Фаге. Непонятные писатели

Есть одна категория авторов, которых нужно очень внимательно рассмотреть с точки зрения искусства чтения: это, как их принятно называть "трудные авторы". Такие, которых не понимают с первого читательского захода, ни даже со второго. Это всякие там Ликофроны, Морисы Шевы, Малларме. Эти авторы всегда пользовались очень высокой репутацией. За ними всегда следовали авангард и хвост почитателей. К авангарду относят тех, кто считает, что понимает этих поэтов. К арьергарду тех, кто не осмеливается сознаваться в понимании, но которые не читая говорят, какие это блин клевые поэты. Тех что составляют авангард -- это настоящие футбольные фанаты, их восхищение таково, что они хвалят за ум тех, кто разделяет их взгляды и презирают тех, кто не. Это посвященные: они имеют чванство посвященных в тайны и неприницаемость внешнего вида для остального мира.

ДОЛЖНА ЛИ БЫТЬ КНИГИ ПОНЯТА СРАЗУ?

Заметьте, что они не совсем правы. Они исходят из того принципа, что весь текст, который может быть понят с первого раза кем угодно – это не литература. Этот принцип имеет свои резоны. Возможно, конечно, понятое кем угодно первое движение чувства часто и потом представляется читателю прекрастным и сильным.

     Я любил тебя будучи непостоянным, чего же я не сделаю для тебя по верности?

-- очень сильно сказано и то, что это может быть понято первым встречным и поперечным, еще не резон находить это вульгарным изгонять из литературы.

Но правда и то, что всякий текст, в котором есть мысль, будет сплошным общим местом, если он будет понят с листа. Вы не поняли с первого раза "la Mise en libert;" Виктора Гюго? Так и должно быть.

Есть определенный резон у любителей сложного чтения. Но в их подходе есть некоторое насилие над чтением. Во-первых, они исключают из литературы таким образом всякую эмоциональность, или по крайней мере, эмоциональность как принцип подхода к читаемому, полагая, что в чувства другого проникнуть трудно, а еще труднее чувствовать то же самое, что и автор. Во-вторых, они настаивают что мысль в принципе не может быть понята с первого захода.

Мысль должна себя представить, и именно таким образом она дает возможность приблизиться к ней с самого начала, охватить ее в общих пока чертах, сделать ее приемлемой и даже доступоной для себя. И только следующем шагом понимается, что она нами схвачена не во всем своем объеме, и что есть смысл рыть в этом направлении дальше, что ее найдешь более богатой, и что можно, нужно даже, что она была неисчерпемой.

И тогда мысль, возможно, будет, так сказать избавлена от своего первого впечатления мысли банальной. Очень важно, чтобы первоначальная идея стала сначала доступной и дружественной, потом раскрылась как достойная более длительного и внимательного изучения.

Но как раз этого-то любители трудных авторов и не хотят допускать. Они хотят, чтобы мысль пряталась от профанусов в тень, чтобы напротив она привлекала рафинированного читателя, того кто умен на особый изысканный манер. Они хотят, чтобы вокруг мысли распространялась пустота, чтобы поиметь от нее удовольствие. Они и только они. Чтобы они могли пересечь пустынную зону, прежде чем вступить в святилище, чтобы обосноваться там, а на выходе объявить, что они поняли, но что только того не хватало, чтобы и весь мир мог сказать про себя то же.

И это есть своеобразная интеллектуальная горячка.

Я вижу одного такого автора, у которого по мне так не понятна ни одна строчка, но которого молодые люди, женщины, дети понимают якобы совершенно, вплоть до уверения, что их то, что он говорит, нимало не удивляет и они до подобного уже давно дошли. Я объявляю пас и открыто говорю, что я несмотря на все свои усилия и желание ничего у него не понимаю. Мне отвечают, по крайней мере глазами и выражением лица, как положено воспитанным людям: "Как вам все будет ясно, если вы его послушаете.." Радость для некоторых и, возможно, для большинства понять и особенно понять то, чего толпа не понимает. Здесь и лежит весь смак. Так формируется, вокруг некоторых авторов, нимб, что они хотят быть понятыми, а другие хотят, чтобы они были непроницаемыми.

Они составлены, как мне кажется, когда я думаю об этом, из нескольких разных элементов. Есть такие, которые не понимают, знаю, что они не понимают и которые хотят дать понять, что они понимают и восхищаются. Это лживые последователи данного культа. Они так поступают из расчета ради тщеславия, что толпа смогла принять их за существа интеллектуальные и высшего класса.

Есть такие, которые действительно понимают некоторые вещи, весьма немного, но действительно некоторые вещи.

-- Да как такое может быть?

-- Во все то, что не имеет смысла, именно они вкладывают туда некий. В то что не содержит никакой мысли, именно они вкладывают мысль или нечто, что служит для них ее аналогом. Именно они имеют потребность в темных текстах, чтобы их смаковать на досуге и чтобы, так сказать, в запутанных текстах видеть то, что они считают правильным. Ясный текст их останавливает, ограничивает, фиксирует смысл, который они легко могут понять, но и не только они. Декарт требует, чтобы его понимали и не позволяли себе воображать. Темный текст дает возможность себя по-разному интерпретировать, и служит не только источником фантазий, сколько поводом для них.

Темный текст – это одеяние, куда каждый может забраться, и залезши туда восхищаться фигурой, которую это одеяние из него делает. Темный текст это зеркало с разводами, в котором каждый может созерцать себя, каким ему будет угодно себя видеть. Однако есть люди, которые что-то понимают в непонятных текстах при условии, что они туда будут допущены. Они имеют потребность в непонятных текстах, но чтобы не быть там пассивными созерцателями, чтобы не подчиняться, не быть сведенными на роль статистов, но чтобы иметь напротив внимающую аудиторию, более или менее осознанно, более или менее неосознанно, чем они сами.

И наконец есть такие, очень искренние и бескорыстные, настоящие послушники этот культа, причет достаточно многочисленные, которые не могут восхищаться только тем, чего не понимют. Они существуют, и даже в большем количестве, чем это принято думать. Есть люди с таким душевным расположением: с тягой к тайне. Это любопытство к запрятываемому, это привлекательность пропасти, это мягкое головокружение. Это престиж того, что нас превосходит, не поддается нам, нам не доверяет. Ради прикола я говорил в своей юности:

"Я восхищаюсь только тем, чего не понимаю, только тем, чего я не способен понять, и это мне кажется естественным. В том что я понимаю, мне кажется, меньше стиля, меньше достигнутого. Здесь то чего я не имею, но я должен этого достичь. Я не восхищаюсь этим, но я это одобряю, я не восхищаюсь этим, но я это признаю. Меня это не ослепляет, но увеличавает во мне свет, который там уже есть. То чего я не понимаю, превосходит меня и поэтому мне импонирует, это меня беспокоит, это внушает мне некоторую боязнь. Я восхищаюсь этим, ибо к каждому восхищению непременно примешиваются толика страха. Я говорю себе: какой может быть высота достижений или глубина мысли этого человека, которая мне недоступна. И я ощущаю, что каких бы усилий я не делал, этот человек всегда будет на этой высоте и на этой глубине, он всегда сохранит эту дистанцию со мной. Я восхищаюсь, я ошеломлен, я, по крайней мере, неспокоен".

То что я говорил ради шутки, этого обычно не произносят вслух, но многие как раз находятся в подобном состоянии духа, который я только что описал. Такие люди имеют необходимость в темных текстах, чтобы удовлетворить потребность в восхищении, которая есть потребность в стимуле. Эти люди находятся в очень хорошо изученном душевном состоянии, состоянии любителей оккультных знаний.

-- Но мы, люди обычные и которые претендуют на то только, чтобы читать для обучения и наслаждения, давайте читать трудных авторов так, чтобы уже перед началом чтения подготовиться к тому, что здесь мы ничего не поймем.

-- Боже мой, конечно! Прежде всего потому что есть такая штука как определенная интеллектуальная леность, которую нужно победить, нужно преодолевать большие трудности, препятствия, чтобы эта леность не росла вместе с вами или чтобы увеличиваясь в размерах она не уменьшала ваш интеллектуальный потенциал. Вот вы привыкли -- перенесемся в другую эпоху, чтобы никого не обижать из ныне живущих, -- читать Делиля, который, конечно, не предлагает никаких трудностей. Так вы доходите до чтения романов мадам Котэн, и так вы никогда не приступе ко второй части "Фауста", что, в общем говоря, жаль.

Нужно для профилактики укреплять свои зубы на трудных авторах. Если этого не делаешь, рискуешь оказаться однажды в пшике. Во времена своей юности я знавал людей, которые декларировали вторую часть "Фауста" непостигаемой, а Виктора Гюго объявляли темным. Чтобы находить последнего трудным, какими Беранже или еще ниже Беранже нужно питаться?

КАК ЧИТАТЬ ТРУДНЫХ АВТОРОВ

Но как читать трудных авторов? Не все читаемо людьми вроде нас, но есть и иные люди, для которых это семечки и которых я ценю очень высоко. Они принадлежат к одной из трех категорий. Есть такие люди, которые непонятны естественным образом, спонтанно, без выкобенивания. Есть люди, которые способны (для меня это вещь совершенно непонятная) выражать мысли словами и бросать их на бумагу, еще не до конца прояснив ее у себя в голове. Для кого слово или писание это лишь инструмент анализа, попытка сделать через это ясным нечто прежде всего для себя. Другими словами -- это люди, которые могут выразить то, чего еще сами на поняли.

Их без сомнения следует оставить в том недозрелом состоянии, в котором они пребывают, и я не вижу никакой пользы их оттуда извлекать. Потому что думать в ихнем отношении, что они еще не додумали и чего они бы еще могли додумать, если им дать эту возможность, это немного утопично.

КАК ВОЗНИКАЕТ ТРУДНЫЙ АВТОР

Но есть среди них и самая многочисленная группа, которые, я думаю, темны добровольно и намеренно, темны из желания именно добыть славу писателей темных, и вот, каким образом они этого добиваются. Они сначала думают достаточно ясно, как и весь мир, потом терпеливым трудом заменяют словами редкими слова точные, странными оборотами обороты простые, вместо прямого порядка слов делают инверсии, и так они коверкают весь текст.

То есть они работают в прямо противоположном направлении, чем работает большинство авторов, которые пишут для того, чтобы быть понятыми. Они последовательно вместо точных выражений вставляют темные, они тщательно заменяют почти точные выражения на высказывания двусмысленные, зная для кого они пишут. Они говорят -- слово, можно сказать, весьма точно отражающее весь процесс -- "Вот моя книга и сделана, я уже не смогу затемнить здесь больше ничего". Ницще говорил: "Наконец-то мы добились ясности!", они говорят: "Наконец-то мы устранили ясность". Они сложностью защищаются от несдержанности толпы; они сложностью защищатся от того, чтобы быть понятыми теми, кем они считают позором для себя быть понятыми.

Ницше очень хорошо схватил процесс их творчества и их намерения: "Хотят пиша не только быть понятыми, но и вдобавок быть непонятыми. Это ни в коем случае ни возражение против книги, когда некто неходит ее непонятной; возможно, непонятность являются частью авторского замысла именно быть непонятым непонятно кем. Всякий изысканный дух обладает изысканным вкусом; он таким образом выбирает свою аудиторию, которой он и хочет представить себя и защититься от других. Все тонкости стиля как раз ведут свое происхождение от этих замыслов: в одно и то же время они отдаляют, создают дистанцию, защищают вход и открывают его для тех, чьи души родственны их собственным".

Воистину, эта работа Протея трудных авторов, это noli me tangere, noli me intelligere -- вещь весьма напрасная, ибо они будут поняты, приспособлены, по крайней мере "обозначены" как раз теми по большей части, которыми они как раз и не хотели бы быть выслушанными и контакта с которыми они стремились бы избежать. То есть с дураками. И это как раз те, кто поймут весьма мало в вещах наиболее трудных для понимания. Но это их хлеб. Эти авторы скрывают себя, маскируются и перелицовываются до того момента, пока посчитают себя непроницаемыми.

Итак, проделайте ту работу, которую они проделали в обратном порядке и упростите ее. Инверсируйте инверсии, придайте неправильном терминам их настоящее значение в соответствии с общим смыслом книги, если конечно он есть. Внимательным чтение доберитесь до того, что автор хотел сказать, и так просветив себя, если это возможно, установите те маленькие хитрости, с помощью которых он укрыл свою мысль. Развенчайте ее настолько, насколько это необходимо, чтобы добраться до самой идеи, которая часто окажется весьма ординароной, но часто и очень интересной. "Вы хотите, Асиз, сказать мне, что холодно, скажите что холодно". Именно, этакой фильтрацией и отстаиванием заставьте Асиза сказать: "холодно".

Эта работа очень полезна. Это весьма бодрящая гимнастика ума, которая и обостряет его и увеличивает.

У Монтеня есть одна страница об искусстве усложнять то, что просто и затемнять то, что ясно. "Нет такого предсказателя, которого удостаивают изучению и отыскиванию нюансов и смыслов в его словах, к которому нельзя применить того, что говорится о Сивилловых книгах. Они дают пищу стольким интерпретациях, чтобы было бы странно, если бы изобретательный ум, понимая их напрямую или их переносности, не встретил бы там совета, который подходит к его случаю.

Однако (и именно поэтому) туманный и полный сомнений стиль в столь у людей частом и древнем хождении. Вот почему туманная и двусмысленная манера выражаться издавна приобрела широкое распространение. Пусть только автор сумеет привлечь к себе внимание потомства и заинтересовать его (что зависит не только от его дарования, но часто, или даже еще чаще, от интереса, вызываемого данным предметом), пусть он даже по простоте своей или из хитрости выражается несколько темно и двусмысленно - не беда! Найдется ряд истолкователей, которые, перелагая и переиначивая его сочинения, припишут ему множество воззрений - либо соответствующих, либо подобных, либо противоречащих его собственным, - которые окружат его имя почетом. Он обогатится за счет своих учеников, подобно учителям в день ярмарки Сен-Дени. По этой причине стали ценить некоторые пустяковые вещи, приобрели популярность разные писания и во многие произведения стали вкладывать самое разнообразное содержание - кому какое вздумается, - вследствие чего одна и та же вещь приобрела тысячу смыслов и сколько угодно самых различных значений и толкований.

Итак, именно идя от противного, вы приходите к трудным авторам. Они все такие в сложных путах, покрыты непроницаемостями, нужно стащить с них одежды, нужно заставить их быть простыми и, когда они станут такими, только тогда судить их и даже найти в них вкус.

Но подобно тому, как читая простого автора, приобретают привычку при сосредоточенном чтению вкладывать туда больше, чем автор думал сам или чем он располагал в потенции, упрощая сложных авторов не отнимают ли у них их единственного достоинства?

-- Это верно, но они заслуживают без сомнения наказания быть обнаженными, хотя бы для того, чтобы обогатить их содержанием. Их, которые хотят казаться более богатыми, чем они есть на самом деле и которые пытаются подать видимость богачества при своей бедности. Возможно, бросая сноп света в добровольно избранное ими царство тьмы, в котором они нас принимают, хотят видеть меблировку, несколько поношенную, с помощью которой они пытаются создать иллюзию.

Во всяком случае, подобное занятие, пусть и утомительное весьма здоровое и полезное. Это перевод шифрованного языка. Нужно отыскать этот шифр. Пока его ищут, идет битва. Когда его находят, одерживают победу. Однако не стоит проводить свою жизнь в шифровании и дешифровании. Но время от времени подобное времяпровождение ни без удовольствия и не без пользы.

И все же проблема трудного автора не так очевидна, какой она может показаться с первого взгляда. Многие писатели не потому непонятны, что они хотят быть темными -- как раз они предпочли бы быть светлыми, -- а потому что сам материал не дает простора ясной и широкой перспективе видения.

Мы не берем случая, когда люди просто не умеют писать: не могут связно изложить свой текст, путаются со словоупотреблением (либо неправильно употребляют слова, либо употребив в одном месте в одном значении, в другой сходной ситуации вкладывают в него другой смысл), пропускают существенные для понимания промежуточные звенья изложения, либо при описании не дают всех необходимых для полноты картины обстоятельств и деталей места и времени и при этом приплетают совершенно не идущие к делу. Чур на них

Речь идет о нормальных писателях, владеющих мыслью и слово. Чаще всего их непонятность объясняется особенностью словоупотребления, о чем мы уже говорили на примере Юма и Канта.

Другой аспект это пропуск или намек на то, что "известно всем", всякого рода там аллюзии, скрытые цитаты, но чего все как раз и не знают. По своей ли малограмотности или отличного от авторского ментального климата. В частности, годы советской власти вытравили в нашей стране из обихода даже образованного человека напрочь всю христинскую, античную и прочую мистику. И то, что еще 100 лет назад было понятно школьниками, сегодня вставит в непробиваемый тупик академиков. Вот перед нами простые строчки простого, кажется, всем известного стихотворения:

     Я помню чудное мгновенье,
     Передо мною предстала ты,
     Как мимолетное виденье,
     Как гений чистой красоты.

Что это за "гений чистой красоты"? И с каких это пор гений спрягается с красотой, вместо ума, изобретательности и всего такого? Поднаврал Александр Сергеевич, ох как поднаврал. А может и не он поднаврал, а может это мы уже не те. "Гений в римской мифологии: духи-хранители, преданные людям, предметам и местностям, ведающие появлением на свет своих «подопечных», и определяющие характер человека или атмосферу местности. Nullus enim locus sine genio est (нет места без гения ибо)". И стразу же становится ясно, что речь идет не о гениальности особы, к которой обращается поэт, а о том, что она воплощала собой красоту. Поэту явилась красота в ее собственном облике.

     Свобода вас примет радостно у входа,
     И братья меч вам отдадут.

Что за ерунда? Зачем какие-то братья должны кому-то отдавать мечи и зачем? Оказывается вокруг этой строчки кипит целый рой толкований, сходных однако в одном: отдать меч в царской России -- символически означило восстановить дворянина в его правах.

     К чему играть мне римского глупца,
     Упав на свой же меч? Чужие жизни
     Разить уместней.

А это мы уже замахнулись на Вильяма нашего, понимаете, Шекспира. Римские глупцы -- это и Брут, и Катон и даже Пэт, которые закололи себя мечами, после того как их борьба закончилась поражением. Опять лишенным знания античной истории в ее самом хрестоматийном виде, нам эти слова кажутся непонятными.

Театр и поныне остается комментатором  текста.  Приведу  "классический"

пример. Яго говорит об Отелло: "Another of his fathom they have none" (Oth.,

I, 1, 153) - "Нет у  них  (у  синьории)  другого  человека  такой  глубины".

Знаменитый Яго прошлого века, американский актер Эдвин Бус (Booth),  подымал

при  слове  "глубина"  (fathom)  руку  ко  лбу.  Этот  жест   стоит   целого

комментария

Our line is too short to fathom such immense abysses Наше мерило слишком мало для измерения столь необъятных глубин

fathom ['f;;;m] 

Перевод из «Англо-русского словаря общей лексики «Lingvo Universal»»

   1. сущ.; сокр. f, fm.

   1) фатом, фадом, морская сажень (английская единица длины; = 6 футам, или 182 см)

2) морской лот

ТИТУЛЬНАЯ СТРАНИЦА
http://proza.ru/2026/02/27/357