Три дня в Париже. Перед поездкой в Париж

Новая учительница быстро прижилась в Авдеевке. Открытая, общительная, она относилась к жителям искренне, уважительно, и все отвечали Верочке тем же. Судьба старой цветочницы не просто заинтересовала ее. Девушка прониклась к старой тезке своей искренней симпатией и чем-то гораздо более сильным. Нет, Вера не понимала односельчан «Цветочной феи», которые с таким пренебрежением, как тетя Нина, говорили  о старушке.

«Ведь это же просто удивительно: жить рядом с человеком, которому судьба подарила такую огромную любовь! Откуда столько ненависти? Подумать только: они все считают ее колдуньей за то только, что у нее настоящее цветочное царство! Что там еще как-то говорила Майя Ефимовна в учительской? Что с одной грядки старушка собирает столько морковки, сколько ни один колхозник не соберет с целого огорода? Что каждый куст дает ей ведро картофеля? Вот же старая дева! Землю любить надо, тогда и она полюбит каждого и отблагодарит хорошим урожаем!»

Сама того не замечая, Верочка стала цитировать свою деревенскую тезку, к которой собиралась зайти сразу же, как только автобус остановится в Авдеевке. Она так и сделала.

-  Здравствуйте, бабушка! – войдя во двор, поздоровалась учительница и остановилась: к ней с лаем бросиась небольшая рыжая собака с разорванным ухом.
-  Тихо, тихо, Рыжик, свои! – услышала девушка и подняла глаза.

Под самой крышей дома, на лестнице, стояла хозяйка цветочного царства.

-   Проходи, проходи, милая, я уже  иду к тебе, - проговорила она и стала медленно спускаться по ступенькам.

Верочка, подбежав, держала лестницу, потому что ей вдруг показалось, что старушка вот-вот упадет, не дай Бог!
 
-  Что вы там делали? – упрекнула гостья старую цветочницу. – Разве можно в вашем возрасте на такую высоту подниматься?
-  В моем возрасте уже все можно, - ответствовала старушка, отодвигая лестницу вбок. – Смотрела вот на дорогу, автобус ждала…
-  Неужели так колбасы хочется? – засмеялась Верочка, доставая из сумки хрустящий пакет. - Вот вам ваша колбаса, а это – чек со стоимостью покупки.

Посмотрев на чек, хозяйка достала из кармана плюшевого легкого пальто коричневый кошелек с двумя металлическими шариками-защелками, открыла его и отсчитала нужную сумму.

-  Без очков читаете? – удивилась девушка.
-  Без них, без них. Спасибо тебе, Верочка, уважила, - а сама уже отламывала кусочек, чтобы угостить стоящую перед ней рыжую собаку. – Подожди, подожди, Рыжик! Видишь, дам сейчас… Поговорить мне с тобой надобно, милок, - повернулась к девушке. - Очень важное дело у меня к тебе. Пойдем, пожалуй, в хату. Не хочу, чтоб уши у забора выросли, - и, встав с низенькой, старенькой скамеечки, повела гостью в дом, маленькие подслеповатые окна которого смотрели на мир светло, даже весело.

Почти два часа провела Вера Алексеевна у старой своей тезки. То, что поведала ей деревенская колдунья, ошарашило настолько, что ни вопросов, ни недоумений высказать девушка не могла. Может, потому что не уяснила еще всего услышанного, не осознала степень ответственности за порученное ей дело?

-  Вот умру я, - говорила старушка, - все мои пожитки сожгут, а пепел развеется сам, потому как не человек я для своих собратьев, с которыми жизнь свою прожила, а самая настоящая ведьма… И не станут они беречь ни вышивки мои (а ведь лучше меня в деревне мастерицы не было!), ни цветочные грядки… Так и зарастет все лопухами да бурьяном, или вон крапивой, как все околицы в нашей деревне. Не увижу я этого, а все равно жалко и труд свой, и хату эту… Это ж музей настоящий! И разрешение начальства районного не нужно: бери – не хочу, и пользуйся! Рассказывай детишкам, как люди в довоенное время жили, что делали, рукодельем опять же занимались, каким…
-  Да это же просто  здорово, бабушка! – воскликнула Верочка и смущенно улыбнулась. – А ведь я вам новое прозвище дала, «Цветочной феей» окрестила. У меня язык, как клеем намазанный: стоит мне только вслух что произнести, прилипнет намертво… Вы уж простите меня.
-  «Цветочной феей», говоришь? Красиво! Не извиняйся! Как меня только не называли в деревне нашей. Остановились вот на «колдовке». Привыкла я уже, - вздохнула. – А что - «здорово»-то?
-  Да идея ваша о музее! Можно ведь прямо сейчас выставку ваших вышивок устроить. При школе музей "Народного творчества" открыть. Каждая ваша вышивка на учете будет, ни одна не пропадет, а уж тем более не сгорит!

У Верочки загорелись глаза. Она с таким восторгом говорила о том, что и как сделать, что старая женщина поверила: так и будет. Долго они еще обсуждали идею открытия школьного музея, а, когда молодая гостья засобиралась домой, старушка напомнила ей:
-  Помни, милая, ты обещала письмо доставить… А подруге своей скажи, чтоб гнала прочь от себя мужика этого. Брешет он ей все, как сивый мерин, брешет… Семью он никогда не бросит, побежит к жене, как только позовет его. Да и то: детишек у него двое. Не бросит он их, никогда не бросит.
-  Какой подруге, бабушка? – не поняла Вера, о каком мужике ведет речь «Цветочная фея».
-  А много ли у тебя тут подруг? – посмотрела на девушку старая женщина. – Да, именно ей и скажи, - словно поймала догадку Верочки.  – И поторопись. Да пусть глупостей не наделает! Да, именно сейчас и скажи… Потом не будет времени. Траур у нас большой будет, у всех мозги набекрень перевернутся, - закончила загадочно и тяжело, очень тяжело вздохнула. – Не поверила мне Пелагея, не поверила. Решила, видно, что со зла я… А какое зло жизни молодой стоит? Никакое!

 Почти ничего не поняв из последних слов «Цветочной феи», Вера Алексеевна вышла из загадочного дома на окраине. Домой шла по обочине. Мимо одна за другой проносились колхозные машины. Вон поехал к реке колхозный председатель, кивнув ей из-за руля.

-  Здравствуйте! – поздоровался с молодой учительницей сын председателя, Андрей, ожидающий автобус.
-  Здравствуйте, товарищ агроном! – шутливо ответила девушка. – Что это ты на общественном транспорте? И почему один? А ребята где же? И потом: тебя же всегда отец к поезду отвозит.
-  Не знаю, может, ребята на «попутках» уехали… Да поругался я с батей, - недовольно произнес парень. – Бензин вот решил на мне сэкономить. Ну и пусть! Что я, на автобусе не доеду? И не приеду больше до Нового года! Тоже мне, экономист! – в голосе юноши зазвучала детская обида.
-  Приедешь, Андрюша! А как же мы без тебя в клубе? Кто ж нам играть будет? Нет-нет, обязательно приезжай! У меня тут идея есть одна. Сегодня мне ее один человек подкинул…
-  Какая идея? – поднял бровь Андрей.
-  Да вот музей хочу предложить нашему Василию Ивановичу при школе открыть.
-  Музе-ей? Ну, вы даете! А какой хоть музей?
-  "Народного творчества", - ответила Вера Алексеевна. – А вон и автобус возвращается. Ты непременно приезжай, Андрюша! Вдвоем мы сможем убедить и Василия Ивановича, и твоего отца, а одна я, боюсь, не справлюсь.

Тряхнув густым, рыжим чубом, Андрей согласился.

-  Хорошо! До субботы! – и пошел к открывшейся двери автобуса.

Ах, если бы могла знать Верочка, что видит парнишку живым последний раз! Она бы ни за что не отпустила его сегодня! Пусть бы пропустил не один день, а даже несколько месяцев занятий в сельскохозяйственном институте, только бы остался жив!
Придя в свою уютную квартиру, девушка оставила все вещи и поспешила к подруге. Валентина Николаевна пекла пирожки.

-  Давай, заходи! – обрадовалась она Верочке. – А то пирожков вот напеку, а есть одной как-то скучно! – и засмеялась.

Верочка никогда не приглядывалась к подруге, а тут вдруг заметила, как похорошела Валентина, покруглела, стала выше грудь, глаза так и светятся.

-  Валечка, присядь, пожалуйста, - не зная, с чего начать, произнесла Вера. - Мне тебе кое-что сказать надо.
-  Давай, говори! – хозяйка выкладывала последнюю партию пирожков в корзинку. – Видишь, какие румяные? С черникой! – с гордостью добавила она.

И Верочка вспомнила, что накануне Валюшка хвасталась, что ей привезли литровую банку настоящей черники, перетертой с сахаром. Правда, кто привез, подруга не сказала.
-  Знакомые передали, - только и ответила, пряча счастливые  глаза.
-  Валечка, тебе просили передать, чтобы ты этого мужика гнала прочь … Он все врет, он женат, и у него двое детей, которых он никогда не бросит! - выпалила Вера и опустила голову. Ей показалось, что она совершила такой гадкий поступок, о каком даже сама не подозревала.
-  Как – женат? – прошептала Валентина. – Как – женат? Он же… Он же…, - и вдруг заплакала беспомощно, по-детски, всхлипывая и вытирая кулаками слезы.

Вера никогда не видела свою институтскую старосту плачущей. У нее самой защипало в глазах, она обняла подругу и стала гладить ее по голове, поминутно смахивая слезы, бегущие потоком из глаз. Никогда, ни разу после смерти родителей не плакала Верочка так, как плакала сейчас. Ей было жаль верную, искреннюю и очень добрую Валентину, которую какой-то негодяй обманул так просто, походя, даже не задумываясь о последствиях, а еще она винила себя, что вмешалась в чужую, счастливую жизнь, причинив тем самым такую боль.

-  Откуда ты узнала? - сиплым голосом спросила Валентина.
-  Человек один сказал, - уклонилась от ответа Вера. – И еще он просил передать, чтоб ты не наделала глупостей, потому что потом изменить или исправить что-то будет уже нельзя. Только я не поняла, о каких глупостях речь?
-  Я думаю, о беременности... Я беременна, Верочка, месяца три, наверное… Теперь придется делать аборт.
-  Ты с ума сошла, Валя! Какой аборт? Роди себе ребеночка! Ты что, безрукая? Безногая? Вырастим, не думай даже об этом. А, может, это ошибка? Может, тот человек ошибся? А ты сразу – аборт! Не вздумай!
-  А я проверю сегодня… , - голос Валентины стал бесцветным, как стоялая вода в луже. - Проверю. И если это правда, на осенних каникулах все можно будет вернуть на круги своя…
-  Господи, да зачем же я тебе сказала?! И зачем только она мне об этом сообщила? Лучше б мне не знать ничего!
-  Вер, я ведь коммунист. Представляешь, что начнется, если я аборт не сделаю?
-  Что - «начнется»? Что? Кому какое дело, что ты решила ребенка себе родить?
-  Верочка, - умоляющим голосом произнесла Валентина. – Ты только представь: учитель, сеятель разумного, доброго, вечного, завуч школы, молодой коммунист разрушает семью, ячейку общества, оставляя сиротами двоих детей. Нет! Этого я не переживу! Что скажут люди, что скажут мои родители и родители моих учеников? Каким безнравственным примером  я стану для всех? Нет! Никогда!

Припертый к стене правдой, знакомый Валентины признается ей во всем, и на осенних каникулах, втайне от всех, Валентина Николаевна поедет в городскую платную больницу, и вопрос будет решен. Ни хирург-гениколог, ни дежурная акушерка не смогут переубедить молодую коммунистку подумать о будущем. Она решила поставить жирную точку в отношениях с мужчинами.

По приезде домой, в Авдеевку, Валентина зайдет к Верочке.

-  Привет тебе от всей кафедры, - скажет она. – Представь себе, что Лифимцева усыновила своего племянника, сынишку то ли родного, то ли двоюродного брата…
-  Вот как? – удивится Вера и добавит, медленно подбирая слова. – Видно, на своей личной жизни совсем крест поставила… Ну, что ты молчишь, Валечка?
-  А все, все уже. Не будет никакого ребенка, не будет тошноты и рвоты по утрам… Все!
-  Ты ненавидишь меня теперь? Я так ругаю себя, что сказала тебе об этом. Лучше бы все шло, как шло.
-  Ты что?! Только представь, что было бы, когда все бы заметно стало?! Я ведь ему поверила, что женится он… Нет-нет! Спасибо … А, кстати, кто это тебе рассказал? – словно осенило Валентину. – Значит, кто-то еще в деревне все знает? Господи, ведь это же деревня! Тут в одном конце чихнут, а на другом «Будь здоров!» кричат… Неужели это выплывет?!
-  Не переживай. Предупредила меня об этом местная колдунья. Ну, та, что я «Цветочной феей» назвала, а уж она-то точно никому не скажет.
-  Вера, а она что, правда, все предвидеть может?
-  Да не знаю я. Всегда думала, что вранье все…
-  В моем случае – чистая правда, - задумчиво произнесла Валентина. – Можешь у нее узнать, правду мне врач сказал, что других детей может и не быть после всего этого?
-  Да, я спрошу, конечно, при случае, - и вдруг вспомнила. – Ой, Господи, так ведь она сегодня мне о каком-то большом трауре говорила!
-  Как это «о большом»? – не поняла Валентина. – Может, это она меня имела в виду? Значит, не врали врачи…, - она поднялась и медленно пошла к двери.
-  Валя, сумку забыла, - догнала ее Верочка. – Подожди ты переживать! Мало ли что. Может, ошиблась бабушка, говоря о трауре…
               
                *   *   *

Председатель колхоза, Илья Андреевич, сидел с удочками на своем месте. Берег был пустынен, никто не мешал ему отдыхать от колхозных и семейных забот. На рыбалке он расслаблялся, с головой уходя в процесс ловли рыбы. И, даже если ему ничего не удавалось поймать, все равно возвращался отдохнувший и довольный. А сегодня ему просто необходимо было уединение. Очень беспокоила ссора с сыном. Андрей становился упрямым до невозможности! Отцовские слова воспринимал в штыки или не воспринимал вовсе. Только вчера узнал Илья Андреевич, что сын все-таки встречается с дочкой этой портнихи! И как ни убеждал сына колхозный председатель, что она ему не пара, что уж слишком короткие юбки шьет Арине мать, Андрей слушать ничего не хотел.

-  Знаешь, пап, это моя жизнь и мой выбор! Я тебя спрашивать не буду, понял меня? Не тот это вопрос, который на семейном совете обсуждать надо!
-  Ах, не мое это дело! – взвился председатель. – Значит, везти тебя к поезду – мое дело? Учить тебя в институте – тоже мое, а тут ты уже - «сам с усам»! А я тебе не таксист, понял меня? Нечего бензин понапрасну жечь, если вон все ребята автобусом до электрички едут! И ты не сахарный, не рассыплешься, понял меня?!
-  Ну, в институте я сам учусь! – кричал в запале Андрей. – Слава Богу, до пятого курса дошел! Да, не таксист! И не вози! Больно нужно! Сам на автобусе ездить буду! Только летом фиг я на комбайн сяду! Сам полезай, сэкономишь на комбайнере, понял меня?!
-  Какие же оба они одинаковые! – вздыхала в кухне бабушка Андрея, Пелагея Семеновна. – И ругаются одинаково: "понял меня", " понял меня"!
-  Мам, ну, скажите вы Илье, пусть везет парня! Вон, Галка-продавщица своего Тимку сегодня не пускает… Сказала, вроде, «колдовка» наша, что какая-то беда случиться может…
-  Ну, слышала я эту полоумную! – резко, как показалось невестке, ответила свекровь. – И – что? Верить этой выжившей из ума ведьме? Илья-умница, сам понимает, что делать. Иначе бы ему колхоз не доверили, а ты сиди молча и слушай умного мужа, а не досужие разговоры местных кумушек. Они тебе, что хошь, наплетут! – Пелагея Семеновна,  резко хлопнув дверью, вышла из кухни.

Оставшись одна в комнате, мать Андрея нервничала, собирая ему сумку, нервничала, провожая сына за калитку высокого кирпичного забора.

-  Сыночек, - обнимая, целовала его густые рыжие волосы. – Сыночек, осторожно там, не озоруй!
-  Мама, да что это ты так расстроилась? Из-за нашей ссоры с отцом? Не переживай! Я же не мальчик, чего это вдруг я озоровать стану?

Обняв на прощанье мать, Андрей заспешил к автобусной остановке. Так хотелось Татьяне Петровне побежать за сыном, обнять его еще раз на прощанье, но Андрей еще на первом курсе очень стеснялся этого, все говорил, что «маменькиным сынком» ребята звать станут. И не пошла. Осталась дома, а сердце разрывалось от боли.

-  Что, Господи? – вопрошала она, стоя перед иконами на коленях. – Что?! Не молчи, скажи ты мне, Господи: почему так болит мое сердце? Почему льются слезы из глаз? Ведь Илья с Андрюшей и раньше спорили… Что ж теперь-то так тяжело мне? 

Часа через три зять директора школы, Василия Ивановича Золотухина, привезет в Авдеевку страшную весть: автобус с пассажирами, свалился с моста в глубокую полноводную реку, протараненный на очень большой скорости   трактором «Беларусь», за рулем которого сидел пьяный Колька «Дрын». Не удержав на мосту равновесия, трактор свалился следом…

Пока о случившемся узнали в районе, пока прислали нужную технику, все пассажиры автобуса погибли.  Не убившись насмерть при аварии на мосту, они захлебнулись водой, наполнившей автобус. Единственную  дверь, через которую можно было выбраться из холодной ноябрьской воды, заклинило…

Прошло чуть больше трех месяцев. История с аварией автобуса стала известна не только в области, но никому от этого легче не стало. Весь поселок по сей день вспоминал, как горько рыдала на похоронах сына Татьяна, кричала, рвала на себе волосы бабушка Андрея, Пелагея Семеновна, тихонько плакали односельчане. И только у гроба Кольки по кличке «Дрын» не было никого, кроме жены и его матери… Стороной обходили его могилу авдеевцы, некоторые даже плевали в сторону последнего пристанища деревенского пьяньчужки, ставшего причиной смерти двадцати трех пассажиров автобуса. Говорят, что время лечит… Может быть, но только не в этом случае.

Вера Алексеевна получила «добро» на открытие музея "Народного творчества" и готовила стенды, экспонаты, собирала вместе со своими учениками-десятиклассниками всякую утварь по селу. Помогали ей в этом и взрослые: техничка школы, Наталья, выбелила пристройку, бывшую квартиру первого директора Авдеевской средней школы, Сергея Сергеевича Сараева, учитель-трудовик ремонтировал старинную, подаренную музею мебель, сохранившуюся еще со времен «царя Гороха».

 Узнав об идее молодой учительницы открыть музей, люди охотно несли то, что пылилось в кладовках, на чердаках, давно залеживалось в сундуках и скрынях.
Открытие музея было назначено на последний день масленицы. Накануне Верочка и три ее ученицы, среди которых была подружка покойного сына председателя, Арина,  дочка технички тетки Натальи, Ниночка, и Оля Деркачова, дочка колхозного зоотехника, до темноты наводили порядок.

-  Все, девочки, вы идите. Я сама закрою все. А то уже стемнело, и родители теперь волнуются, - говорила учительница, помогая воспитанницам одеться. – Завтра воскресенье. Не забудьте, что открытие в десять. А то вы протанцуете сегодня в клубе, а завтра не встанете вовремя.
-  Да какие танцы, Вера Алексеевна, - грустно ответила Арина. – Проигрыватель надоел уже, а живой музыки без Андрея…
-  Да, Арина, я все понимаю, - обняла свою ученицу Вера Алексеевна. - Но жизнь продолжается. Я не призываю забывать Андрюшу, но он очень любил танцевать, петь веселые песни. И музей этот  тоже будет ему своеобразным памятником, потому что создавать его мы должны были вместе… Все, до свидания! Осторожно по дороге. Не везде фонари горят. Поддерживайте друг друга, чтобы не упасть.

Оставшись одна, Вера оглядела музей. Он представлял собой длинную комнату с двумя маленькими окошками, убранными сейчас необычными шторами: сверху на пол-окна висели кружевные, сплетенные замечательной деревенской мастерицей, а, примерно, с середины окна до подоконника – льняные, с вышитыми мелким крестиком яркими маками.

На левой глухой стене от двери висели расшитые разными узорами рушники, на тремпелях красовались узорчатые блузки из батиста с тонкой, ажурной вышивкой.

Мужские вышитые рубахи-косоворотки разного цвета тоже занимали свое почетное место на стене. А вдоль всей стены тянулся длинный «свадебный» стол, застеленный льняной скатертью с кружевной вставкой посередине. По бокам этой скатерти готовились приветствовать новый день красно-зелено-желто-голубые петухи, распустившие яркими веерами свои хвосты. По обеим сторонам стола стояли длинные, сделанные деревенским умельцем скамейки, на которых завтра будут восседать все желающие, кто придет на открытие музея.

Прямо напротив входной двери, между окон, втиснулся узкий тонконогий столик, который отдала музею старенькая попадья, сказавшая, что ему «поди, лет сто, а то и поболе». Одной ножки у стола не было, но Иван Федорович, учитель труда, так выточил ее, что и не отличишь от «родных».

Над столом висело старое-престарое зеркало в потрескавшейся раме. Оно было мутное, какое-то желтоватое, но никто не усомнился, что возраст его ничуть не меньше, чем возраст попадьиного столика. На столе этом разложили девочки гребешки с поломанными местами  зубьями, а посередине красовалась большая деревянная гребенка с красивым, еще хорошо заметным узором, чудом сохранившаяся у Пелагеи Семеновы.

Справа темнел святой угол, убранный необыкновенно красивой, богатой вышивкой  с ликами святых угодников, подарок семьи Иваненковых, и их же иконами. Иконы эти принадлежали бабушке Софии Иваненковой, которая до последнего дня своей жизни пела в церковном хоре.

-  Не продавай иконы! – наставляла она внучку. – Дорогие они, старинные. В церкву отдай или в музей… А хорошо бы, кабы остались они у нас, в Авдеевке… Ими ишшо матушку мою благославляли, под венец наряжали…

Исполнила просьбу бабушки Алла Сергеевна, колхозный бухгалтер, отдала в открывающийся музей и вздохнула свободно: теперь ей никакая партийная проверка не страшна!

По правой стороне вдоль стены, у входа сохранилась обычная русская печь, расписанная сейчас красными маками, крупными лазоревыми цветами. Лежанку у печи прикрывал шерстяной, в разноцветную крупную клетку коврик, вытканный золотыми руками деревенской цветочницы. Даже заслонка у печи, отмытая помощниками Веры Алексеевны, пестрела сейчас, как весенняя лужайка.

У печи вытянулись в полный рост рогачи, кочерга да деревянная лопата, на которой деревенская хозяйка сажала в натопленную печь тесто, из которого выходили на свет  караваи ароматного ржаного хлеба.

Рядом, на припечке, стоял небольшой кувшин для молока, которым хорошая хозяйка «умывала» вытащенный из печки каравай. Тут же висел рушник из рядна. Именно им прикрывали выпеченный и умытый молоком хлеб, давая караваям остыть.

Завмаг авдеевского магазина, Галина Митрофановна, нашла в подсобке два грязных забытых давным-давно манекена и тоже принесла их Вере Алексеевне.

-  Вера Алексеевна, возьмите вот. Может, и сгодятся на что. Нету у меня ничего старинного. Я ведь сюда недавно переехала, - извиняющимся голосом проговорила она. – А этих вот нашла в кладовке. Сто лет, поди, лежат там. Уж не знаю, отмоете ли… А то как-то совестно: все несут, а я чем хуже? И потом, это ведь музей старая Алексеевна устраивает?
-  Ну, можно и так сказать, - улыбнулась Верочка, вспомнив радостную улыбку на губах своей тезки.
-  Ну, вот… А я ей по гроб жизни обязана… Если б не она, отправила бы я своего Тимку на том проклятом автобусе, и не было бы у меня теперь сыночка, - заголосила-запричитала Галина Митрофановна. – Утоп бы он, как Андрюшечка, царство ему Божье! Наэкономил паразит-отец бензина!  Не повез сыночка своего, - причитала завмаг, упрекая колхозного председателя за тот трагический скандал, который унес сына в могилу.
-  Спасибо вам, Галина Митрофановна, - не зная, как остановить поток слез своей гостьи, встала Вера Алексеевна. – Они нам обязательно пригодятся! Будут за хозяев в нашем музее.

И они действительно пригодились! Сейчас они стояли, одетые в народные вышитые костюмы  справа от печки и, вытянув руки, приветствовали каждого, кто повернул к ним голову. Женский манекен покрыт был белой, с выбивкой, батистовой косынкой, повязанной так, как повязывали платки русские женщины во время работы. В вышитой, кремовой от времени, блузке, темно-синей юбке, по краям которой цвели гладью расшитые узоры, с повязанным поверх фартуком, подарком почтальонки Зинаиды Васильевны, смотрела на Верочку русская женщина.

Рядом  стоял высокий шатен в картузе, темных, домотканных портах и вышитой же мелким, черно-красным  крестом рубашке. На его левом плече висела сшитая из грубой ткани сумка с зерном, правая рука тянулась к этой сумке. Крестьянин готовился к севу. 
 
На полу, от двери до стены напротив расстелили девочки три полосатые дорожки, вытканные на домашнем ткацком станке все той же Верой Алексеевной Сотниковой. У самой двери лежал круглый половичок из разноцветных кусочков ткани, связанный крючком. И это нашла Верочка в сундуке, любезно предоставленном в ее распоряжение старой  «Цветочной феей».
 
-  Что ж не идешь домой, милок? – услышала Верочка и вздрогнула. 
-  Ой, бабушка, напугали как меня? Вы давно тут? – Верочка поднесла старушке табурет, стоящий у ткацкого станка.
 -  Нет, недавно. Но все рассмотрела… Не стала ты брать мой подарок, - упрекнула девушку старая и кивнула на манекен в женской одежде.
-  Не обижайтесь, баб Вер, пожалуйста! Ну, зачем он будет у меня лежать? А тут, гляньте только, как красиво он сидит на этой даме, - засмеялась Верочка. - Прямо на нее шит!
-  Я не обижаюсь, детка. Красиво-то как! Хоть тут оставайся ночевать. Печку протопили? Потому и не уходишь, ждешь, когда последняя искра погаснет? Не бойся, пожара не будет. Дымила сильно?
-  Нет, совсем не дымила. Да ее тетка Наталья топила. Я-то не умею совсем.
-  Кстати, о Наталье… После моей смерти, голубка моя, козу мою Маньку отдай ей, козлят тоже отдай. Не стала я их резать, козочки потому что. Лишняя капля молока ее семейству ой, как сгодится. У нее трое ребятишек, одна теперь, без мужа… Кто ей поможет? На партию надежда плоха, партия ваша столько вреда натворила, столько людей добрых и честных загубила, где ей до какой-то бедолаги с ее детями доглядеть? И курочек моих тоже ей отдай. Только пусть и Рыжика моего заберет. Он понятливый, да и мальчонку ее знает, младшенького…
-  Я что-то не пойму: вы зачем так говорите, словно завтра умирать собрались? Вот сами ей и скажите! А лучше – живите еще сто лет! Кому вы мешаете?
-  Теперь – никому, - усмехнулась старушка. – Нужно было беде случиться, чтоб поняли, что никому я зла никогда не делала, а как раз наоборот… Ну, да что ж теперь-то? А умирать все одно когда-нибудь надо. Так почему ж не теперь?
-  Бабушка, - ужаснулась Верочка. – Вы так спокойно об этом говорите… А вам не страшно разве?
-  И-и, милок, чего ж теперь бояться? Это в войну страшно было, ох, как страшно! И не только немцев боялись, боялись своих, потому что некоторые, порой, страшнее немцев были…
-  Что вы такое говорите, бабушка! Отец рассказывал…
-  Твой отец на фронте был, и он не знает, что тут творилось… Все, голуба моя, закончим этот разговор. Мне уже ничего не нужно, а тебе он может много неприятностей наделать, не дай Бог, услышит кто… Партия эта ваша пострашнее немцев будет! И мне пора собираться в дорогу. Вон, гляди, опять за мной Генрих мой пришел, - указала старая женщина костылем на окно. – И мама все зовет, зовет… Холодно ей и одиноко там одной. Пора, пора мне в дорогу!
-  Давайте я провожу вас. Путь неблизкий.
-  Не нужно. Завтра я на блины приду. Конец масленицы. Блины-то кто печь будет?
-  Многие обещали… Сметану Пелагея Семеновна принесет, мед - пасечник Иван Иванович, а варенья у всех полно…
-  Сметану и я принесу. Есть у меня хорошая, - кивнула старушка. – Не бойся ничего. Это ж он за мной приходит. Жде-ет, - добавила с тихой гордостью и ушла, осторожно прикрыв за собой дверь.

Хотела Верочка было побежать за ней, проводить, но какая-то сила словно приковала ее к месту так, что двинуться даже не могла. Рассказала об этом потом Валентине, зашедшей за ней в музей, но та только засмеялась в ответ.

Через две недели в районной газете появилась большая статья об Авдеевском музее "Народного творчества" имени Веры Алексеевны Сотниковой, организованном при средней школе. И фотографии. На одной из них за большим «свадебным» столом по обе стороны сидели местные жители, пришедшие на открытие музея.

Во главе стола восседала старая, но все еще красивая, покрытая цветастым платком женщина. Гладко причесанные на пробор волосы ее выглядывали из-под платка. Сперва ее даже не узнали, так как с самой войны никто не видел открытого лица Веры Алексеевны Сотниковой. Светлолицая, в белой вышитой сорочке, она хозяйничала за столом, накладывая пышные свежеиспеченные блины, и поливала их сметаной, медом или вареньем, кому как нравилось.

Чуть позже, закрыв магазин на перерыв, пришла Галина Митрофановна Трошкина с двухлитровой банкой красной икры, повалилась на колени перед старой деревенской мастерицей и стала благодарить, благодарить, приговаривая: «Никогда не забуду вас, никогда не дам засохнуть вашим цветам, никогда не пройду мимо вашей могилы…» 
Только не пришлось увидеть эту фотографию старой цветочнице, не пришлось прочитать статью…

Сотникова Вера Алексеевна умерла в первый день поста, завещая молодой тезке свой дом под музей "Народного творчества". Она умерла в тот самый день, когда принял лютую смерть шестьдесят лет назад ее любимый, немецкий офицер Генрих фон Бергштайн, письмо, написанное им при жизни, хранилось теперь у Веры Алексеевны, которой наказано было передать его в руки родных человека, тайно похороненного любящей его советской девушкой в маленьком подвале посреди двора, где должны были зимовать бураки и где всегда с тех военных пор цвели, радуя глаз, красные гладиолусы, любимые цветы ее Генриха…


Автобус мчался к Авдеевке. По бокам дороги проносились с одной стороны опустевшие огороды, кое-где зеленеющие не убранной хозяевами сахарной свеклой, называемой местными жителями «бураком»; слева радовали глаз желто-багряные заросли клена, высоко поднимали головы стройные березки, осыпая дорогу, бурую траву у корней золотом осенней узорчатой листвы.

Вера Алексеевна возвращалась из областного города. Не смотря на неприятности с квартирой, лицо ее освещала тихая улыбка: до осуществления мечты оставалось совсем чуть-чуть. В салоне журчал спокойный говорок умиротворенных людей. Вон какая-то старушка поднялась и пошла вперед, к выходу.

-  Останови мне тут, милок, - попросила водителя. – А то дед мой испугается: вдруг на автобус не успела.

Водитель, черноволосый, цыганского типа парень, кивнул, притормаживая. Старая женщина, расплатившись, осторожно спустилась по ступенькам, держась рукой за дверь.
-  А-а, пришел старый, - кивнул за окно мужчина в шляпе, сидевший у двери. – Я думал, врет старуха, чтоб от остановки не идти… А тут – на тебе: дом рядом с дорогой.

От его слов в автобусе стало как-то неуютно. Пассажиры переглянулись, но никто разговора не поддержал. Только водитель выглянул в салон и окинул человека в шляпе недружелюбным взглядом.

-  А чего ей врать? Она заслужила, чтоб ее под самый дом подвозили… Жаль: не каждый это понять может, - сказал и  кинул на молодую учительницу быстрый внимательный взгляд.
-   Твоя правда, сынок, - подхватила разговор пожилая колхозница. – Не каждый это понять может. А некоторые толстолобые шляпы понапялили, а уважения к старикам – никакого.
-  А ты меня еще поучи! – в сердцах бросил пассажир в шляпе. – Я вот позвоню в автопарк и скажу твоему начальству, что в неположенных местах останавливаешься, а нормальные люди из-за этого до своей остановки доберутся с опозданием, посмотрим потом, как тебя за это отблагодарят.
-  Это ты, что ли – нормальный? – усмехнулся водитель. – Да любой нормальный человек только порадуется за старушку, а не будет брюзжать, как голодная теща.

В автобусе засмеялись, и человек в шляпе замолчал. Он отвернулся к окну и стал смотреть в сторону леса, откуда ползла, все сильнее увеличиваясь, большая черная туча.

-  Дождь, видно, ливанет, - раздался сиплый голос за спиной Верочки. – Пожалуй, Лексей, не ехай нынче в Гребеньки. Загрузнешь, обязательно загрузнешь. Там ить земля какая? Чернозем. В дождь так развезет, что – мама не горюй, - и засмеялся, как закашлялся, старичок, сидевший сзади Веры.
-  Наверное, ты прав, отец, - кивнул водитель. – Нельзя сегодня туда ехать. Эй, есть кто из Гребеньков?

Пассажиры переглядывались, но никто не отозвался.

-  Вот и ладно, - обрадовался водитель Алексей. – А то такой крюк… До дождя не успеть.
-  Ты хоть бы до Белоглинищ до дождя управился, - кряхтел все тот же старик. – Не то, что до Гребеньков. Это тебе ишшо километров пятнадцать?
-  Тринадцать, - поправил кто-то. – Ладно, бывайте! Мы уже доехали.

Из остановившегося автобуса вышло человек семь.

-  Остальные до Авдеевки? – посмотрел на Веру водитель.
-  Я до Белоглинищ, - неуверенно отозвался человек в шляпе, заранее испугавшись, что обидевшийся на него водитель не повезет его до места назначения: черт знает, по каким правилам они тут живут и, тем более, ездят!
-  Хорошо, - кивнул Алексей, и, не сбавляя скорости, поехал вперед. Его ярко-красная рубашка, расстегнутая на несколько пуговиц, пузырилась от ветра, залетающего в открытое окно кабины.

В Авдеевке вышли все, кроме мужчины в шляпе. На улице становилось темнее, но дождя еще не было. Захлопнув дверь, водитель Алексей бросил прощальный взгляд на Верочку, и автобус сорвался с места.

Водитель автобуса, Алексей Селиванов, родился и жил в Княжевке. После армии ребята-сослуживцы звали его на «стройки века», убеждая, что там и деньги хорошие заработать можно, и квартиру городскую получить, и девчат – не то, что в деревне. Но Алексей не поехал никуда.

Отдохнув положенное время, пришел в колхоз устраиваться на работу шофером. Но вакансий не было. А он так хотел иметь свою машину!

Мария Васильевна из отдела кадров и подсказала ему: иди-ка, мол, ты, Леша, водителем автобуса. Будешь односельчан в район возить, к электричке опять же…

И Алексей послушал умную женщину. Взяв права, удостоверение водителя широкого профиля, приехал в район, пришел на автостанцию… И вот уже шестой год ездит по маршруту.

Старенький, видавший виды автобус с зеленым носом, с одной дверью знает каждый авдеевец. После аварии на мосту,  унесшей двадцать три жизни, Алексей долго восстанавливал свой автотрансорт, благодаря Бога, что за рулем был не он. Его отправили в то злополучное воскресенье в область за запчастями. Один механик ехать не хотел, и Анатолий Федорович Кутепов, непосредственный начальник Алексея, отправил с механиком его, Алексея, заменив на маршруте стажером…

Шла вторая неделя, как Вера Алексеевна была на курсах усовершенствования учителей. Отодвинуты на какое-то время ученические тетради, дневники, классные часы и педсоветы с совещаниями...

Верочка вновь ощутила себя студенткой. Так же, как и пять лет назад, у нее были занятия по утрам, потом – иногда – библиотека, «потом, потом» - свободные вечера. Когда все неприятности с квартирой были позади, когда Верочка определила, наконец, чего в ее квартире не хватает, и по факту воровства было возбуждено уголовное дело, девушка навела порядок и стала жить легко и свободно, как не жила никогда после смерти родителей. Теперь  она получала очень приличную зарплату, могла задуматься над скорейшим оформлением загранпоездки. Париж манил ее сильнее прежнего.

Как-то среди недели Веру Алексееву вызвал следователь Коростылев, чтобы уточнить список пропавших вещей.
-  Вы приходитесь родственницей заслуженной работнице КГБ, Симоновой Елене Михайловне? – с этих слов он начал разговор.
-  Почему вы так решили? - удивилась  девушка.
-  Тут вопросы задаю я, - резко, как показалось Верочке, оборвал ее следователь. – Сначала сдаете квартиру всяким шарлатанам, а потом работники милиции должны разыскивать ваши вещи! Да еще с подачи весьма влиятельного человека… А если у какого-то гражданина нет таких всемогущих родственником, значит, их дела должны быть отложены на неопределенный срок?
-  Я чего-то не понимаю? – девушка в упор посмотрела на круглое потное лицо человека напротив. – Вы не хотите вести мое дело? Откажитесь. Его передадут другому следователю.
-  Вот-вот! Вам все можно, а другие…
-  Мне нет дела до других! – резко ответила девушка. – Я плачу налоги, как любой гражданин Советского Союза, и имею полное право на защиту и помощь милиции. Впрочем, я обращусь к вашему руководителю и выясню смысл ваших претензий, - Вера встала и направилась к двери.

Коростылев опешил. Он всего-то хотел «срубить» немного деньжат для покупки подарка сыну.

-  Эй, постойте! Что вы так сразу? – попытался следователь остановить вызванную им гражданку Алексееву, но та даже не повернулась.

Никуда Верочка, конечно, не пошла. Она просто вернулась домой и зашла к соседке. Тетя Лена внимательно выслушала девушку, и лицо ее стало не просто серьезным, оно стало суровым.

-  Ты ж посмотри, какой говнюк! Его уже предупреждали, и не раз, но он все ныл, что жена, дети, а денег не хватает! Ну, подожди, я тебе добавлю «денюжек»! А ты, девочка, забудь этот разговор! Я сама теперь буду следить за твоим делом. И «ребяток» твоих мы разыщем. Живи себе спокойно! А лучше было бы вернуться домой и жить в своей родной квартире, нет?
-  Да, вы, конечно, правы, - кивнула головой Верочка. – Об этом стоит подумать.

Утром следующего дня Вера столкнулась с Ходаревым, который занимал уже другую должность. Став директором Института Усовершенствования, он как-то изменился. Сразу она даже и не поняла, в чем. Он был так же одет, то есть на нем буквально хрустела белоснежная отутюженная рубашка, о стрелки на брюках можно было порезаться. Костюм дополняли коричневые кожаные туфли. Но было в нем и что-то другое…

-  Вера? – удивился бывший Верочкин декан. – Ты что, на курсах?
-  Да, - не очень ласково ответила девушка.
-  Надолго?
 - Как и все, на месяц…
-  Где живешь? Ах, да! Я же совсем забыл: у тебя ведь тут квартира… Как живешь, Вера? А я все жду, что ты… - он замялся.
-  «Что я» - что? – Верочка посмотрела на часы. – Простите, Анатолий Михайлович, -  но у меня скоро первая пара. Я пойду, чтобы не опоздать.
-  Да-да, конечно, идите! Но после занятий я подожду вас. У меня есть, что сказать, Вера! – вновь перешел на «вы» Ходарев.

Некоторые вечера с того дня у Верочки были заняты: она ходила вместе с Ходаревым в театр, в кино, даже в музеи.  И чем чаще она видела своего бывшего декана (а он только изо всех сил способствовал этому), тем больше убеждалась, что он и, вправду, неравнодушен к ней.

В один из таких вечеров Ходарев и сделал предложение Верочке. Девушка не отказала своему бывшему «преподу», но и согласия не дала. Они вместе решили, что вернутся к этому вопросу после возвращения Верочки из Парижа. С этого момента директор Института Усовершенствования помогал Верочке самым активным образом. Все хлопоты по туристической поездке Веры Ходарев взял на себя, и скоро все было решено.
После окончания курсов Вера Алексеевна возвращалась домой отдохнувшая, довольная и счастливая: до осуществления ее мечты оставалось совсем чуть-чуть…

                *   *   *
 
Едва закрыв за собой дверь, Верочка услышала нетерпеливый стук. Расстегивая на ходу светлое пальто, вернулась, открыла дверь.

-  Привет, подруга! – решительным шагом вошла Валентина. – Ну, давай, рассказывай: как курсы, что дома? Как с поездкой? Все рассказывай!

Вешая на зеркало яркий шарфик, Верочка грустно вздохнула.

-  Дома – плохо, очень плохо, Валечка. Не знаю, как быть дальше?
-  Давай по порядку, - Валентина наливала воду в чайник. – Нет, погоди! Давай-ка я сейчас принесу борщ, котлетки я жарила рыбные, поужинаем и поговорим, да? А ты пока переоденься, - хлопнув дверью, Валентина исчезла.

Верочка достала из сумки колбасу, две копченые селедки, мягкие булочки с повидлом по четырнадцать копеек. Они студентами покупали маленькие, по семь копеек,  а такие Вера всегда привозила из города, приезжая в свою деревню.

 -  Так, все еще горяченькое, давай, иди мой руки, я сама похозяйничаю, - говорила Валентина, поставив на печку кастрюльки. – Чайник закипел уже… Вот, и булочки наши любимые ты привезла. Просто замечательно!

За ужином Верочка и рассказала о том, что так поразило ее в собственной квартире.

-  Ты только подумай, Валечка, - дуя на горячий чай,  говорила девушка. – Я приезжаю, пытаюсь открыть дверь, а ключ не подходит. Звоню. Открывает какая-то «чувырла», рыжая, лет тридцати пяти. «Ну, чего надо? Люди только отдыхать легли…» - «Вы – кто?» - спрашиваю. А она мне: «Квартиранты. И – что? Мы тут живем, никого, между прочим, не трогаем. Вить, пойди сюда! Тут вот какая-то мымра дверь не дает закрыть!» - Валя, это я-то – «мымра»! Появляется этот Витя… Если б ты видела его рожу! Бандит, настоящий бандит! «Ну, чего надо? Ты, ваще – кто?» - «Я, - говорю, - хозяйка этой квартиры. Где ребята, которые тут живут?» - «Они уехали. Сдали нам квартиру эту… Мы им заплатили за год вперед, так что иди-ка ты, хозяйка, своей дорогой! Через год придешь!» - Это мне этот Витя так ответил. «Нет, - говорю. – Это вы немедленно убирайтесь отсюда, пока я милицию не вызвала. Иначе я вам не позавидую!» Они, конечно, угрожать мне начали, а тут тетя Лена из соседней квартиры дверь открыла. А она же – КГБ-эшница бывшая. Послушала она минуту-другую, поняла, что я этих «квартирантов» впервые вижу и позвонила, кому следует. Еще и десяти минут не прошло, приехал наряд, выкинули этих жильцов вон, да еще паспорта забрали, сказали, что вернут, если у хозяйки квартиры претензий не будет… Валя, видела б ты, во что они превратили мою уютную квартиру!
-  А эти, наши-то «птенчики», что тебе Драчова рекомендовала, ты посмотри, какие свиньи! Сдали чужую квартиру, даже тебя не поставив в известность!
-  Валя, да я же с них ни копейки не брала! Они только коммунальные платежи погашали… Видно, дорого им показалось, вот и решили денежек по легкому срубить…
-  Нет, их надо наказать! – не успокаивалась бывшая Верочкина староста. – Только где же их теперь искать?
-  Найдут. У меня же данные в договоре остались. Тетя Лена проконтролирует.
-  Так. Это плохое. А о хорошем?
-  Все, Валечка, все! Уже даже билет в Москву купила. Вылет из Москвы послезавтра, в тринадцать сорок.
-  Господи, Боже мой! Да когда же ты все успела? Так быстро!
-  Да сама бы я ничего не сделала… Я даже не знала, с чего начинать. Это все Ходарев.
-  Кто?!
-  Представь себе. Ты тоже не знала, что он теперь - директор Института Усовершенствования? Я и двух недель не пробыла там, как он меня нашел… Подождал у выхода, когда занятия закончились, проводил домой… У него же всегда были знакомые, нужные люди, причем, - везде. Вот он и подсуетился… И еще, Валь: он мне предложение сделал… - Верочка подняла голову и посмотрела на подругу, но за стеклами очков не могла разглядеть выражения ее глаз. – И что же ты молчишь?
-  А что тут скажешь? Я всегда говорила, что он не ровно дышит в твою сторону. И ты…?
-  Я сказала, что прилечу из Парижа, тогда и продолжим этот разговор.
-  А он?
-  А что ему остается?   
-  И ты выйдешь за него?
-  Пока не знаю.
-  Верка, ты с ума-то не сходи, подруга! Ты что, сдурела, если собираешься принять его предложение?
-  А что такое? Муж – директор Института Усовершенствования учителей. Машина, квартира…
-  Ты и сама квартиру имеешь! А вообще… у кого какая цель. Но вот не могу представить тебя рядом с Ходоревым этим… не могу и все тут! Ты забыла уже, что он тебя чуть не изнасиловал? А любовь, ты же всегда о красивой любви мечтала?
-   Валя, а где она, эта любовь? Может, и нет никакой любви? Так, поэты придумали…
-  А как же Вера Алексеевна? Разве ее жизнь не доказательство тому, что любовь есть? И – какая!
-  Ой, да, спасибо, что напомнила… Надо же пакет ее не забыть.
-  Какой пакет?
-  Не могу я тебе ничего сказать, Валя, не могу! Не моя это тайна, пойми.
-  Да ладно тебе, больно надо…, - надула губы подруга.
-  Давай так: приеду, все до мелочей расскажу, идет? А сейчас – не могу.
-  Ладно, - сменила гнев на милость Валентина. – Ехать-то как?
-  Значит, так: туда на самолете, а из Парижа – автобусом через Германию.
-  Как это – автобусом? Разве так можно?
-  А почему – нет?  Автобусный тур. Три дня в Париже и три – в Берлине и Дрездене. По-моему, здорово!
-  Поживем-увидим!

На следующий день Валентина Николаевна поехала провожать подругу. Поезд пришел без опоздания, и Вера спокойно вошла в вагон, помахав на прощание своему завучу.