и, что касается меня, я в этом убежден: великие общие идеи всегда выводятся из чувств. Вероятно, что Руссо в большинстве своих писаний вывел свои идеи и своей страсти к независимости и из своего одиночества, и только в одной из своих книг из своей страсти, очень похвальной, к своей малой родине, т. е. Женеве.

ЧТЕНИЕ КАК УЛИЧЕНИЕ АВТОРА

[Найти противоречие -- это первое удовольствие читателя, а второе -- его разрешить] Но уверены ли мы в этом и уверены ли мы в том, что здесь есть противоречие? Я знаю очень многих интеллегентных людей, которым это противоречие недоступно, и которым нравится Con¬trat Social целиком и как книга, полностью согласующаяся со взглядами Руссо. Я не говорю, что они не правы. Найти противоречие -- это первое удовольствие читателя, а второе -- его разрешить. Его дух изощряется найти противоречия и утончается обнаружить, как при более внимательном анализе они исчезают. Читатель напрягается, чтобы разглядеть противоречия, и еще больше показать себе самому, что их не было и в помине. Все это прекрасно и очень приятно.

Последовательность движения духа здесь следующая: начинают с того, что не воспринимают противоречий читая мыслителя; потом их обнаруживают слишком много, и с этого момента, следуя природе наших ментальных способностей, мы увеличивают по злобе количество этих противоречий и из желания триумфа над авором или по привычке распутывать противоречия, мы их увеличиваем, чтобы потом распутать.

Не следует склоняться ни к каким крайностям и следует держаться известной середины, где удовольствие от понимания не портилось бы удовольствием дискутировать, ни даже наоборот слишком соглашаться. Лучше помещать себя последовательно на разных полюсах и в разных позициях, и то отдаваться силе мысли и мощи логики мыслителя, то защищаться, не дать провести себя, оппонировать автору при помощи самого же автора, чтобы побивать его с помощью тех подручных средств, которые он же сам и предоставляет. Иногда следует приходить ему на помощь и показывать, что он ни ошибается, ни противоречит себе; то что якобы против него -- это всего лишь видимость, если действительно имеет место видимость. Все это нужно пока только для понимания, все это пока разные способы понять и достаточно, если только эти способы будут полезны и плодотворны и сюда не будет примешиваться софизм, а сохраняться лоялность к автору.

Итак, резюмируем. Чтение автора-философа -- это постоянная дискуссия с ним, дискуссия со всем тем шармом и теми же опасностями, которыми богата обычная бытовая дискуссия. Что касается прелестей, то нужно развить вкус на них. Нужно научиться долго слушать, нужно научиться следовать за мыслителем во всех извивах и даже колебаниях его мысли. Нужно чуствовать возражения, которые невольно рождаются в душе, но попросить их не вылезать преждевременно и подождать момента, когда автор, может быть, сам обратит на них внимание -- тогда удовольствие удваивается. Ибо тогда мы понимаем, что вступили в интеллектуальное сообщение с автором, поскольку мы предвидели, что он скажет, поняли, так сказать, авансом. И вследствие этого мы говорим себе с удовольствием, что мы не ниже его, поскольку возражение, которое он сделал сам, мы уже сделали ему раньше. Другими словами мы циркулируем в его мыслях так долго и свободно, как почти что он сам.

А опасности? Нужно научиться их избегать, как и бытовой перепалке. Не стоит упорствовать в своих ощущениях, поскольку это наши ощущения. И только потому что мы против его рассуждений, достаточно слабых, нашли сильные доводы, думать, будто мы уже более сильные мыслители. Это быстро загонит нас в некоторую умственную стесненность, в неуважительность, если так можно выразиться, в некую благоприобретенную неинтеллегентность. Приобретение, скажем прямо, незавидное.

Сделаем некоторые замечания. Такой-то и такой автор предпочитается читателем не потому, что этот читатель находит его суждения справедливыми, а вовсе наоборот, потому что он находит их фальшивыми, то что дает всегда читателю удовольствие постоянно быть правым или считать себя правым. И как следствие такой читатель возвращается к выбранному автору постоянно. Подходя к книжному шкафу этот читатель почти всегда невольно выбирает данного автора и принимается в очередной раз за его чтение, говоря себе: "А ведь я был прав. Я всегда прав".

Я познакомился с двумя такими людьми, которые читали исключительно Прудона. Один буквально клялся этим именем, другой всегда выступал против него. Я так и не мог решить, кто же из них больше любит Прудона, или тот кто видит в нем неисчерпаемый источник истины или тот, кто у него находит океан софизмов.

Первый любит его как духовного отца, которому чуть ли не обязан даром самой жизни. Другой как человек, который позволяет ему постоянно чувствовать смак своего интеллектуального превосходства. Первый любит с обожанием, второй эгоистически. Первый любит, как любят того, кого выбрали сами, второй -- как любят самого себя. Один с гордостью заявляет, что если бы он встретил Прудона, он объяснил бы ему со всей ясностью его же собственные взгляды, другой -- что он опроверг бы его тезисы с неумолимой логикой.

Эти двое весьма наслаждаются обществом друг друга: один будучи счастлив от предоставившейся возможности изложить перед другим доктрину своего мэтра, другой -- от того, что у него есть возможность подискутировать как бы с самим Прудоном и положить его на лопатки. Fortunati ambo.

Я думаю однако, что стоит быть на равном расстоянии от этих двух счастливых, и пытаться сохранять ту свободу духа, которая и есть настоящее интеллектуальное счастье. В интеллектуальных вопросах плохи как триумф, так и отречение. Отречение всегда действует несколько угнетающе, а триумф всегда напрасен. Чувствовать себя всегда перед лицом мыслителя, всегда в борьбе с ним, куртуазной и доброжелательной, вникать в его резоны и соглашаться с ними лишь в конце, но соглашаться искренне, понимая, где он неправ, и быть чувствовать признательность к нему, но опять же лишь в конечном итоге, говоря при этом себе, что если бы он был рядом, он, возможно, не оставил бы тебе камня на камне от твоей победы, найдя сильные аргументы, которые не приходили тебе в голову; предоставить ему возможность найти дополнительные аргументы, возможно в его же собственных работах или в твоих дискурсах. Аргументы, которые, возможно, застанут вас врасплох и уменьшат вашу уверенность. Вот полезное упражнение для вашей интеллектуальной гигиены.

Когда ты берешься за философов, то чтение -- это род фехтования, когда при принятии необходимых мер предосторожности дух постоянно находит в себе новые силы, и которые уже сами по себе, самим фактом, что ты ими овладел, доставляют тебе огромное удовольствие.

К сожалению, проза.ру не даёт мне возможности разместить французский текст из-за его длины. Желающие могут посмотреть на моём сайте

в lib.ru

http://samlib.ru/s/sokolow_w_d/lire_fageu.shtml