Фаге. Враги чтения

Я призываю противников чтения, не преувеличивать многочисленные обстоятельства, которые мешают читать и большая часть которых выглядет привлекательно: научные штудии, деятельная жизнь, спорт и др. Совершенно ясно, что жизнь так распорядилась, что мы не можем быть по преимуществу читателями. То что древние обзывали прекрастным словом umbratilis vita, это уже и не для нас

[последовательность в чтении необходима, не только для того, чтобы правильно судить о работе, но и чтобы ее понимать] Почти что уже и никто не имеет времени запузыриться в тень, чтобы в течение нескольких дней читать и читать. Книга в наши дни может читаться только по кусочкам, страниц по двадцать, и таким образом можно сказать, что читая мы практически не читаем, поскольку последовательность в чтении необходима, не только для того, чтобы правильно судить о работе, но и чтобы ее понимать.

Совсем малое их число -- "устойчивых обожателей слишком мало" -- мужчин и женщин, любящих читать, составляют в наши дни публику ради которой по старой привычке все еще продолжают писать. Современный автор -- как монах, который пишет для монастыря, изолированный в маленьком изолированном мире. Литературая жизнь становится монастырской. Для некоторых, впрочем, любителей репутации в узких кругах знатоков, она от этого делается еще более ценной и дорогой.

Но совсем о других противниках чтения я веду речь, а не о тех, кому вечно не хватает времени. Если взглянуть в суть вещи, мы найдем, что многие такие люди читают только то, что им полезно. Они вытесняют тех любителей чтения, которые кроме этого не имеют ни другой страсти, ни другого способа рассеяния, следовательно людей без всякого вкуса, не имеющих к этому призвания и питающихся любой писаниной, плохой ли, хорошей ли. Потеря подобных любителей чтения -- это никакая не потеря, если даже не приобретение.

Противники чтения, о которых я хочу говорить, есть представители той тенденции, склонности и привычки которых, мешают им читать хорошо, читать с пользой и приятностью.

Принципиальные противники чтения, о которых идет речь -- это самолюбие, скромность, страсть и чувство критики.

Лабрюйер, в главе, названной "Остоумные этюды", содержащую искусство не читать, коснулся один за другим всех этих вопросов и нам остается лишь послушать его. "Меня попросили, говорит Арист, почитать мои работы Зоилу: я это сделал. Меня выслушали и Зоил, прежде чем назвать их плохими, умеренно похвалил их в моем присутствии. С тех пор он их более нигде ни перед кем не хвалил. Я его извиняю: от автора невозможно требовать большего; я даже жалею, что он слушал прекрасные вещи, которые писал не он".

Самолюбие, любовь к себе, ревность часто мешают читать или наслаждаться чтением. Эти чувства вполне натуральны у автора и они вполне извинительны. Этот писатель -- я думаю, англичанин, хотя я забыл его имя -- говорил: "Когда я хочу читать хорошую книгу, я ее читаю". Это великолепная самооценка, это даже не гордость в собственном смысле этого слова. Это более чем истина, когда ты автор и притом хороший, есть необходимая потребность безо всякого тщеславия быть удовлетворенным тем, что ты творишь, поскольку в этом случае есть только один способ правильной психологической установки: необходимо все ранжировать по своей мерке.

Чего бы вы хотели, чтобы Корнель считал Расина хорошим, когда последнему нравились сюжеты, которых Корнель всегда избегал и который разрабатывал их в манере, очевидно нелюбимой Корнелем? Расин целиком отдается изображению любви, чувства, которое Корнель всегда рассматривал чересчур перегруженным слабостью, чтобы быть подходящим для трагедии. Есть такая вещь как несовместимость характеров. Корнель, вы может быть скажете, на пике расиновой моды написал "Психею". По правде говоря я думаю, что Корнель никогда не был ни горд ни удовлетворен своей "Психеей".

Как возможно, чтобы Вольтер, со всем своим самолюбием и воодушевленностью, находил хорошими Новую Элоизу или Эмиль? Это вещь, при его совершенно непохожей на Руссо натуре и состоянии духа, невозможная. В запасе у авторов все типы мотивов не восхищаться, и даже не отведывать трудов своих собратьев. Причем мотив самолюбия только один из них, о котором я не скажу однако, будто он слабейший в их череде.

любой автор -- это противник читателя

[любой автор -- это противник] Но мы сами не писатели, у нас нет ихнего самолюбия, которое препятствовало бы нам читать с удовольствием. Чудесно! Вы не заметили, что любой автор -- это противник? Он это всегда такой. Он такой всегда немного. Если он моралист, то он человек, который присваивает себе право смеяться над вами. Вы это всегда заметите. Если он идеалист, он представим вам добродетельного героя, или мужественного или великодушного, претендуя скромно, что он таков, по крайней мере, у него такой вид, будто он претендует на это, поскольку все это у него скрыто в глубине его натуры. Когда он изображает своего героя, он рисует своей идеал, и это тот идеал, который, как он верит, хотя бы немного, он в состоянии реализовать. По крайней мере у автора такой вид.

Выставить героя, это всегда выставить себя в качестве героя. Вещь, скажем, в больших дозах непереносимая у читателя -- это вид превосходства. Если наивная юная читательница романов говорит себе: "Какой замечательный характер у этого мсье Октава Фейе" -- это значит, что она немного влюблена в Октава Фейе. Этот же мотив, взятый в противоположном плане, заставляет многих читателей брыкаться против этого О. Фейе. такие читатели ворчат: "Этот автор дает мне понять, что он более тонкая натура, чем я. Какое самомнение!"

И ваше самолюбие ранено, и в вас просыпается ревность к тому, кто имеет в салоне больший успех, чем вы.

Наоборот, реалист делает вам туше, как говорили иногда в XVII веке, чтобы не сказать оскорбляет или, по крайней мере, беспокоит, когда он изображает в своих произведениях некоего типа, который весьма смахивает на вас. Сколько читателей, поняв, что Флобер смеется с Омэ, не говорили себе: "Смеяться над человеком, потому что он антиклерикал -- это не комильфо; в конце концов я тоже противник церкви, но я ведь не так нелеп. Этот автор сделал верный портрет, но он несколько нескромен". Самолюбие проснулось, и вот человек настороже.

Во всяком случае это автор чувство задевает равенства, которое свойственно всем нам. Вот человек, который отделяется от остальных и хочет, чтобы им восхищались, по крайней мере, хочет чтобы его выслушали и хочет нас развлечь. Это не простое самодовольство. Это человек который берет слово в салоне. Важно, чтобы у этого человека хватило духа, чтобы он мог заставить извинить себя, за то что он обращает на себя всеобщее внимание. Первое впечателение всегда враждебно к нему. Нужно все время преодолевать это первое впечатление. Только так делается автор.

По сути большинство из нас не извиняет пишущих, разве лишь они посылают свои заметки в то, что называется в газетах "Смесь" или "Обо всем отовсюду". Эти не имеют претензии ни на изобретательность, ни на композиционную ловкость, ни еще менее на стиль. Они просто полезны: "к нам в редакцию поступило письмо". Вот они хорошие писатели. Они не делают из себя центра всеобщего внимания. Они не воображают себя выдающимися людьми. Они не надеются, явно или тайно, на восхищение. Они не возбуждают никакой ревности. Таковы эти хорошие писатели. Демократические общества только таких и признают.

ЗАЧЕМ НУЖНО ЧИТАТЬ

[Чтение -- это победа скуки над самолюбием] По правде, если бы люди не скучали, они бы никогда не шли на такой унизительный поступок, чтобы открыть книгу. Они бы вполне удовлетворились своими мыслями, полагая, что они вполне стоят тех, какие только человек может иметь. Чтение -- это победа скуки над самолюбием.

Раз дело обстоит таким образом, писатель всегда немного враг и ему тоже нужно одержать победу в некотором смысле слова над своим самолюбием победу. И однако самолюбие -- это всегда противник чтения, ужасный, когда это самолюбие автора, достаточно примечательное, если это самолюбие неизвестно кого. Продолжим чтение Ла Брюйера: он в курсе проблемы. Он человек, который создал книгу и живо хотел быть читаемым. Он был достаточно умен, чтобы понимать, возможно, лучше, чем какую-либо другую вещь, резоны, чтобы либо вообще не читать, либо читать плохо:

"Те, которые в принципе находят себя свободными от авторской ревности, имеют либо страсти, либо заботы, которые делают их нечувствительными к концепциям других людей. Почти никто, по велению ли своего сердца, духа ли, фортуны ли, не в состаянии предаться удовольствию, которое может внушить совершенство сочинения."

И можно сказать, что один из противников чтения -- это сама жизнь. Жизнь не читабельна, ибо она не склонна к созерцаниям. Амбиции, любовь, жадность, ненависть, особенно ненависть политическая, ревность, соперничество, местные страсти, все то, что делает жизнь волнительной и сильной, чудестным образом отдаляет от самой идеи что-либо читать. Мильвуа (фр полит деятель, издатель полит газет) в своей юности работал в книжном магазине. Его патрон застав его за чтением, был крайне удивлен: "Вы читаете, молодой человек, но вы что, не собираетесь быть библиотекарем?" Он был прав: человек, который читает, не имеет страстей; этот признак, что если человек читает, он не будет страстным даже в своей профессии, профессии продавца книг.

[Читателям вечно не хватает времени на создание себе в жизни надежного положения] Большинство родителей не одобряют особенно пристрастия своих детей к чтению. У маленьких девочек это угроза, что они так и будут читать романы. И вы не ошибетесь на этот счет, они не будут читать ничего другого. Для пацанов чтение, конечно, приветствуется, но до определенной степени; чуть больше чем надо, уже озабачивает. Читателям вечно не хватает времени на создание себе в жизни надежного положения. "Читай, когда состаришься, когда отойдешь от дел", -- говорят обыкновенно.

В этом есть немалая толика здравого смысла. Если человек читает, это верный признак того, что он не достаточно амбициозен, что его не мучает "бремя страстей человеческих", что у него нет желания к политике, в каковом случае люди обычно ограничивают свое чтение газетами, что он не любит выезжать на шашлыки, что он не одержим строительной манией, не любит турпоездок, что он глух к карьерному росту; возможно, что он даже не любит болтать. Ужасное количество времени, которое особенно у нас во Франции тратится на болтовню, при этом без какого-либо упоения искусством беседы, хватило бы на чтение одного тома каждый день, но эта же привычка препятстует чтению хотя бы одного тома в год.

Человек, который читает лишен даже это общенациональной нашей страсти к болтовне. Каких только страстей не лишен человек, который читает!

И когда подумаешь, что всего одной какой-нибудь фитюльки достаточно чтобы вычеркнуть человека из списка читателей, понимаешь, почему Лабрюйер ли любой другой автор, был ужасаем препятствиями, которые ему нужно было победить, и малым числом тех, кто после этого останется не то, чтобы читать, но чтобы хотя бы открыть его книгу.

ЧИТАТЕЛЬСКАЯ РОБОСТЬ

Другое препятствие -- это робость, которая, впрочем, тоже страсть. Лабрюейр подходил к ней несколько сбоку. Он не говорил, что робость -- это препятствие к чтению книги, он говорил, что она один из способов ее одобрения: "Куча людей вполне дозрели до понимания достониства рукописи, которую им читают. Однако они не могут декларировать этого до того момента, пока они не узрят, какой в обществе по этому вопросу намечается тренд и как посмотрят на него, когда он вставит себя в ряды знатоков. Они не рискуют принять участие в голосовании и поэтому они допускают, что отдают свое мнение дуракам и большинству. И только тогда они говорят, что они первые одобрили эту работу и что публика встала на их точку зрения".

Определенное отсутствие мужества высказывать свое мнение и есть причина того, что хорошая работа не имеет немедленного успеха, которого бы она заслуживал. Это так, но я говорю, что робость читателя эта также причина того, что определенная работа не читается так, как она этого заслуживает. Некоторые читатели, в самом деле, из-за некоторой робости всегда задерживаются. Они выжидают не только с одобрением, но и с чтением, пока не будет высказано суждение публики. Не только о книге, но и о ее авторе, и многие читают книги автора только тогда, когда тот получил реноме большого писателя у публики, или когда он был номинирован в Фр Академию, что между прочим не одно и то же. Или когда автор умер. Такие некрологические читатели вещь весьма нередкая.

Отсюда следует, что эти читатели не имеют ни воодушевления, ни страсти, ни настоящей радости. Они не только не приходят ни к каким открытиям, что является одним из самых больших наслаждений в чтении, но они читают в такое время, когда каким бы не было мощным и длительным воздействие книги, вплоть до вечности, она не содержит ничего нового, ничего свежего, никаких неожиданных деталей, никакой корресподенции с обстоятельствами, которые независимо от того, как они способствовали ее появлению на свет, наложили на нее все равно свой неизгладимый отпечаток. Чтение давно отжившего это всегда скучно.

Это даже еще хуже, чем читать очень древнюю книгу. Та открыто находится в другом времени, на ней лежит явно выраженный налет архаики. Она может поэтому искеренне быть наслаждаемой и даже от своей архаичности нравиться еще больше. С ней обстоят дела как с модой. Мода двадцатилетней давности отнюдь не смешна, двухлетней -- да. Двадцатилетняя мода -- это старая книга, а двухлетняя -- устаревшия. Та что была модой 20 лет назад, вошла в историю, той, что всего два года ни в историю не вошла толком, ни из употребления еще до конца не вышла. Ее нелепость обозначена тем, что она пытается претендовать на то, будто она вошла в историю, либо делать вид, будто она все еще в употреблении, хотя на самом деле и там ее нет.

Также есть такие книги, которым уже 10 лет от роду и которые не имеют преимущества быть 50. Вы, наверное, заметили, что после смерти любого большого писателя в течение нескольких лет его имя как бы обесценивается. Дело в том, что в глазах существующего на данный момент поколения, писатель, который только что исчез, несколько преждевременен. Он в каком-то смысле недостаточно стар, его манерой уже сыты по горло. Через несколько лет он забирает место, которое ему прописано на роду -- или почти это место, потому что всегда имеют право быть флуктуации. Во времена моей юности, 20 лет после 1848, Шатобриан был нелеп. Его восстановили на троне где-то к 1875 году, и он там и остается.

Это весьма опасно -- быть запоздалым читателем, -- это значит зарезервировать за собой позицию читать авторов при несколько заниженной температуре. "Быстро используйте это лекарство, пока он выздоравливает," -- говаривают врачи, не скептики, но которые хорошо знают, что такое терапия и что она состоит и во внушении. Читайте этого автора, пока он хорош, настаиваю я. Позднее он похужеет, еще позднее, он, возможно, снова похорошеет, но тогда уже вас не будет на нужном месте, чтобы его читать. Не дожидайтесь для ознакомления с ним того момента на синусоиде его популярности, когда он будет плох.

Эта черта робости, которая заставляет читателя опаздывать -- один из главныъ врагов получения от чтения удовольствия.

КРИТИЧЕСКИЙ ДУХ У ЧИТАТЕЛЯ. НЕОБХОДИМОСТЬ ДОВЕРИЯ К КНИГЕ

Еще больший недруг у чтения это критический дух, понимаемый в том специфическом значении понятия, на которое я прошу обратить внимание, чтобы понять, что я хочу этим сказать. Я принужден при этом быть несколько длинным.

Лабрюйер написал одну строку, фальшивейшую на слух, как мы ее безоговорочно воспринимаем в наши дни, но очень справедливую, как воспринимал ее он: "Удовольстве критики отнимает у нас живое удовольствие от восприятия прекрасных вещей". Все как раз наоборот, немедленно ответит человек нашей эпохи. Как мог Лабрюйер такое написать, и это при живом Буало? Если Буало воспринимал прекрасные вещи более, чем кто-либо другой, скажем, у Расина, это как раз, потому что он был критиком и поэтому он как раз и наслаждался более чем кто иной прекрасными вещами, что был удручен плохими. Кто более живо, кто более страстно чувствует прекрасное, чем Сен-Бев?

А почему? Потому что он заострил свой критический вкус бесконечным сосредоточенным чтением, потому что он читал как критик. Критика -- это не что иное как продолжительное упражение духа, благодаря которому мы делаемся понятливыми для различения плохого, слабого, посредственного, становимся чувствительными к этим вещам. И как раз в пандант к этому более чувствительны к прекрасному, чем если бы мы не упражнались на плохом.

Читатель, который не читает как критик, в прочем, возможно дух сильный и верный, но не чувствительный к читаемому, не умеющий сделать разницы между Расином и Кампистроном, между Руссо и Дидро, между тем же Дидро и Гельвецием. Он даже не видит разницы у одного и того же авторами между его разными работами, между "Мизантропом" и "Браком по принуждению". Чтение для него это пассивное удовольствие, или если лучше выразиться удовольствие ровное, без аварий, без взлетов и спусков, без увлечений и восхищений, без живых заблуждений, один словом, без эмоций.

Человек, который читает как критик, правда, лишает себя удовольствия простодушного чтения, но он имеет за это свою компенсацию. Он себя одаривает удовольствием открывать изысканное и искючительное. Он отнюдь не лишает себя удовольствий "прекрасных мест", он как раз избегает этих "прекрасных мест", ибо он хочет найти их сам, чтобы воскричать от удовольствия и благодарности.

По существу неверно говорить, что критики не наслаждаются; следует сказать, что только критики по-настоящему и наслаждаются чтением. Критический читатель -- это читатель вооруженный, вооруженный для обороны. Его не возьмут в плен, не ошарашат ни первой же атакой, ни запросто. Но как раз по той простой причине, что когда его очаровывают, его очаровывают до опьянения, так что он сам отбрасывает всякого оружие.

Это не значит говорить (а Ницще сделал ряд великолепных замечаний по этому поводу), что читатель должен быть, вооружен уже открывая книгу, или зритель до поднятия занавеса. Нужно прежде всего отдаться на милость книги, желать отдаться, отдаться по методу.

Кто хочет научиться действительно распознавать новое, там человека или событие, или книгу, должен заставить принять себя это новое со всей возможной любовью, должен уметь сделать решительный отвернутся от того, что он найдет там враждебного, шокирующего, фальшивого, даже забыть это до такой степени, что выдать автору книги нечто вроде аванса и подобно морскому плаванию горячо пожелать ему достигнуть своей цели. Таким методом это новое проникнет до самого сердца, взволнует его. Это как раз и есть то, что называют учиться распознавать новое.

Нет ничего более справедливого. Всегда нужно прежде всего настроить себя на волну симпатии. Симпатия -- это ключ, с помощью которого входят. Но Ницще тут же добавляет: "Поймавшись на крючок симпатиии, здравый смысл позднее все равно потребует своих прав. Слишком высокая оценка -- это та приманка, которая позволяет читателю раскрыть свою душу навствечу восприятия сути вещей".
"Любовь как искусный прием. Кто хочет действительно узнать что-либо новое (будь то человек, событие или книга), тому следует воспринимать это новое с наивозможной любовью, быстро закрывая глаза на все, что ему кажется в нем враждебным, отталкивающим, ложным, и даже совсем забывая об этом; так, например, он должен делать величайшие уступки автору книги и прямо-таки с бьющимся сердцем, как при скачках, желать, чтобы он достиг своей цели. Дело в том, что таким приемом пробиваешься к самому сердцу нового объекта, к его движущему центру: а это именно и значит узнать его. Когда это достигнуто, то разум позднее делает свои ограничения; эта чрезмерная оценка, эта временная остановка критического маятника была лишь искусным приемом, чтобы выманить душу чего-либо" (Ницще в русском переводе)

Нужно быть читателем вооруженным, который разоружается методично по мере понимания. Который снова хватается за свое оружие для дискуссий, и который вновь разоружается, когда экзамен критикой выдержан и когда он оказывается перед произведением искусства, истинность или красота которого вне сомнений.

Но, составляя баланс, чтобы быть критическим читателем, нужно иметь методику вынесения суждений, в полном смысле этого слова.

ПИСАТЕЛЬ КАК КРИТИК

Противовесом здесь служить критическое чувство у самого автора. Автор должен иметь его и должен использовать по методе и даже с теми же демаршами, что и читатель. И в этом вопросе, мне кажется, Ницше ошибся. Он, похоже, полагает, что артист не должен критиковать самого себя. "Это то, что отличает артиста от зрителя, который исключительно потребитель. Последний достигает кульминации экстаза, получая, артист же входит в высший раж напротив отдавая. Таким образом антагонизм между этими сторонами не только естественен, но и даже желателен".

Эти позиции противопоставлены друг другу изначально. Требовать от артиста, чтобы он становился на точку зрения зрителя или критика -- это требовать, чтобы он обеднял свою созидательную мощь. С этим обстоит дело как с противоположностью полов: не следует требовать от артиста, который дает, становиться женщиной, которая привыкла получать.

Наша эстетика до настоящего времени была эстетикой женщиной. Это значит, что до сих пор люди с психологией получателя формулировали в искусстве, что есть прекрасное. Получать указания тому, кто создает, от того, кто получает -- это ошибка по определению. Артист первоначален, он дает. Если артист пытается понимать себя, он перстает понимать что-либо вообще. Артист не должен смотреть назад, он не должен оглядываться вообще. То что артист не способен быть критиком, должно говорить только в его пользу. Иначе будет ни рыба ни мясо. Будет то, что называется быть современным артистом".

Под современными Ницще понимает тех артистов, которые в самом деле очень умны, очень критичны, резонируют о своем искусстве, наблюдают его и делают точно то, чего они хотели делать. Такой тип, как я полагаю, представлен Вергилием или Расином. Для Ницще этот тип представлен Еврипидом, и не без оснований, или Лессингом. Ницще говорит о них достаточно прозорливо:

"Еврипид понимает себя, конечно, в качестве поэта выше толпы, но не двух из своих зрителей..Только от этих двоих он выслушивает ценные замечания о своей работе или одобряющее обещание будущих побед, даже когда он увидит осужденным себя судом публики. Один из этих зрителей это сам Еврипид, но не в качестве поэта, а в качестве мыслителя. О нем можно было бы сказать, что почти так же как у Лессинга, экстраординарная сила его критического таланта если и не производит, то без конца оплодотворяет его креативную активность, а параллельно и артистическую. Наделенной этой способностью, он сидит в театре и изучает своих великих предшественников..

Есть здесь нечто загадочное и мистическое.. Даже в языке античной трагедии для для этого зрителя есть много вещей шокирующих, более или менее странных.. Сидя в театре, он долго размышляет, беспокойный и озадаченный, и должен себе признаться, что он, зритель, не понимает великих предшественников.. В этом скорбном состоянии духа он встречается с другим зрителем (Сократом), который не понимает трагдеии и по этой причине ее презирает. Так прорвав блокаду своей изоляции, найдя союзника во втором зрителе, он осмеливается поднять хвост против шедевров Эсхила, Софокла. А потом уже и в не критических статьях, а в своем собственном поэтическом творчестве он противопоставляет свою концепцию трагедии ее традиционному пониманию.

Таков портрет поэта сознательного, поэта, который понимает, поэта, который анализирует, в котором работает критик и который сделает то, что он захочет сделать. Ницще такого не любит без сомнения, Ницще не видит в таком типе большого поэта, то есть поэта, который должен быть сплошным инстинктом и который не должен оглядываться назад, не должен вообще ни на что оглядываться. Однако Ницще все же допускает существование сознательного поэта, рефлектирующего по определению Шиллера. Он даже соглашается, что если подобный поэт, если и не создатель, то может быть весьма плодотворным в своей критической способности.

Поэта иногда даже смешивают с критиком, хотя ремеслом последнего по сути является разъяснить то, чего хочет поэт, и объяснить, чего же он хочет ("то, чего ты хочешь неосознанно, это и есть то самое; ты хочешь именно этого"). Ремеслом критика далее является работа по наблюдению над работой артиста и разъяснению, что он не сделал того, чего хотел и хочет.

Поэта часто смешивают с таким критиком. А по мнению мнению, так поэт всегда таков. В. Гюго, про которого сомневаются, есть ли у него критическое чувство, имеет его, поскольку они правит себя и поскольку он всегда правит себя хорошо, как показывает изучение его рукописей. Поэт -- это поэт и критик в одном лице, трудящийся в совокупности с ним.

Но работают ли они вместе в одно и то же время? Совсем нет, и это невозможно. Если критик вмешается в работу артиста, и именно в самый момент этой работы, тогда совершенно оправдаются слова Ницше: "артист обеднит свою креативную мощь", он обезводит себя идеями и станет неспособным ничего произвести стоящего на свет. Нет, когда артист работаем, ему следует положиться на свою творческую способность. Артист не должен смотреть ни вперед, ни назад, никуда, он должен "выдавать продукцию на гора". Старинное французского слово "donner" великолепно подходит к этому "на гора", как непреклонное движение вперед и только вперед.

Но позднее критик вмешивается и судит. Он сравнивает и он размышляет. Он принуждает артиста различать то, чего он достиг от того, чего он хотел достигнуть. И критик приводит артиста к тому, чтобы он правил себя и обращал внимание на правку. Наконец он высказывает свое одобрение и даже восхищение истинностью и красотой того, что достигнуто.

Итак, если дела обстоят подобным образом, демарши поэта и читателя совпадают? Они идентичны. Читатель должен предаться с самого начала чтения инстинктивной симпатией к автору; поэт должен предаться с самого начала сочинительства своему вдохновению, своему куражу, верить в себя, в свое предназначение как поэта, любить себя как поэта. Читатель должен только потом заделаться критиком: резонировать, сравнивать, судить, дискутировать; автор должен также стать критиком самому себе, разбудить в себе критического льва, экзаменовать, сравнивать, резонировать, дискутировать, судить. Читатель должен наконец восхищаться, если имело место то, что последовательно прошло стадии доверия автору и критики к нему; автор должен сначала одобрять написанное самим, и даже восхищаться, если имело место то, что ему удалось достичь того, что во что он верил и что любил и то что он поставил на контроль и довел до ума с помощью критического чутья.

[Вера, критика, восхищение -- вот три фазы, абсолютно идентичные, которые и читатель и поэт должны последовательно пройти, чтобы добиться один -- полного восхищения, другой -- полного достижения прекрасного] Вера, критика, восхищение -- вот три фазы, абсолютно идентичные, которые и читатель и поэт должны последовательно пройти, чтобы добиться один -- полного восхищения, другой -- полного достижения прекрасного.

Если это верно, не значит ли это, что критика везде там, где речь идет о произведении искусства, что она нужна, как для того чтобы овладеть прекрасным так и для того чтобы его воплотить. Значит ли это, что читатель должен быть критиком, поскольку автор по определению критик, а поэт должен быть читателем, поскольку читатель тоже не может не быть критиком?

А если автор должен быть самим собой, как в этом признается сам Ницще, не следует ли отсюда еще более мощно, что читатель также должен быть еще более читателем ради своего еще большего удовольствия, которое заключается в интеллектуальном восхищении, восхищении, которое осознает, почему оно восхищается?

Но как тогда понять слово Лабрюйера? Оно что, ложно что ли!

Так скажет человек, который поймет слово "критик" в том смысле, в котором весь мир понимает его сегодня. Только весьма вероятно, что сам Лабрюйер понимал его не совсем в этом смысле. В его время "критический ум" чаше всего означал человека, склонного к хуле или, по меньшей мере, в недовольстве. Когда Буало говорит: "Берегитесь этого критического ума", он хочет сказать, это совершенно ясно видно из контекста, "остерегайтесь этого любителя эпиграмм". Лафонтен в своей басне "Против людей со странным вкусом", употребляет слово "критический" в том же духе. То же самое у Мольера: "этот ханжа -- критик, потому что он все помечает своей обличительной страстью". Тогда, если Лабрюйер употребляет это слово в указанном смысле, что кажется весьма вероятным, он прав. То что мешает наслаждаться прекрасными вещами, это желание находить в них плохое. Это несомненно.

[разве нет удовольствия все критиковать, видеть дефекты там, где другие люди полагают только прекрасное?] Это желание весьма естественно. Даже не принимая в расчет эту нетерпимость высокомерия, о чем я говорил ранее, инстинкт к подначиванию есть одна из форм позывов к ссорам, что всегда очень сильны у человеков. В этом я не совсем согласен с Вольтером. Расставшись с Пококурантом Кандид говорил Мартыну: "Вот наиболее счастливый из людей, потому что он выше всего, чем он владеет. -- Но не видите ли вы, отвечает Матрын, что они презирает все, чем он владеет? Платон сказал уже давно лучшие желудки это не те, которые выблевывают всякую пищу. -- Но, сказал Кандид, но разве нет удовольствия все критиковать, видеть дефекты там, где другие люди полагают только прекрасное? -- То есть, сказал Мартын, иметь удовольствие в том, чтобы не иметь удовольствия?"

По сути я склоняюсь к мнению Мартына. Однако он неправ, полагая, что нет удовольствия в том, чтобы не иметь удовольствия. Оно есть. Как раз есть наслаждение в том, чтобы испытывать то, чего не испытывает никто. Прежде всего этим себя выдается аттестация на чувство собственного превосходства. "Чо там другие так восхищаются этим прозведением; это их дело; этот как раз для таких, как они, пишут подобные вещи. Они в восторге, потому что они находятся на своейственном им уровне. Но я.."

Еще я вспоминаю, с каким видом один из моих друзей, увидев афишу "Дамы с камелиями", изобразил мне афишу концом своей трости, говоря: "Эта пьеса, она замечательна". Что он этим хотел сказать? "Я совершенно уверен, что для филистера, каким ты в сущности являешься, эта пьеса должна быть прекрасной"? Итак, вы думаете, что этот человек не наслаждался? Наслаждался, да еще как.

В конце концов есть удовольствие в обижании, в провоцировании -- это инстинкт борьбы. Хорошо известен политический тип, который всегда в оппозиции. Такой человек не любит одобрять, и он не любит одобрять, потому что он любит диспутит, противоречие, провокацию, вызов. У него враждебный взгляд, который ищет скреститься с другим враждебным взглядом. Недовольство -- это желание быть недовольным. Вызывальщик в литературе -- это недовольный, который жаждет, чтобы вокруг него бурлило недовольство его недовольством. Некоторые счастливы видить вокруг себя нахмуренные лица, которые потому и нахмурены, что он их хотел нахмурить. Это своебразная жажда могущества.

И наконец, а возможно, и особенно, pococurantisme это желание засвидетельствовать для самого себя, что ты не простофиля. Подобно тому, как честный человек удовлетворен, когда он ясно видит на манеже шарлатана, и не попадается в его силки, попокурант рассматривает артистов, авторов, поэтов и красивых женщин, как чудотворцев, создателей престижа, которые ловко крутят человечеством. Человечество да, но не его. Его так просто не проведешь. Он умеет за себя постоять, ему даже не нужно особенно за себя стоять, он недоступен, он ясно видит игру и ему не нужно лезть из кожи, чтобы себя обезопасить. Удовольствие не быть простофилей может помериться с ужасом им оказаться, который у некоторых людей просто громаден.

Лабрюйер очень хорошо показал, почему позорно плакать в театре, тогда как там смеяться не позорно: "Нужно ли позволять, чтобы тебя видели расчувствовамшимся и показывать некую слабость, особенно когда речь идет о надуманном сюжете, чтобы казаться этаким простофилей?" Безусловно, это так, в то время, как чтобы смеяться, идут более легко, ибо в таком случае ты меньше походишь на простофилю. Смеяться никогда так не зазорно, как плакать. Смех он как бы допускает в вас свободу духа, в то время как слезы маркируют его потерю. И еще смех декларирует, что вы проникли в суть и вполне схватили то, о чем говорится в сюжете и что хотел сказать автор.

Кроме того, хорошо знают, что "сильные" духом, как и "возвышенные души" никогда не смеются, а тем более не плачут, когда есть повод к веселью, а ограничиваются улыбкой. Смеяться от пуза почти то же что плакать -- все это знак, что тебя раскусили и автор поймал тебя на крючок.

То же самое, или почти то же самое, восхищаться -- это признаться, что тебя очаровали, восхитили, оглушили талантом, ловкостью, хитростью автора. В этом не любят признаваться.

Вот, по крайней мере, некоторые элементы того критического духа, о котором говорил Лабрюйер и понимайте это так, как понимал он.

Или Мартын, прав ли он, когда говорит: "удовольствие препятствовать своему удовольствию"? Совершенно не так, потому что ни один pococurante не препятствует удовольствию: он идет за удовольствием и он его находит. Он отказывает себе в удовольствии восхищаться, но он дает себе более острое и пикантное удовольствие не восхищаться ничем и поздравлять себя с тем, что ты ничем не восхищаешься. Не сомневайтесь, Мартын, это всегда его удовольствие, которого ищут и которое вполне соответствует характеру того, кто ищет подобное удовольствие.

Но если есть выбор, если наряду со склонностью, как у всякого человека, к самолюбованию, к поддразниванию, к диспутированию, если наряду с желанием выделиться, не быть дураком, еще и есть удовольствие от хороших вещей, лучше всего развивать в себе именно эту сторону, и если вы уже такой, я скажу вам: "Рассматривайте как удовольствие к критике как самого большого врага и самого опасного для читателя и испепеляйте его в себе. Удовольствие от критики, как это понимал Лабрюйер, настолько же пагубно для чтения как критический дух, понимаемый в современном смысле этого слова, для него полезен".

Самолюбие, разные страсти, скромность, вечное недовольство, таковы главные враги чтения. Они многочисленны, и достаточно ужасны. Нужно в душе вооружаться против них, если не хочешь подготовить себе печальную старость: ведь книги последние друзья, которые нас никогда не подводят и которые никогда не стареют с нами.

ТИТУЛЬНАЯ СТРАНИЦА
http://proza.ru/2026/02/27/357