Фаге. Как читать поэзию

КАК ЧИТАТЬ ПОЭТОВ

Собственно говоря поэты, и под этим обозначением я понимаю поэтов эпических, поэтов лирических и поэтов элегических, должны быть читаны несколько иначе, чем прочие поэты в прозе, которых скорее можно отнести к ораторам, или еще другие поэты в прозе, которые по ритму своей фразы, скорее музыканты. Они должны быть читаны сначала очень тихо, а потом очень громко. Сначала тихи, чтобы была понята их мысль. Потому что мы в своем большинстве в силу привычки понимаем едва ли половину из того, что читается громко. Потом нужно читать громко, чтобы ухо отдало отчет, что это не простая речь, а гармоническая и в определенном размере. При этом смысл от нас не ускользнет, поскольку мы его уже ухватили тихим чтением.

Громкое чтение или вернее чтение вполголоса, ибо речь идет не о декламации, а о том, чтобы просто аппелировать к слуху, может протекать следующим образом. Прежде всего оно должно базироваться на соблюдении знаков препинания. Нужно дать себя отчет, что читая про себя, мы редко обращаем на них внимание, но при чтении стихов эти знаки настолько же важны, насколько мало им следуют. Пунктуация не менее, чем для смысла, важна для размера и поэтому дефекты пунктуации часто вгоняют авторов, а поэтов особенно в отчаяние. Напомним классический случай с Carmosine Мюссе:

      С того самого дня, когда я увидела его победителем,
      Быть влюблюнной, любовь, ты принудила меня,
      Пусть и на один момент; у меня не хватает духу
      Показать ему мою боязливую мысль,
      Которой я чувствую себя настолько угнетенной,
      Что так умирая, сама смерть меня боится.

Типография напечатала, вполне естественно:

      Показать ему мою пугливую мысль,
      Которой я чувствую себя настолько угнетенной.
      Я так умираю, что сама смерть меня боится!

Мюссе, как он писал в своих письмах, просто заболел от огорчения. И было от чего. Даже с логической точки зрения ошибка здесь очевидна. Кусок фразы "которой я чувствую себя настолько угнетенной" -- без дополнения, которое здесь выражено деепричастным оборотом (mourant ainsi) просто повисает в воздухе. Но с точки зрения ритма дефект еще более значим. Стихи образуют строфу из трех дистихов, что подчинено общему ритму. После каждого из этих дистихов следует пауза, менее сильная после второго, но все равно пауза:

      С того самого дня, когда я увидела что он меня победил,,
      Любовь, ты заставила меня быть влюбленной, ||
      И пусть всего лишь на один момент, но у меня не хватает духу
      Обнажить перед ним мою боязливую мысль, |
      Которая меня, я это чувствую, настолько угнетает,
      Что практически умирая из-за этого, я своим внешним обликом пугаю саму смерть.

В то время, как с пункуаций типографа, даже если выправить синтаксис, как я это сейчас сделаю, мы будем иметь дистих, затем три связанных между собой стиха, а потом один изолированный стих: 2, 3, 1 -- и весь ритм разрушен.

      С того самого дня, когда я увидела его победителем,
      Быть влюбленной, любовь, ты принудила меня, |
      Пусть и всего на один момент, но у меня не хватает духу
      Показать ему мою боязливую мысль,
      Которая меня бесконечно угнетает. |
      Так что так умирая таким образом, сама смерть меня боится.

Да, весь ритм разрушен и мы наблюдаем здесь один из тех диссонансов, или одно из тех нарушений ритма, к которому поэты порою прибегают сознательно, но чтобы произвести особенный эффект, которого здесь и близко не видать.

Следует читать издания выверенные и следует обращать пристальное внимание на пунктуацию.

СТРОФИКА И ГАРМОНИЯ В ПОЭЗИИ

Далее, следует обращать внимание на строфику и гармонию, что не есть одно и то же. Я называю строфикой фразу определенной длины, хорошо сделанную, разные части которой находятся в выверенном равновесии и не бьют по ушам, как не напрягает глаз пропорционально сложенное тело: фраза, размер в которой соблюден -- это как женщина с хорошей походкой.

Я называю гармоничной фразу, которая вдобавок благодаря звучности или глухости слов, длине или живости ритма, благодаря всем искусственным или естественным средствам усиления, наконец, благодаря расположению слов и элементов фразы, представляет чувство, рисует мысль звуками, и делает для нас ее более эмоционально насышенной.

То, что последует далее можно обозначить как ритмическую фразу. Вдобавок без какого-либо усилия ее можно построить по следующей модели: "В течение одной единственной жизни вы увидите все крайности человеческого существования, | счастье, как и несчастье, без границ, | длительное и мирное обладание одной из самых благородных корон Вселенной, | все то, что только может послать на одну голову самое благоприятное рождение в великой семье, | и все это было было подвергнуто неистовствам фортуны; | доброе дело, по началу увенчавшееся успехом | а потом нежданный поворот винта, непредвиденные изменения, | долго сдерживавшийся, и вдруг все сметающий мятеж, | никакой узды неистовству; законы уничтожены; величие, нападенное разбойниками, до того неизвестными, | узурпация и тирания под флагом свободы, | беглая королева, которая не может найти никакого пристанища в трех королевствах | и для которой ее собственная родина не более, чем место изгнанияet, | 9 путешествий за море, предринятных принцессой несмотря на непогоды, | океан, удивленный видеть, как его пересекают на различных судах столько раз и по столь разным причинам, | трон недостойно обрушенный и чудесно восстановленный."

Этот период составлен из фраз неодинаковой длины, но не слишком неодинаковой, от фраз с длиной примерно от 20 до 30 слогов. Эти фразы отрегулированы, так сказать, ритмом дыхания. Чтецу нет никакой необходимости искусственно выдерживать этот ритм, так что слоги в естественном порядке следуют друг за другом одновременно удовлетворяя ухо и продолжительность и разнообразием, благодаря чему ритм не впадает в монотонность.

Также (я предупреждаю сразу, что здесь фразы короче строк)

"Тот, кто правит на небесах и кто изменяет все царства, | кому одному надлежит слава, величие и независимось, | он единственный, кто уполномочен давать законы царям | и читать им, когда ему будет угодно, великие и страшные лекции. | Возносит ли он троны, либо опускает их ниже плинтуса, | уделяет ли он государям свое могущество или забирает его у них, оставляя их наедине с ихними слабостями, | учить их соблюдать долг суверена и его достоинство | Ибо давая им мощь, он повелевает им использовать ее как это должно с его точки зрения для блага мира, | и лишая их могущества, он дает им понять, что все оно не их собственное | и чтобы восседая на троне, | они тем не менее остаяются под его контролем и высшей властью."

Здесь фраза почти всегд состоит из семнадцати, восемнадцати, девятнадцати, двадцати, двадцати одного слогов, почти всегда равных, более равных, чем в предыдущем примере, и поэтому они более коротки, подчиняясь более выраженному ритму: фраза значительно более ритмичная.

Гармоничная фраза -- это такая фраза, которая рисует нечто звуками: пейзаж, музыка природы, поступков, чувств, мыслей. В первом приведенном нами примере уже были некоторые следы этого, не только ритма, но и гармонии. Ритм с точки зрения гармонии следует трактовать следующим образом, выражать гармонию скандируя лишь иногда, не только обращая внимание на правильное дыхание, но на ритмическое ударение, которое оратор должен делать на определенных словах и которое их выделяет, их и некоторые им предшествующие из синтаксического периода фразы. Вот как это должно выглядеть.

Сначала, чтобы изобразить короля счастливым, членение синтаксические периоды достаточно длинны, текут плавно одна за другой до "и с тех пор..". После этого, чтобы обрисовать анархию, ритм становится прерывистым и резким:

Возращения неожиданны, изменения неслыханы, | мятеж едва сдерживается | и в конце вот она: хозяйка, | никакой узды распутству, | законы уничножены. -- Затем, чтобы обрисовать возращения покоя, период спадает и устанавливается на гладком, точном ритме, почти стихоторном и величественном: "Трон злобно опрокинутый, счастливо восстановлен".

Здесь экспрессивная гармония лишь время от времени вмешивается в размер. Здесь она доминирует и подчиняет себе синтаксические периоды.

"Comme un aigle qu'on voit toujours, soit qu'il vole au milieu des airs, soit qu'il se pose sur le haut de quelque rocher, porter de tous c;t;s ses regards per;ants, | et tomber si s;rement sur sa proie qu'on ne peut ;viter ses ongles non plus que ses yeux ; | aussi vifs ;taient les regards, aussi vite et imp;tueuse ;tait l'attaque, aussi fortes et in;vitables, | ;taient les mains du prince du Cond;."
"Как орел, как на него не посмотришь, находится ли он в воздухе или сидит на вершине какой-нибудь скалы, бросает во все стороны свои проникающие взгляды и падает так уверенно на свою жертву, | что так же невозможно избежать его ни когтей, ни глаз, | таким же острым был взгляды князя Конде, | таким же стремительным и неудержимым его натиск, | такой же сильной и неизбежной его хватка".

Поэтому для того чтобы не сбивалось дыхание, нужно скандировать, как я только что показал, но для того чтобы достичь в экспрессии гармонии, но сделать ударение на словах airs, rocher, per;ants, proie, yeux, regards, attaque et in;vitables и тогда мы увидим, как слова рисуют вещи, так сказать, общим ритмом, звучаниями и паузами.

Как и общий ритм, этих два полупериода: один предельно открытый, как бы крылатый, показывает орла ввинчивающимся в небеса, а затем резко бросающегося на жертву; другой покороче, более сжатый и настойчивый, дают это ощущение быстрее и грознее и еще быстрее и грознее – марикируют полет пр Конде.

По звучности слова rocher – сухого и жесткого, сразу видно орла как бы сжавшимся; слово per;ant связанное со словом yeux рисует сильными красками, особенно для современников Конде, существенные черты лика дюка; слово attaque, резкое и взрывное; слово in;vitables сообщает впечатление тонкой нескончаемой струйки или безвыходности положения неприятеля.

После первого полупериода, как и после слова in;vitables должна наступить пауза – полная тишина.

Все это живописание музыкой, экспрессивная гармония. Мне нет даже смысла добавлять, что гармония и размер здесь идут рука об руку. Гармония не препятствует размеру, а наоборот помогает ему, так что голос останавливается на слове in;vitables как по логике размера, так и по логике гармонии. Это слово должно быть акцентировано.

Взгляните еще на эту фразу у Шатобриана: "Матросы пылают страстью к своему пароходу. Они плачут от сожаления, покидая его, и от нежности, возрващаясь. Они не могут оставаться в своих семьях. Пропоклявшись 100 раз, что они более не будут подвергать себя опасностям моря, они снова стонут, что без моря им не обойтись. Подобно тому, как молодой человек не может вырваться из объятий любовницы, темпераментной и неверной".

Великолепен ритмический эффект межу концом и по контрасту между строками начала без ритма. Ритм конца, хотя и неточен, но очень выразителен: "Подобно тому, как молодой человек | не может вырваться из объятий любовницы, | темпераментной и | неверной"

Взгляните на это у Ренана: "Я родилась, богиня с голубыми глазами, от родителей варваров, у добродетельных киммерийцев, которые живут на берегу сурового моря, дыбящегося скалами и подверженного всем ураганам". Здесь едва ли знают, что такое солнце; цветы здесь это морские губки, водоросли и разноцветные раковины, которые находят в глубине одиноких бухт. Тучи здесь кажутся бесцветными и сама радость представляется с оттенком печали в глазах. Фонтаны холодной воды здесь бьют из скал, а глаза юных дев подобны этим зеленым фонтанам, где в глубине пульсирующих трав прячется небо".

Я оставляю в стороне живописные эффекты, которые удивительны, я хочу привлечь внимание к ритмическому эффекту: он в противопоставлении, весьма легкому, который трудно обозначить как контраст, но который все же противопоставление. Звуки приглушенные, придавленные, тона печальные: "мокрые губки.. в глубине одиноких бухт.. облака без цвета, вкуса и запаха" и звуки более ясные, поющие, хотя и не гремящие, или там триумфальные: "глаза молодых девушек", "зеленые фонтаны.. начинается небо".

Этот эффект также в краткости и одновременно глухоте фраз, фраз как бы подавленных с самого начала, которым в конце противостоят слова не облегченные, но свободные, даже освобожденные, высвобождающиеся из-под нагнетания робко, но все же высвобождающиеся. Они как бы выгуливаются на простор и создаются впечатление умиротворения и возвращения к жизни в улыбке: "глаза юных дев там (зеленые и голубые одновременно) как те зеленые источники, где глубина волнующихся трав всматривается в небо".

Итак, читая громким голосом, вы проникаетесь ритмами, которыми наполнены смыслом у писателя, который владеет даром сообщать фразе музыкальность. Часто такой ритм и является самим смыслом, ритм, который предшествует мысли (потому что есть три фразы: мысль в своей целокупности, мысль обобщенная: "Я родился в Бретани" -- ритм, который поет в душе автора, и который есть его эмоция и которую он хочет, чтобы она звучала в этой мысли -- деталь мысли, которая и в самом деле овыпукляет мысль, адаптируется к ней и диктует ритм; эта деталь обожает мысль настолько, что боится, как бы ее не восприняли слишком сухо). Наконец, ритм, поскольку это движение самой души автора -- это то, что более чем все остальное погружает вас непосредственно в душевный мир автора, дает возможность непосредственно контактировать с его душой.

Откройте Лафонтена, не важно где, пусть там, где это только что открыл я, и прочитайте вполголоса

      По поднимающейся дороге, песчаной, плохой,
      Со всех сторон обжигаемый солнцем

звуки тяжелые, глухие, жесткие, компактные, без воздуха, ибо нет никаких e muets, ощущение нагрузки.

      6 сильных лошадей тянули карету

стих также нагруженный, такой же грубый, даже еще более грубый, но более короткий, который поэтому был бы более легким, если бы но не был нагружен грубыми звуками, которые по этой причине, кажутся оборванными. Представляется, будто бы стих не может самостоятельно дойти до конца.

      Женщины, монах, старики, все спустились

Эти стихи полегче, по крайней мере, не так нагружены. Это потому что все эти женщины, старики вкупе с монахом, в противоположность карете почти облегчены. А вот упряжка..

      Упряжка потела, сопела, возвращалась,

и вновь звуки глухие, стих компактный, сжатый.

      Муха подлетает, а кони приближаются

Стих легкий, быстрый, почти танцующий; на сцене появляется ошеломление

      Пытается их расшевелить своим жужжанием,

Живо, бегуще, от одного прибыша, но глуховато: это работа, бесполезная, но работа яростная, забирающая ее целиком, очень серьезная для нее, мушки, которая все это затеяла.

      Кусает одну лошадь, потом другую, и думает, вот-вот
      Она запустит машину

Легкий стих на этот раз, почти аллегро. Здесь выражается бесцеремонная радость мушки, посланного комитетом кортежу.

      Садится на дышло, на нос кучера,

Комиссар передыхает на момент, прислонившись к газовому фонарю. Он тяжело дышит, он обтирает пот с лица. Стих одновременно жесткий и беспокойный. Он выражает движение в момент, когда оно вот-вот остановится.

      Как только повозка двигается с места,
      А муха видит как идут люди

Возобновление движения, всеобщее движение. И опять изменение ритма

      Она приписывает только себе всю славу,

Стих полный, плотный. Он заканчивается полнозвучно, почти фанфарами.

      Идет вперед, возвращается, торопит; она словно
      Сержант во время битвы, переходя с места на место,
      Гонит солдат вперед и приближает победу.

Стихи протяженные, развивающие и обнимающие, циркулирующие, благодаря чему видно, как муха мечется по всему полю со своей активностью, типа к каждой бочке затычкой, реализуя свою вездесущесть, бесполезную, но горделивую.

И так далее. Попробуйте сделать эти наблюдеия или аналогичные или даже противоположные. Но сделайте их для того, чтобы попытаться сыграть роль писателя, который может писать текстовки для музыки. Сделайте это же для писателя, который такими способностями не обладает. Зачем? Для того чтобы понять, что они этого и не могут и тем более ценить тех, кто это умеет делать.

Заметили ли вы, что Делиль, совершенно безупречный как версификатор, не выдерживает чтения вслух. Почему? Потому что он живописует, и часто великолепно, но не поет. Он не музыкален, он никогда не рисует с помощью звуков. Корнель, великолепный оратор, очень редко музыкален. Его лирические стихи сами по себе великолепно движутся ("Source d;licieuse en mis;res f;condes…"), но не обладают экспрессивной гармонией. Ему случается порой, как всякому большому поэту прикоснутся к этой части искусства и он говорит:

И земля и вода и флот и порт
Стали полем резни, где триумфируется смерть.

он также говорит

      Он без каких-либо усилий, как мирный хозяин,
      Бросает в борозды эти ужасные семена.
      Откуда тотчас же выскакивают вооруженные эскадроны,
      Которым он со всех сторон оказыается окруженным.

      Все настроены против него, но он еще окутывается в еще большую гордость,
      Не соизволяя вооружаться против них ничем, разве лишь пылью.
      Вокруг них как бы витает какая-то всеобщая ошибка,
      И они сами же как будто бы друг против друга себя же и возбаждают.
      Они убивают друг друга для него,
      Пронзая своего ближнего, когда думают, что поражают его.
      Ихняя кровь повсюдау разбрызгивается, а Ясон, посередке их
      Получает эту жертву на подобие бога,       которому как раз жертвы-то из возносятся.

И то же самое у Расина, скорее мелодичного, чем гармоничного, скорее ласкающего ухо великолепно подогнанным размером, безмерно изобретательного, чем рисующего при помощи звуков, даже у него можно найти, даже не особенно и напрягаясь в поисках, звучные стихи, звучность которых полна смысла. Стихи, которые вливают впечатлениени величия, триумфа или грандиозного отчаяния:

      Когда с нашего Крита он перенаправил свой флот,
      Достойный быть оплаканным дочерьми Миноса,

      Когда Крит еще дымился кровью Минотавра,

      На пустынный Восток, каковой скукой я наполнилась!

И если вы мне скажете, что делая нечто подобное, убивают в себе поэта, ища музыканта, и что там, где находят музыку, теряют поэта, я вам отвечу: когда начинают чувствовать подобную поэзию, нужно заставить замолчать оркестр, как тушат лампу, нужно прекратить читать громко и начать читать совсем тихо, и что, чтобы идея овладела тобой нужно именно читать совсем тихо, и как раз побсле того как достаточно долго читали громко; нужно перейти к интимному чтению, чтобы найти в себе человека, который думает.

НАСЛАЖДЕНИЕ ПОЭЗИЕЙ НЕ В ЧТЕНИИ, А В ВОСПРОИЗВЕДЕНИИ

[У поэта, как и у мастера прозаического жанра, невозможно обалдеть сразу всеми красотами его творений] У поэта, как и у мастера прозаического жанра, невозможно обалдеть сразу всеми красотами его творений. Он не способен нас разом очаровать тем, чем он очаровывает читателя. Поэтому нужно обходится с ним как и с художником: то обращать внимание на композицию, то на рисунок, то на цветовое решение картины, или там на фигуры и лица. Другой раз смотреть, как он изображает воды или небо. Общее впечатление составляется лишь позднее из всех этих элементов, слитых разом.

[Большое удовольствие, которое большинство не испытывает от поэтов состоит не в чтении, а в воспроизведении в сознании кусочков, которые зафиксировались в нашей памяти, и которые звенят и звенят где-то там в] Большое удовольствие, которое большинство не испытывает от писателей, по крайней мере, автор этих строк, в поэзии состоит в не чтении, а в воспроизведении в сознании кусочков, которые зафиксировались в нашей памяти, и которые звенят и звенят где-то там внутри нас. Так я редкую прогулку обхожусь без внутреннего монолога следующих стихов: "Маркизы, если моя физиономия..", "Два голубя", "О мой король, как я дрожу", "Если вы хотите, чтобы я еще любил", "Юный пленник", "Озеро", "Печаль Олимпио", "Воспоминание"; еще чаще "Виноградник и дом", "Млечный Путь" Сюлли-Прюдома, "Агония" его же. При этом одиноком чтении случаются весьма примечательные вещи.

Совсем иначе скандируется. Я не знаю особенно почему, возможно, потому что бумага и образ волюма 17 века заставляют александрийский стих разбивать на полустихи. Так, молитву Эстер я не читаю никогда иначе, чем:

      О мой король!
      Вот она я дрожащая, | и наедине с тобой.

Читая эти строки, я не могу отделаться от их скандирования:

      Вот она я | дрожащая, и наедине | с тобой.

единственная между прочим общепринятая манера скандирования.

Когда я читаю, вопреки запятой, на которую мне следует не обращать внимания, я скандарую, или, по крайней мере, пытаюсь это делать:

      Всегда наказывать, всегда | дрожать над вашими проектами

И когда я читаю про себя, я обязательно скандирую:

      Всегда наказывать, | всегда дрожать над вашими проектами

Я не собираюсь, без сомнения, читать так, чтобы уж в точности повторять скандирование актеров Фркомедии:

      Проводить целые дни | и целые ночи на коне,

но я все же пытаюсь изобразить нечто подобное.

      Проводить целые дни и целые ночи | на коне,

Когда читают стихи вслух, они ставноятся нам в каком-то смысле более близкими. Их как бы примеривают на себя. Вам кажется, что стихи как бы обретают присущий им собственный ритм, что они выражают ту мысль, которую им и хотели дать.

Но такая манера обращения со стихами имеет не только свои удовольствия и преимущества.

Бывает так, и это уже не есть хорошо, что при таком способе как бы изменяют текст. Я долгие годы так читал для себя текст Вольтера: "Есть два мертвеца, я это вижу хорощо". Хотя текст таков: "Умирают дважды, я это вижу хорошо", что с точки зрения благозвучия конечно же лучше. Долгие годы я читал стих из "Рюи Блаза" так:

      Я даю советы нунцию по его работам.

Текст здесь: "Я высказываю мнение", которое слово здесь более уместно. То же самое в "Ж. Севере" В. Гюго.

      Рассуждения этого рода,
      Проскальзывая в зиянии фраз,
      Доказывают, что обильный язык,
      Никак не может быть передан закругленными фразами.

Текст здесь: "Не производит отполированных душ", каковое "отполированных" есть здесь совершенно необходимое слово. Должен сознаться, что всякий раз, когда я настаиваю на изменениях, которые я вношу в текст, я признаю, что текст автора лучше моего, но такое сравнение очень поучительно и полезно для изучающего литературу.

Для одного текста -- я говорю об этом краснея и допуская, что надо мной будут смеяться -- я не могу решиться сознаться, что у меня нет никаких возражений на автора. Я всегда цитирую для себя конец "Сеятеля" следующим образом:

      Тень, помешавшись со светом,
      Кажется дотянула до звезд
      Величественную стать сеятеля,

Это sublastri noctis in umbra, которое гнездятся в моей душе и заставляют таким образом изменить стих В. Гюго. Его текст следующий: "Тень, в которую вплетается шепот". Я не могу так. Нет никакого шепота в сумерчные моменты. Так же совершенно неважно для эффекта, есть ли такие моменты или их нет. Это именно "конец дня" должен примешиваться к тени, чтобы автор и читатель могли видеть стать сеятеля, поднимающуюся до неба. Я склонен дум, что Гюго применил "шепот" из-за страха перед бедной рифмой.

Как бы там ни было, эти самокорректировки и даже корректировки автора, какими был непочтительными и авантюрными они ни были, обостряют вкус, по крайней мере, учат вас, что без пользы в стихе или наоборот, какая сила в нем скрыта.

Есть еще одно совершенно родственное этому развлечение. Оно состоит в том, чтобы вообразить у посредственном, однако не безынтересного для вас поэта, стихотворение, которое не совсем вам не по душе, но которое отвергает ваш вкус, сделанным другим манером, как говаривал Буало, и переделать его во время прогулки или бессоницы (порой не без инверсии) из восьмистишника в стансы или из стансов в александрийский стих. Это прикольно; а потом сравнить и это тоже еще прикольнее. Но мы несколько отвлеклись от искусства чтения в собственном смысле этого слова.

ТИТУЛЬНАЯ СТРАНИЦА
http://proza.ru/2026/02/27/357