Фаге. О художественной литературе

[автор рассадник чувств, как философ -- рассадник идей] Можно читать книги авторов, основной предмет которых человеческие чувства, гораздо менее внимательно, чем другие. Однако и здесь требуются, правда несколько в ином виде, размышления и даже дискуссии, а следовательно поспеху не должно быть места. Но и для данного случая я полностью присоединяюсь к мнению, что чтению все равно нужно отдаваться. Сентиментальный автор живописует движения сердца в меньшей степени для того чтобы именно живописать, а в большей чтобы внушать их нам. Такой автор рассадник чувств, как философ -- рассадник идей.

ЧТЕНИЕ КНИГ ЧУВСТВА -- ЭТО СОРТ ОПЬЯНЕНИЯ

Прежде всего автор хочет растрогать. Растрогать -- это побудить у читетеля те же чувства, которыми он наделяет персонажей; это значит привести нас, заразить, если хотите, теми же различными состояниями души, которыми заражены созданные им создания. Если автор в этом не преуспевает, если он нас не трогает, оставим его в покое: это чтение не для нас. Но если ему это удается, не будем ему сопротивляться, пусть он нас ведет куда хочет, пускай он наполняем нас своими впечатлениями, пусть он нас трогает, размягчает. Мы уже более не принадлежим себе, это правда; но разве не для этого мы хватали книгу того или иного романиста или поэта?

То что нами может владеть вымысел -- вещь весьма курьезная. Это сорт опьянения, это так сказать одновременно потеря и увеличение нашей индивидуальности. Это состояние высшей концентрации. Читая роман, который внушает нам страсти, мы более не принадлежим себе. Мы живем в персонажах, которые нам представлены и в местах, которые изображены магом, как хорошо говорил Гораций, мы загипнотизированы. Поистине имеет место потеря нашей индивидуальности.

Но таким образом имеет место быть как бы увеличение нашего "я", в том смысле, что мы чувствуем, как в этой заимствованной жизни мы живем более полной грудью, дышим вольнее, чем в нашей повседневности. И это "я"-заимствованное, живущее более полнокровно, чем "я"-настоящее, мы оба это "я" тем не менее. "Я"-настоящее это как бы поддержка тому "я" другому, и оно счастливо его поддерживать и чувствовать, как ты сам растешь при этом. Или это как ваза, в которую вливают содержимое и которая, получая его, растет, увеличивается в объеме. Мы вбираем в себя душу принцессы Клевской и, чувствуя как в течение хотя бы часа эта душа живет в нас, мы чувствуем, как и наши собственная душа, вбирает в себя эту чужую душу, позволяет ей входить в себя, обогощается чудесным образом ею, или по крайней мере, как нам кажется чудесным.

Чтобы отдать себе отчет в этом гипнозе, обратите ваше внимание на момент пробуждения. Откладывая хороший роман, мы пробуждаемся в полном смысле этого слова. Мы протираем глаза, мы потягиваемся, мы встяхиваемся. Мы чувствуем, что мы были где-то далеко, и что теперь мы как бы извлекаемся оттуда; спускаемся с небес на землю. Это некая душа, которая вселилась с нами и слилась с нашей, а теперь нас покидает.

Вот что я называю словом "отдаваться": то что абсолютно необходимо, когда имеешь дело с сентиментальным писателем, под каковым я разумею писателя, изображающего чувства. Само собой, не запрещено возвращаться к полюбившемуся чтению, и как раз следует даже возвращаться к нему и размышлять. Размышлять над воображаемым миром, это как это? А вот как. Это спрашивать себя, правдоподобны ли персонажи и натуральны. Следует оценивать их реалистичность, как читая оценивают красоту, интенсивность их жизни и морали.

КРИТЕРИЙ ОЦЕНКИ ПРАВДОПОДОБИЯ ПЕРСОНАЖА

Меня спросят: а по какому такому критерию можем мы оценить правдоподобие персонажа? Отвечаю: по тому же самому, по какому мы оцениваем то, что видим и наблюдаем вокруг себя. Без сомнения, все мы имеем достаточно ограниченный, хотя бы и большой опыт, и критерий будет хиловастеньким, но другого пока никто не придумал, насколько мне известно.

Вероятно из-за отсутствия обширного пространства для сравнения, мы будем часто ошибаться и автор, сказав нам: "Ребята, вы находите мои персонажи невероятными, да я-то их знал", будет прав. Однако люди не так различаются между собой, чтобы имея определенный багаж личных впечатлений, было бы уж совсем невозможным судить о представляемых автором героях. Все, что мы встречаем в действительности -- это жизнь человеческая, а то что писатели представляют перед нашими воображаемыми глазами, тоже жизнь человеческая. Благодаря чему мы можем делать сравнения благодаря сходству. Или же автор, отстраняясь от обычного опыта, рисует нам монстров, с которыми мы можем сравнивать наш собственный опыт методом от противного.

Вы, следовательно имеете все необходимые инструменты, чтобы оценить верность написанного. Вы никогда не видели папаши Гранде, но вы хорошо знаете такого жмота, как Х., и размышляя над папашей, вы говорите себе: "Это вылитый папаша Гранде, таков каким бы он мог быть, если бы еще немного поднажал в своей жадности, или если бы он оказался в тех условиях маленького городка, в каких жил и творил папаша Гранде"

ЧТЕНИЕ РОМАНОВ ПОБУЖДАЕТ К РАЗМЫШЛЕНИЮ НАД ОКРУЖАЮЩИМ МИРОМ

Чтение романов предполагает таким образом, как необходимое условие второй момент, я имею в виду размышление над людьми, которые нас окружают, знание этих людей. Молодые рабочие, которые читают дешевые романы, способны лишь на энтузиазм, рожденный первым моментом, то что я называю увлечением. Второй момент переживают лишь люди более зрелого возраста и наделенные определенной способностью к наблюдению и памятью. Но первые испытывают более острую радость, отдаваясь целиком увлечению, особенно сравнивая роман с жизнью и ощущая радость подлинного открытия, когда они обнаруживают, что роман, по их оценкам, -- это копия жизни или же когда они находят в нем отклонения.

Одно наиболее сильное среди этих ощущений следующее: видеть в романе то, что мы видим в жизни, но видеть на особый манер, более очищенным и более четким. Знание, которое каждый имеет о характере своих близких, без сомнения, верное. Но это общее знание, знание в целом и следовательно несколько расплывчатое. То, что нас увлекает -- это то, что мы находим в романе то же самое знание, но выхваченное ярким снопом света из окружающей действительности, который заставляет приглядеться к детали, который как при электролизе делает выпуклыми и значимыми особенности, так что мы невольно восклицаем: "Как это верно! Я это встречал" либо "Я не видел этого, но я это знал интиутивно, теперь я ясно это понимаю". Роман это ясно, помогает нам, схватить жизнь саму по себе, которая от нас бежит, которые проскальзывает между нами неловкими и нечуткими пальцами.

Литература таким образом сделана из того, что мы знаем, из того что мы воспринимаем и из того, что мы восприняли, потому что мы это уже знали и теперь знаем это лучше, потому что мы только что это восприняли вновь. Таким образом мы идет от реальности к вымыслу, и вымысел только потому имеет ценность в наших глазах, что он наполнен реальностью и реальность более интересна для нас, когда мы к ней возвращаемся после того, как перенеслись в наполненный ею вымысел.

судить произведения вымысла -- это глядеть внутрь себя

Другой критерий судить произведения вымысла, а значит и наслаждаться ими еще более -- это глядеть внутрь себя. Когда у Массийона, этого очень честного человека спрашивали: "Откуда вы черпаете примеры для изображения пороков?", он отвечал: из самого себя. И это так. Любой из нас мог бы описать из себя все пороки и все добродетели, если бы он только обладал соответствующим даром. Но распознать их в изображении других -- это вполне по силам каждому.

Каждый из нас -- это маленький мир или большой мир в ракурсе, где хотя бы в зародыше есть все, как об этом говорит часто цитируемая Паскалем итальянская пословица: "Весь мир сделан как наша семья" и даже как мы сами. Итак, семена всех пороков и добродетелей, сидящие в нас, позволяют нам вполне судить о всех них, как они изображены в книгах. Воображаемый мир -- это часть нас самих, которая в умелых руках автора становится персонажем из плоти и крови, и это по себе мы как раз вопреки здравой пословице судим и должны судить о других.

Чтение требует таким образом от нас, чтобы мы были способны с самоанализу, и хорошие читатели -- это всегда такие, которые способны к такому анализу. Одна тридцатилетняя дама говорила: "Я никогда не могла понять, что там интересного находять в 'Мадам Бовари'". Я думаю, ей нужно было ответить: "То что находят интересного в 'Мадам Бовари', это вы", потому что невозможна женщина в тридцать лет, которая не то чтобы впрямую была мадам Бовари, но которая бы не содержала бы в себе эмминых черт со всеми ее экзальтациями, мечтами, и свойственным ей восприятием жизни; мадам Бовари, так сказать в латентном состоянии. Которая еще не расцвела, подавленная и отклоненная от прямого пути другими своими психическими особенностями, но которая сущестует.

Но это дама, о которой я говорю, была слишком открытой, слишком нараспашку, чтобы быть способной разобраться в себе самой и смочь увидеть в себе мадам Бовари, которая сидит в любой женщине.

Удивления, которые у нас порой вызывает вымисел -- я говорю о добротный образцах этого жанра -- приводят нак к открытиям. Мы удивлены, шокированы, мы говорим себе: "это ведь правда!" Один штрих -- он может быть любым -- поворачивает нас к мысли, что все же, возможно, это не такая уж неправда, как мы думали поначалу; мы справшиваем себя и часто бывает, что мы говорим себе: "По крайней мере, это не невозможно". Есть в нашей душе такие уголки, наполовину недоступные нам самим, этакие обитающие в подсознании. И вот с посторонней помощью мысли поднимаются оттуда в наше сознание и мы видим более глубоко, чем прежде.

Вот таким образом чтение, если оно требует экзамена нашего сознания, устраивает его нам на встречных курсах. Давайте, дорогой читатель, сравнивать вымышленные персонажи не с людьми, каковыми мы их знаем, но с нами самими. Возьмем за привычку, читая как в книге или как в трудной рукописи в нас самих, делать это со вниманием и прилежанием. А когда мы вернемся к книгам, мы приобретем способность действительно понимать их и судить о них, что в общем-то одно и то же.

О ЛЮБИТЕЛЯХ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНОГО В ЛИТЕРАТУРЕ

Есть определенные книги, которые не знаешь, как читать и к которым никак не можешь подобрать критерия. Эти книги, в которых даны, описаны исключительные характеры. Это книги не создаваемые писателем для удовольствия писать, а читателям для удовольствия наслаждаться хорошо написанным. Это отнюдь не книги общих наблюдений и, следовательно, не те, которые мы могли бы контролировать, но это и не книги, идеализирующие действительность и, следовательно, не те которые мы могли бы контролировать еще более, как то что представляет нам плоды наших мечтаний и моральных амбиций.

В этих книгах нам представлены существа интересные сами по себе, существа, которых мы редко встречаем в обыденной жизни, в такой какую мы считаем нормальной. Таковы, к примеру, часто создания братьев Гонкуров, как и они сами, таков главный персонаж мопассановой "Орлы" и др.

Авторы с таким странным вкусом охотно расскажут нам, что такие книги самые интересные, поскольку они учат кое-чему. То что вы можете узнать через собственные наблюдения не стоит труда быть описанным, поскольку вы и сами их можете сделать и, следовательно, и читать их вам не будет никакого интереса. Наши же книги, скажут они, это книги наблюдений в собственном смысле этого слова, поскольку эти наблюдения неизведаны и они расширяют область наблюдений.

Эти авторы, однако, нас удивляют и дезориентируют, потому что мы не чувствуем себя здесь на твердой почве и мы не может контролировать этих авторов. Другими словами они требуют у нас слишком большого доверия к себе.

Часто даже желаешь, чтобы эти книги располагались на полках иностранной литературы, где содержатся описания чужих удивительных стран. Скажем, если бы они это писали о Японии. Японцы, по нашему мнению, существа весьма отличные от нас, и мы бы не имели критерия судить, правильно ли там написано или нет.

Желательно бы также, чтобы автор дал нам честное слово, что факты верны, а характеры правдивы, в каковом случае мы бы читали эти книги как научно-популярную литературу, которая преподносит нам совершенно новые и интересные наблюдения над неожиданными мирами, лишь бы это было изложено не так, как пишут о катаре верхних дыхательных путей для специалистов. Беда только, что авторы -- это не те люди, чьему честному слову мы уж очень-то поверим.

Лучшее и наиболее употребимое средство, знакомое всем опытным романистам, убедить читателя в правдивости описываемого, это снабдить исключительный случай массой наблюдений и фактов, хорошо известных и даже банальных. Тогда мы вполне доверяя автору в той части, где он повествует о хорошо нам знакомом, мы переносим нашу веру и на то, чего мы сами не наблюдали или не могли наблюдать. Точность в изображении хорошо нам извесного как бы удостоверяет и правдивость исключительных случаев.

Вертя вопрос так и этак, я не знаю, как следует читать подобные книги. Они не подходят под разряд ординарного чтения. Чаще всего их читают просто как плоды воображения, отдавая должное искусству фантазии романиста. Против чего многие протестуют, говоря: "Если все это навоображено, это не было бы так интересно". Такие авторы сердятся как историк, о котором говорят, что он довольно забавный романист.

[Литература -- это изображение нашей души и наших нравов для нас же самих] Исключительность в литературу -- вещь опасная. Литература собственно говоря -- это изображение нашей души и наших нравов для нас же самих. С известным сознательным преувеличением, чтобы более выпукло представить наиболее значительные и интересные моменты нашего бытия. Именно преувеличением рождены исключительные характеры, такие как Гарпагон, Тартюф, Химена, Полина, Моним и Митридат. Но эти исключения, будучи ловкими исключениями и преувеличениями самой истины, вполне узнаваемы и конролируемыми наших собственным опытом. Я приведу один очень забавный стишок Сансона.

Именно в эксцессе и отыскивается мера

По форме из стишка брызжет некоторая наивность. Но поэт по сути прав. Я скажу больше. Именно в исключительном, в наибольшей мере проявляется общая истина, которая убеждает нас, какой бы анормальной она не выглядела. Именно в форме исключительного истина делается для нас такой авторитетной. Исключительное же в чистом виде как раз отталкивает себя самим своим гибридным характером. Оно вселяет в читателя неуверенность: с одной стороны, действительно ли в произведении изображено истинное происшествие. В каковом случае для него оно как раз и будет очень интересно. С другой стороны, не фантазия ли это, в каковом случае оно представляет интерес только для автора, наделенного таким странным воображением.

Я часто говорю: "исключительность романных ситуаций свидетельствует об исключительности автора, что уже представляет собой некоторую ценность".

[читатели хотят выйти из-под контроля повседневности] Большинство читателей исключительное интересует, по их собственным словам, потому что читая, они хотят быть потрясенными, видеть что-либо известное по-новому или нечто совершенно новое. Также они хотят выйти из-под контроля повседневности, когда им надоело видеть вокруг все одно и то же и так каждый день. Я не обижаюсь за них за это. Но мне кажется, что возможно им было бы сподручнее адресоваться к другому искусству, типа телика или кино, чем к литературе.

То что нас заставляет выйти из нашего обыденного -- это не литература, такая романтичная и поэтичная, как только это возможно на этом свете, ни живопись, ни скульптура. Это либо архитектура, либо музыка, которые находятся на противоположных от искусства слова полюсах. Архитектура, можно сказать, ничего не копирует и ничему не подражает. Это по сути комбинация красивых линий, совершенно абстрактных и выведенных из наших чистых созерцаний. Музыка также ничего не копирует и ничего не живописует. Она отображает состояния души.

Еще также архитектура наводит на мысли об общественной жизни, в том смысле как памятник внушает мысль о таком-то и таком событии. В определенном смысле, как и памятник, архитектура должна соответствовать такому событию. Для этого она придает зданиям определенную форму, чтобы такая-то и такая комбинация линий представляла школу, допустим, а не церкву. Музыка же дает возможность ускользнуть от жизни, помогает выйти за ее пределы. Музыка -- это выражение мечтаний.

Любители исключительного в литературе и кто любит это исключительное, не потому что они пресыщны нормальным, а потому что у них в крови желание ускользнуть из реального, ошибаются, однако, обращаясь к литературе. Они находят наслаждение в фальшивом жанре, и им лучше было бы обратиться в соответствии с их темпераментом к одному из тех двух видов искусств, о которых я говорил.

[есть разные типы чтения, как и мозги, устроенные по-разному, и, следовательно, бывает разная литература] Как бы то ни было, есть разные типы чтения, как и мозги, устроенные по-разному, и, следовательно, бывает разная литература, и такая, которая развлекает, а также несколько разочаровывает, и такая, которая, и это даже внушает некоторую гордость, которая обучает. Таким образом литература это зеркало мозгов и души, изучение человека через то, что и как он читает.

о читателе повествовательной литературы

Тот, кто к примеру не может читать ничего иного, кроме повествовательной литературы, скажем, любитель Александра Дюма, отнюдь не любитель действовать. Порой это весьма рассеянный человек, но очень часто он не в состоянии ни наблюдать других, ни тем более себя, и он ни внутренне, ни внешне не вовлечен в интеллектуальную жизнь.

Он любитель скачек и ревностный наблюдатель входящих в начале нашего XX века в моду авиашоу. Он, когда не впадает из-за лености в полную неподвижность, большой любитель путешествий. Заметим, что, как говорит Эмерсон, путешествия это "рай для дураков", по крайней для тех, кто не умеет ни наблюдать, ни размышлять, ибо ни размышление, ни наблюдение не требуют шестикилометровой прогулки, без которой подобный тип не может быть спокойным.

Он охотник поговорить и поговорить о себе. Именно среди таких людей обычны фразы: "я был там-то и там, со мной случилось то-то и то-то". Он говорит много, обосновывает мало, никогда не размышляет и не знает, что такое раскаиваться. Это человек любезный, общение с которым в равной степени приятно и бесполезно, если он прав. А если его можно оспорить, то это не приносит удовлетворения.

ЧИТАТЕЛЬ РЕАЛИСТИЧЕСКИХ РОМАНОВ

Читатель реалистических романов, как правило, человек справедливый, прямой, взвешенный, имеющий глаз на окружающее, резонер, который почти никогда не ошибается. Которого трудно заблудить и который умеет выкручиваться из жизненных передряг. Он склонен к пессимизму, или скорее, поскольку великий пессимист это всегда обиженный идеалист, склонен находить всюду одну посредственность, рассчитывает на это и без труда приспосабливается к такому положению вещей. Обиженный или раздосадованный людьми, он утешает себя тем, что плохо говорит о них: знак печальной и не совсем плохой души. Для такого плохо говорить о других всегда утешение.

Любитель реалистических книг не очень хороший читатель. Он часто считает, что автор смягчил краски, он бы ему дал советы, как написать более правдиво, то есть изобразить жизнь в более суровых тонах, а также порассказал бы ему о человеческой низости.

Любитель реалистических книг не есть человек приятного общества. Во многих салонах ценят таких нежелательных типов, если они только наделены остоумием и хумором, на каковых условиях им извиняют в таких местах абсолютно все.

Читателя идеалистических книг, где персонажи наделены сногсшибательными добродетелями и необыкновенной деликатностью чувств правильнее было бы назвать читательницей: "На моей стороне молодые люди и женщины", -- говорил Ламартин, а Жорж Санд могла бы повторить то же самое без какой-либо ошибки. Читатель идеалистических книг не обязательно оптимист, но он любит верить в благородство человеческой природы, по крайней мере у определенного числа индивидуумов, среди которых он, естественно, помещает и себя. И нужно сказать, что он не всегда неправ.

В действиях людей присутствуют благородные мотивы. По крайней мере, если эти мотивы и нельзя без сучка и задоринки отнести к благородным, то все же на определенное благородство в человеческой натуре часто вполне можно полагаться. Такой читатель создает себе в воображении специальную душу, которая составлена из того что он носит в себе и что имеют тенденцию к идеальному. Подобное он и выискивает потом в своих любимых книгах, еще более против изображенного облагораживая и очищая вычитанное: он создает себе так романтический идеал.

РОМАННЫЙ ЧИТАТЕЛЬ

Романный читатель -- это очень влюбчивое существо, которое обладает следующими чертами: прежде всего читатель любит своего героя, затем он восхищается им, как благородным представителем высшей человеческой природы. Герой у такого читателя должен вызывать полное доверие, читетель не должен обманываться в нем. Наконец, такой герой должен давать ему свои замечательные советы осторожности, мудрости, практической жизни, чтобы читатель благодаря им рос над собой, расширял свой кругозор, облагораживался. Писатель также должен доставить читателю удовольствие, полное удовлетворение, внутреннюю глубокую радость , чувство снисходительного превосходства и доброжелательности.

О ЛЮБИТЕЛЯХ ПОЭЗИИ

[Любитель поэзии хочет читать на том особом языке, который мир слушает, но на котором не говорит] Любители поэзии не слишком отличаются от читателей идеалистических романов. Все-таки некоторые различия нужно сделать. Читатель поэтов не только романтик; он артист или человек имеющий на это претензию. Он хочет читать на том особом "артистическом языке", который, как говорил Мюссе, мир слушает, но на котором не говорит, и, добавлю от себя, и слушает не очень-то уже чтобы. Любитель поэзии -- существо посвященное или верит, что он таков, льстит себя быть таковым. Поэты и их читатели образуют своеобразное масонское общество, которого не наблюдается, скажем, между авторами и любителями романов.

[читатель поэтов -- это человек, владеющий определенным шифром] Что касается поэтов, то читатель поэтов -- это человек, владеющий определенным шифром. И читающий поэтов знает это или думает, что он владеет таким шифром. Вот читатель идеалистических романов -- тот обычно не задается, а читатель поэтов -- этот уж почти всегда о себе воображает. Он презирает тех, кто читает газеты или смотрит телевизор, он немного презирает потребителей полезных книг или исторических романов. Он не сомневается, что у него такая уж там душа, душа, питаемая медом Гимета (горы вблизи Афин, где в свое время обосновались перипатетики).

Редко, чтобы читатель идеалистических романов сам писал романы. Редко, чтобы любитель почитать стишата, не попытался покропать их сам. Это Парнасс.

[В философских книгах ищут общие идеи, в реалистических романах наблюдений] Я не буду вас в этом разубеждать. В философских книгах ищут общие идеи, в реалистических романах наблюдений. В идеалистических романах красивых чувств, в поэтах всего этого и плюс -- изобретений ритма, мелодических находок, гармонии, технических прибамбасов, которые в поэзии имеют не меньшее значение, чем глубина. И этой техникой невозможно наслаждаться, эта техника не может нравиться, к этой технике не будешь относиться с любовью, если сам в это не будешь втянут, если сам не попытаешься этим заниматься, если сам не попытаешь преодолеть трудности поэтической техники, если ты сам не испытаешь хоть маленький успех на этом пути. Подобно тому, как неверно, будто только музыканты понимают музыку, а другие, когда они думают, что понимают в ней кое-что, это снобы, не только люди, которые занимались версификаторством, могут понимать поэтов.

Уже достаточно посмеялись над латинскими стихами, которые нас заставляли изготавливать в нашем детстве. Они были изобретены, чтобы можно было научиться наслаждаться Вергилием, чтобы ег не читали как Авла Геллия. Резон был в том, что подобно тому, как Моцартом могут наслаждаться только те, кто умеет играть на скрипке, Вергилием можно наслаждаться, лишь умея изготавливать латстихи.

[Любитель поэзии почти всегда сам версификатор или был им] Любитель поэзии почти всегда сам версификатор или был им. Благодаря чему он чувствует, что принадлежит к классу людей немного более высокого ранга, чем остальное человечество. Он человек рафинированный, он избранный, он благородный. Подобно тому, как одна старая дева в недавнем романе Эдмона Абу говорит: "Мне именно то нравится в артистах, что они не буржуи". Читатель стихов чувствует, что он не буржуа.

Несмотря на присущую такому человеку некоторую аффектацию, а также определенную раздражительность, как зараза, приставшую к нему как раз от читаемых им поэтов, он человек весьма любезный. Приятен в общении, особенно когда дело касается милых ему предметов на том особом языке, каким принято изъясняться среди людей поэтически одаренных. "О поэт!" -- говорят обыкновенно об идеалистах, что должно означать высокое честь для этих людей. Еще говорят: "Он благроден, по крайней мере, стремится быть таковым. Он оригинален, пусть немного и высокомерен. Он есть вкус к благородным чувствам. Ведь он читает поэтов".

ЧИТАТЕЛЬ КНИГ, ГДЕ ОПИСАНЫ СУЩЕСТВА ИСКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ

Наконец читатель книг, где описаны существа исключительные -- это человек, которого не удовлетворяет жизнь как она есть, который находит ее не интересной и хочет держаться от нее как можно далее. Он немножно подобен Фантазио (персонаж Мюссе), который говорит: "Я хотел бы быть мсье, который только что прошел; он, по всей видимости, переполнен идеями, которые, кажется, совершенно чужды мне; у него совершенно особый склад ума". Именно немножко, потому что тот, кто ищет исклюычительного, вовсе не хотел бы походить на мсье, который только что прошел, он хотел бы походить на господина, который никогда не проходил и не мог пройти мимо него.

Такой человек не может быть общительным: не говорите с ним, ибо вы для него одна из привычных вещей. Вы -- это вульгарность реальности. Нет ничего замечательного, кроме того, что отличается совершенно ото всего того, что не существует, и что даже не может в принципе существовать, ибо воспринятое, как то, что бывает в жизни, оно уже напоминает что-то.

То что я сказал, это верно в общих чертах, но как это бывает, в действительности все часто обстоит наоборот.

Иногда же в человеке возникает потребность в защитительной реакции против самого себя. Нужно не поддаться влиянию, когда чувствуешь в себе для этого все задатки. Поэтому часто мыслитель, либо человек, склонный к самоковырянию, предпочитает чтение чисто повествовательное. Тот, на кого смотрят как на достойного по уму Монтескье, находит удовольствие в чтении Понсо дю Терайя.

Порою же, и весьма часто притом, человек с романтическими склонностями, принявший себя за правило читать реалистические романы -- да хотя бы сам Флобер, сей самозабвенный романтик и любитель романности застукан на этом, -- правит и очищает себя не только читая, но и делая, реалистические романы. Наконец, подмечено особенно у женщин, что ихний вкус к романтическому -- все это лишь поверхностное. А в глубине души нетрудно обнаружить в них завзятых реалисток и женщин весьма практичных. Я бы сказал, что такое бывает очень часто.

[По чтению можно определить характер человека] По чтению можно определить характер человека. Это верно. Но как и большинство практических истин -- и эта истина относительна. Это очень интересное наблюдение, но как и все наблюдения подобного рода, его нужно держать под контролем.

ЧИТАТЕЛЬ СТАРИННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Я отправил на боковую один тип как почти исчезающий, но который тем не менее достоин упоминания, пока он еще не исчез совсем. Я имею в виду читателя Гомера, Вергилия, Горация и им подобных. Такой читатель в основном профессор античной словесности, он состоит при факультете, но в данном случае речь не о нем. Я говорю о читателях по призванию. О тех, кто читае Гомера или Горация, ибо имеет на них вкус. Читает по сознательному выбору, отдавая им все свое свободное время. Читатель, который находит в них вкус, только потому что они это они, а он это он.

Это человек весьма особенный, в остальном, впрочем, обворожительный. Прежде всего, это человек, на которого начало обучения в колледже имело решающее влияние, он не скучал в колледже. Профессора классической литературы на испортили ему вкус к античным авторам той манерой, в которой они привыкли их преподносить. Поэтому он человек в некотором роде исключительный.

Есть шансы, что таких людей будут находить больше, не намного, но все же больше, в последующих поколениях, поскольку нынешние профессора, средней школы почти совсем не учат классическим авторам. Они больше заняты социологией и современной литературой. Гуманитарной составляющей образования подкрались кранты!

Тут все пойдет методом от противного. Поскольку обычно классические авторы, тем фасоном, которым нам их вдалбивали, внушали нам ужас (Вергилий и Гораций однозначно ассоциировались в нашем сознании со скукой), то взятые нынешней школой по боку, они имеют все шансы представиться школьникам во всей свойственной им красоте, в их первоначальном шарме, без ученого засорения мозгов. Уметь читать на латыни и читать Вергилия без вмешательства профессоров, вот лучшее условие полюбить себя в этого поэта, и в таком положении находятся сегодняшние школьники. Возможно, через это пролягут дороги позднейшего возрождения гуманитарности.

Как бы там оно ни было, но читатель Горация -- это человек, на которого эти первые попытки чтения благодаря тем или иным обстоятельствам, благодаря воздерживанию от ученых комментаторов античной литературы, или наоборот, благодаря исключительному комментатору, который умеет дать почувствовать вкус античного автора, окажут влияние сильное и длительное.

Во-вторых из-за предшествующих причин или по другим резонам, которые следует искать в индивидуальной психологии читателя, он -- человек, которого литература нашего времени, когда он кончал школу, мало интересует. Он, следовательно, человек, которого интересует искусство, живопись, музыка, но он без сомнения не имеет к ним способностей, и он потихоньку возвращается к тому, чем он был если не очарован, то, по крайней мере, интересовался в 8 классе, и он замечает, что поскольку его интеллект и восприимчивость с тех пор возросли, эти авторы в общем-то превосходная и отборная пища для души и ума.

Этот человек -- тепеть ему от 40 до 50 -- теперь почти что чужд и равнодушен для времени, в котором он живет. Он напоминает Монтеня и, по большому счету, он и есть Монтень, только на две или три степени ниже прототипа.

Я говорю, что он индифферентен к тому времени, в котором он живет, но я не говорю -- враждебен. Потому что быть к нему враждебным -- это постоянно изыскивать поводы быть недовольным им, злопыхать на него. Я говорю индифферентный, чуждый ему. Это человек, который не замечает своего времени и совершенно не озабочен его позывами.

Это не значит, что читатель антиков сделал себя греком или римлянином в точном смысле этого слова. Он вселил в себя душу всех времен, за исключением своего. В самом деле, то, благодаря чему античные авторы пережили свое время, то в них есть от вечности, выражается в форме окончательной и бесповоротной. Другими словами, это принадлежит всем временам, но никакому в отдельности. Я хочу сказать, что в каждом времени человек разума, воображения или чувства находит в этом времени свое удовольствие, не подпадая под господствующие в это времени модные тренды.

В XVI веке это гуманист -- человек, которого религиозная проблема или точнее то, что есть проблематичного в религиозном чувстве, не очень волнует. В XVII веке "приверженный античности" -- это человек, которого слава Людовика Великого, насколько речь заходит о ней, не ослепляет его и не гипнотизирует. В XVIII веке человек вкуса (очень редко) это тот, кто совсем не убежден, что вселенная только что открыла глаза на существование вечного разума, и что мир датируется днем вчерашним, сегодняшним, а еще лучше завтрашним. В XIX веке, классик -- человек, поистине достойный этого обозначения, -- это тот, кто не является безоговорочным подданным Гюго или Ламартина и который замечая все то, что есть, слава богу, классического в Гюго, Ламартине, Мюссе, еще сохранил душевную способность при этом читать Гомера ради Гомера, а не для того чтобы быть до того загюгоизированным человеком, чтобы порой ли не объявлять древнегреческого классика его учеником.

Читатель античных авторов таким образом человек чужой для своего времени, но враждебный ему. Если быть чужим, но не враждебным своему времени человеком значит быть в каком-то смысле человеком на все времени (??). Это человек, на которого мода не имеет никакого влияния и который не замечает совсем этой моды.

Это человек очень счастливый, если это можно назвать счастьем, как я в это верю, не стареть. Он не замечает изменений, которые произошли со времен его юности в публичном вкусе. Ему нравится то, что во времена его юности нравилось некоторым старым и некоторым молодым, и что все еще нравится некоторым старцам и некоторым юношам. Он всегда был одного разлива с некоторыми, он никогда не был одинок и не более одинок в шестьдесят лет, чем он был в двадцать. Он не сомневается, что литература -- это нечто наистабильнейшее в мире. Он не то что, современен, как говорят, но он из тех, кто однажды выбрал между современностью и вечностью. Весьма вероятно, что его участь наилучшая и уж наверняка ее он ни на что не променяет.

ТИТУЛЬНАЯ СТРАНИЦА
http://proza.ru/2026/02/27/357