Дар Мельпомены

"Подобно всякому писателю он судил о других по их произведениям, но хотел, чтобы о нем судили по замыслам"

Борхес "Тайное чудо"



Все с самого начала пошло неправильно, наперекосяк. Сначала его, как собаку за незаметный ошейник, вытащили из теплой квартиры, уютной и безопасной, где все предметы были хорошо знакомы: диван, юбилейные шторы, комод (приторно-белый караван костяных слоников мал мала меньше, фарфоровая Талия), письменный стол (старинная лампа, семейный реликт - темно-зеленый плафон на мраморной всегда прохладной ноге) - и всё книги, книги вдоль стен в массивных книжных шкафах. Здесь последние месяцы в густой тишине, в пятне изумрудного света в бархатном сумраке он писал нечто вроде эссе о влиянии Бунина в ранних текстах Набокова, - "так, для себя, - объяснял жене, - ничего ценного, невинный каприз", и уже подходил к знаменательной встрече в ресторане, определившей (надрывом мелодии) судьбу их отношений, расставившей все точки над i, и вот на белоснежной вершине, на звенящей кульминационной ноте эссе пришлось отложить и вместе с ним пришлось отложить обретающую смысл, тихую, прозрачную жизнь, выйти, гремя чемоданами, в ночную морозную хмарь, промозглую, скользкую. На лифте спустились благополучно, но, выходя из подъезда, в забытой тесноте, в сутолоке разнонаправленно открывавшихся дверей китайский лилового цвета пластмассовый чемодан зацепился колёсиком за железный порог. Он дёрнул раз, другой, дёрнул сильнее, и колёсико оторвалось с аппетитным хрустом, осталось лежать грязной улиткой у истоптанной коричневой железяки. Это неприятное, но вполне рядовое событие он почему-то воспринял мистически; отставил в сторону чемодан, неловко нагнулся, прижимая ко лбу сползающую кроличью шапку, поднял пластмасску, аккуратно обтёр, поднес к самым очкам, к подслеповатым глазам, осмотрел внимательно, сунул в карман пальто. "Это боги меня наказывают за моё предательство - подумал мнительно. - Это месть Мельпомены". Точно таким он видел себя прошлой ночью: что-то разглядывающим, согнувшись в проеме двери, придерживая рукой шапку, причем видел сверху и сбоку, меняя масштаб и угол обзора, как крутишь панораму карты, рассматривая мелкие подробности. И было это изображением на ладони человека, ярким вытянутым овалом, обрамленным по краю слабо мерцающим синим огнем. Что-то еще говорил этот несуразный человек в архаичном камзоле, расшитом золотой строчкой, в массивных золотых эполетах, с рядами черкесских серебряных газырей на груди, в лавандовом картузе с криво воткнутым над ухом черным птичьим пером, странные, непонятные слова о предательстве и лжи, о помощи якобы терпеливо ожидающей своего часа. Все это, очнувшись под утро, он тут же забыл, но вспомнил сейчас ярким всполохом, часть своего беспокойного, нелепого сна.

Чемодан стал трехколесным, подобно детскому велосипеду. У него тоже был ярко-красный, с красным рулём, с бежевыми дутыми шинами - стремительное чудо, позволявшее ему, трехлетнему, двигаться значительно быстрее, почти с быстротой взрослого мира вокруг, и особенно быстро, когда отец весёлый, большой и сильный, как Добрыня Никитич (плавные, певучие былины о котором в тонкой, мягкой книжке оттенка топленого молока ему читали перед сном) - тянул за веревку, привязанную к раме, к передней вилке, а он только рулил, заезжая в тёмные лужи, меря их глубину. И бешено крутились педали внизу, у переднего колеса, норовя стукнуть ножки в маленьких синих блестящих сандалиях - надо быть осторожным. Теперь таким стал лиловый чемодан, просто без руля и педалей. Педалями и рулем стал Липницкий.

"А мне к вам не проехать, - сообщил водитель, - все перерыто".
- Всё перерыто? - беспокойно спросила жена, прикрывая рукой трубку. Он пожал плечами, отвернулся от ветра, соотнося информацию с прохладой в квартире в последнее время.
- Вы где стоите?.. Секундочку: дом четырнадцать корпус два, у зеленой помойки, - повторила жена, снова прикрывая рукой телефон. Он подумал, кивнул в нужную сторону.
- Мы скоро подойдем, - пообещала она, - подождите, пожалуйста.

Только оставили освещенный подъезд, укрытую снегом скамейку - февральская ветреная ночь охватила, втянула, запорошила снежной колючей пылью. Шли вдоль дома наезженной шинами колеёй, впереди и справа редкими освещенными окнами выступали из тьмы панельные близнецы-девятиэтажки. Оттого ли, что давно не был на улице, от внезапного мрачного простора, от болезненной своей полноты, от свежего ли ветра, приловчившегося бить в лицо, закружилась голова. Пришлось остановиться на пару минут, привыкнуть к пространству. Древние озябшие тополя, как бы прощаясь, горестно качали на ветру голыми ветвями, фонари желтым светом выхватывали из мрака неровные круги под собой: желтые кусты, желтые сугробы, желтый снег на припаркованных машинах. "Как же они будут выезжать утром, если всё перерыто?" - пожалел он соседей. Шли трудно, двор не чистили несколько дней. Говорили, что недавно сломался маленький, смешной синий трактор, мигающий оранжево и задорно, с энергичной щеткой сзади, похожей на очень вытянутого ежа, несмотря на нелепый вид настойчиво и юрко, как трудолюбивый муравей (он иногда наблюдал в окно) сгребающий по утрам узким отвалом снег с дороги в две огромные кучи в торцах дома. А покамест один на весь двор пожилой, седобородый дворник в апельсиновой куртке расчищал широкой лопатой проходы к парадным, а проезды оставались так, сами по себе, нечищенные. И зелёным караулом вдоль дома всю ночь стояли по колено в снегу мусорные баки, ожидая опорожнения, и, застывшие девственной белоснежной зыбью, нетронутые лопатой проезды серебристо мерцали отраженным светом луны. "Вот оно, величие во всей полноте", - вяло думал Липницкий, скользя по ледяным кочкам, волоча за собой покалеченный чемодан, всё кренившийся набок, норовивший прилечь, отдохнуть. Не прошли ста шагов (от непривычной эквилибристики на скользких ухабах ляжки уже наливались свинцовой тяжестью), у второго чемодана, завязшего в рыхлом сугробе, оторвалась выдвижная ручка. Жена остановилась, обернулась растерянно, держа ручку наперевес двумя блестящими пиками. Он не удивился, только усмехнулся мрачно: "ну да, матадор, - подумал, - не хватает мулеты". Поменялись ролями: теперь жена тянула трехколесного инвалида, а он согнувшись тащил за матерчатый ремешок чемодан жены, то придерживая другой рукой шапку, то поправляя очки. Ночной двор провожал их безлюдно и молча, но у соседнего дома, у тускло освещенного подъезда на скамейке одиноко сидел черный человек в черной обуви, брюках, черной ватной куртке, в сиреневого цвета и свободного фасона кашемировом разлапистом берете набекрень, в каких иногда по весне гуляют в магазин бабушки, внимательно и нагло осмотрел проходящих. Липницкому человек был незнаком, он вообще ничего не замечал во дворе, поскольку всегда глядел в землю. Обладатель берета однако хорошо их знал.
- Что, уже бегёте, жыды? - стукнул в спину приглушенный ветром, пьяный голос. - Золотишко своё не забудьте.

С непривычки его ошпарило, пройдя немного, он даже обернулся, чего никогда прежде себе не позволял. Человек задумчиво сидел под тусклым желтым плафоном, свесив голову, отрешенно смотрел вниз, на черные ботинки, возможно, заснул. "Чушь какая-то, - удивился Липницкий, - показалось, что ли?“ Раньше, помоложе, на схожие случаи он брал наушники, ставил в уши бежевые улитки поменьше той, что сейчас в кармане, укрываясь музыкой от хамоватой пошлости мира, но вот расслабился в последнее время, сидя взаперти у лампы в уютной тишине, потерял бдительность, как жирный домашний кот.

Проезд действительно перекопали: поперек дороги вырос холм, припорошенный снегом, огороженный красно-белым полосатым барьером, провисшей полосатой лентой. На барьере горел облупленный красный фонарь в защитной сетке. Потоптавшись немного, поплелись в обход сквозь кусты занесенной тропинкой. Он шел сзади, мучительно вспоминал, где мог видеть чёрного хама в странном не по сезону, неприятном берете и с тревогой наблюдал за чемоданом жены. Тот кренился на бесколёсный бок, опасно съезжая к самому краю, но жена каждый раз вовремя его выправляла. На полпути, в крутом месте, где тропинка особенно близко подходила к провалу, чемодан стремительно сполз. Он хотел крикнуть, предупредить, жена обернулась сама, ухватила двумя руками длинную ручку, но не удержала, и чемодан ловко вывернулся и соскользнул вниз, чуть не прихватив её за собой. Что-то плеснуло в глубине, в адском проеме. "Вода", - сообразил он.
- Упссс!!! - нажимая на "с", громко и весело сказал чёрный человек, очевидно все же не спавший. И вдруг загоготал коротко и так жутко, что эхо, отскочив от стены дома, от занесенных снегом машин прогрохотало грозно и тяжко, точно гром, и растворилось высоко в крышах. Что-то холодно и мерзко разлилось внизу живота. "Зря я еду" - мелькнуло в голове.
- Кусик, - начал он, - может, нам все же стоит...
- Надо достать, милый, - оборвала жена, виновато смотря мимо, в сторону. - Не оставлять же его здесь. Почти дошли, вон он стоит...

Такси, выхватив светом фар железный бок помойки, ожидало совсем близко, в двадцати метрах. Он грузно и неспортивно, хватаясь за торчащую арматуру, скользя и оступаясь, полез в яму, подсвечивая путь фонариком телефона. Жена, подавшись вперед, старательно, нарочито прилежно и бесполезно светила сверху. Пока ползал по мёрзлой, снизу теплой и мягкой земле, облепившей ботинки по щиколотку, измазавшей брюки, пока извлекал ушедший наполовину в тёмную воду, заляпанный грязью, лиловый чемодан, пока лез назад, пачкая в глине руки, полы пальто, широкие, пушистые светло-серые обшлаги, вспоминал уютную квартиру, зелёную лампу, слоников, опустив костяные хоботы, понуро бредущих привычным караваном к неведомому оазису, часы на стене, хриплым боем считавшие время, золотые буквы на корешках книг, там и сям поблескивающие в изумрудном свете, белые листы, нетронутой стопкой лежащие на краю стола - и щемило сердце. Неловко выбросив вверх, к ногам супруги осточертевший чемодан, он поскользнулся и лег в глину, упираясь о землю коленями и рукавами пальто. И тут же вспомнил очередную часть сна, как прошлой ночью так же валялся в грязи, а сверху над ним холодной, беспристрастной Немезидой возвышалась жена. И человек с криво воткнутым над ухом черным пером, постепенно обретающий очертания, объяснял, демонстрируя мерцающую ладонь, что всё неважно, важно только слово, что муки вовсе не обязательны, он все равно никуда не уедет, что ложь, поскольку ему известна - непростительна, что он, беспечно резвясь в пространстве, к которому не принадлежит, пачкает его своей ложью, как грязью, и кого-то, видимо, влиятельного очень задели его лживые фантазии. А если что-то мешает, - и мы будто бы знаем, что, - то ему помогут, направят безусловно талантливую руку в нужную сторону. "Какая чепуха! - думал он, лежа в глине. - Всё это, конечно, необходимо немедленно вымарать, но так жаль красоты, тонкой, звенящей ноты. Что же там было дальше в этом дурацком сне? Ах, как не вовремя эта бесполезная, глупая поездка. Ну зачем я еду, куда?"

А ехали в Эмираты, летели чартером в Аджман, в отель-новодел в псевдовосточном стиле, высоким полукругом вросший в берег залива, где уже отдыхали два года назад. Ему было все равно куда ехать, лучше бы вообще никуда не ехать, но жена безумно (томно продлевая "у"), безумно хотела моря, солнца, ласкового песка и лазоревой волны. И был там, и правда, бархатный, мягкий песок, и она осторожно, по-кошачьи, пробуя ножкой теплую воду, медленно заходила, боязливо подняв чуть тронутые загаром, тонкие руки к лифу в сверкающее солнцем, светлое море, молодо и весело ловила плоским животом неопасные, коротко вскипающие невысокими гребнями, бирюзовые волны и всё оглядывалась на него, а он стоял на берегу в неожиданных фиолетовых бриджах в крупную белую клетку, демократичного покроя футболке пастельных тонов, старомодной, широкополой соломенной шляпе, в слабой тени редколистной пальмы, прислонясь к чешуйчатому стволу - и был счастлив. Вокруг, точно не уезжали, как в Ялте, Туапсе или Сочи, звучала русская речь: на жарком солнце у кромки воды, накатывающей и отступающей шуршащим плеском, у сине-белых полосатых шезлонгов, рассыпанных в куцых тенях волосатых пальм по низкой и чахлой в песчаных проплешинах пыльной траве, на всех этажах, в спа-зонах и ресторанах, у голубых бассейнов, в просторном фойе, отделанном мрамором, с каменным круглым столом-пьедесталом, ежедневно сменяющим на холодной и гладкой, гранитной в малахитовых прожилках столешнице пышные белые розы то на изящные, хрупкие орхидеи, то на ароматные лилии, то на лавандовые гортензии, то вновь на розы уже тёмно-бордовые - везде звучал русский говор. Мужчины в светлых футболках и пёстрых шортах, в летних туфлях на босу ногу, смешно изгибаясь, снимали на телефоны застывших у пьедестала в живописных позах свободно и ярко одетых дам, и были оранжевые закаты, и солнце огненным лавовым шаром плавно спускалось в тяжко осевшую на рейде баржу, и чёрная южная ночь стремительно поглощала ровно дышащее, уснувшее море.

И именно там он задумал своё эссе, и два года писал тягостно и вязко, перечеркивал, рвал листы, мял, начинал заново и снова рвал, пока вдруг не понял, что стало получаться. За это время, за два года трудных и беспокойных, наполненных высоким смыслом, эссе разрослось, переродилось в рассказ, затем в повесть, он так вжился в своих героев, в их движение и повадки, что однажды увидел пространство их глазами, услышал их звуки мира, задышал легкими, грудью, ощутил дрожь Земли их сердцем. Он утонул, растворился в них, и только такое всецелое, полное погружение обеспечило, как оказалось, необходимое качество. Это был уровень недоступный, высокий, тончайший, необычная глубина проникновения, где следующие движения и поступки, их мотивы, угадывались интуитивно, но такой уровень требовал безупречного знания материала. Он вновь и вновь перечитывал мемуары, тексты, месяцами просиживал над трудами высоколобых, всезнающих литературоведов, над мемуарами прочих, их описывающих, хоть бы косвенно их упоминавших, постоянно находясь в полубредовом, взвинченном состоянии, сохраняющим тонкую неразрывную с ними связь, и текст, непрерывно в нём живущий, растущий и пульсирующий наконец зазвучал высокой, серебряной нотой, заиграл глубокими красками. Сложная форма уже не привносилась извне, а самой сутью, материей, внутренней силой почти без его участия одевала письмо в утонченные, изысканные одежды. В это время он понял, что все написанное ранее никуда не годится, сплошное вранье ради внешнего блеска, что всё необходимо беспощадно уничтожить, ибо ложь противоестественна творчеству и не должна жить, но было жаль потраченных сил и воздушной, элегантной мелодии, уже звучавшей незримо помимо него, уже рассыпанной там и сям легкой, беспечной рукой. В своём бредовом, сомнамбулическом пространстве он дышал свободно и ровно, этот мир был  таинственным, изменчивым и послушным воле, малейшему движению мысли, он менял, расширял и перестраивал этот мир как хотел, паря над ним вездесущей, всепронзающей тенью, мельчайшие детали преображались, окрашивались и усложнялись едва уловимым касанием, и вот в эти сладкие, счастливые дни упоительного созидания он с удивлением обнаружил, что жена стала его отвлекать. Везде, везде стояли препоны, точно фатум, сама живая, непобедимая жизнь не желала, чтобы он продолжал. Шуршал в замке ключ, включался в прихожей свет, "ну что сегодня делал наш кусик?" - спрашивала она устало, и он, принимая смотря по сезону пальто, плащ или шубу, не сразу соображал в каком году, веке сейчас находится, откуда пришла, где была и что она делала. Приходя вечерами со службы и особенно в неизбежные выходные она, того не желая, выводила его из надрывного, дрожащего состояния в повседневность, в серую реальность, и погрузиться назад, войти в него снова требовало порой нескольких дней. Он помогал себе внешне: слушал музыку, снова брал их безупречные, безнадёжно совершенные тексты, Дар, Берега, Арсеньева, гулял в парке вдали от людей, взметая ботинками разноцветные листья, и постепенно вновь начинал ими жить, но дни возвращения были днями пустыми и уходила глубокая, изящная, свободная мысль, и вырастала стена из чугуна и бетона, сквозь которую не пробиться. Будь помоложе, лет тридцать назад, он бы всё поставил на карту, но сейчас это выглядело наивно, глупо, он понимал, что не успеет, и даже если допишет, то что потом? Что будет дальше? Сочинять никому не нужные сказки? До шестидесяти, до семидесяти? Бродить в молчаливом одиночестве в гостях у редких пошловатых друзей супруги праздным чудаком с непонятным, несерьёзным, глупым занятием, стареющим фриком? Ловить на себе снисходительные, насмешливые взгляды? Кроме того, и что важнее, он любил жену, радовался ей, она была единственной тонкой ниточкой, последние годы связывающей его с внешним миром, и он ценил эту ниточку, берег её, но жестоко и равнодушно, кокетливо опустив легкомысленную головку уходила без срока, растворялась светлая муза, смысл и оправдание жизни, и было до слёз, невыносимо жаль и её и жену, и он не знал, что теперь делать.

****

Труднодоступное такси с битой фарой, валкое и тряское несмотря на цену, пропахшее табаком и шавермой неожиданно его развлекло. Ему очень понравились разнообразные приборы мерцавшие в сумраке салона рубиновым светом. В беспокойном пророческом сне, сбывающимся частями, ничего такого, сколько помнится, не было: ни таинственных приборов, ни шкал, ни ковриков, расшитых восточным узором, такси выглядело вполне безопасно, и он понемногу успокоился. Пока жена влажными салфетками очищала брюки, ботинки, обшлаги и полы пальто, даже его бумажник неизвестно как (находясь во внутреннем кармане пиджака) оказавщийся измазанным грязью, он, усевшись на середину сидения, подавшись вперед, с интересом рассматривал светящиеся кружки и кнопки, стараясь угадать их назначение.
- А это что там? - решился спросить.
- Тахометр, - коротко ответил водитель.
Незнакомое слово ничего ему не раскрыло.
- А это слева?
- Спидометр
- А вон тот телевизор посередине?..
- Пожалуйста, не крутись, милый, - попросила жена как маленького, очищая, обильно измазанный глиной, светло-серый лацкан пальто.

Он послушно сел на место, откинулся на спинку сидения и стал смотреть в окно на проплывающие мимо хрущевки, матово поблескивающие черными квадратами стекол отраженным светом улицы, на ларьки и приземистые магазины в сугробах на крышах, на занесённые снегом машины, осевшие вдоль дороги. Такси медленно двигалось сквозь позёмку, сквозь заснеженный, опустевший ночной город, неряшливо скребя задубевшими щётками лобовое стекло в грязных, влажных разводах. Он думал о работе, не прекращавшейся ни на минуту, о тексте, непрерывно писавшемся помимо воли внутри него, отчетливо видел все мельчайшие детали, скрытые дорожки и тропы, перепады высот, узкие гребни и тёмные провалы, динамику где-то тревожную, где-то неловко провисшую, видел ложь, чёрными кляксами пятнающую чистый мир, весь ландшафт, всю его сложную архитектуру. И снова возвращался в свой сон, стараясь вспомнить, восстановить его, но серый туман висел непроницаемой пеленой, ничего нельзя было разглядеть за туманом. Он только помнил, как неудобно сидел на маленьком красном велосипеде, смешно растопырив широко в стороны неприлично высокие колени, срываясь башмаками крутил детские крошечные педали, рулил, точно клоун, по каменным плитам просторного, скупо освещенного свечами, сумрачного зала, и человек в лиловом картузе с черным над ухом пером совал в лицо ладонь и говорил, говорил что-то важное, но что говорил и что было в ладони помимо того, что он уже вспомнил, память скрывала. Кроме нелепых головных уборов какое-то мимолетное сходство, что-то неуловимое объединяло человека из сна с хамом у дома. Он мысленно сопоставлял их, но не мог угадать, и постепенно прежняя тревога поселилась внутри. Отчаявшись уловить это сходство, он сосредоточился на сне, мучительно вспоминая его завершение. Что же там было дальше?
- А дальше тупик, - усмехнулся водитель, - конец фильма.
Он, очнувшись, удивленно посмотрел на него.
- А я вам уже сказала, что можно проехать дворами, - возразила жена, - существенно срежем. Сами посмотрите по навигатору. У вас есть навигатор?
- Я сорок лет за рулем, мадам, у меня здесь навигатор, - веско, с лёгким азиатским акцентом сказал водитель и постучал пальцем с массивным перстнем себе по лбу. - По КАДу в любом случае будет быстрее, уверяю вас.
- Хорошо, - нехотя согласилась жена. - Но если опоздаем, это будет на вашей совести.

Выезжали на КАД.

- Кусик, я как-то тревожно себя чувствую - сказал он уныло.
- Тревожно?
- Я, знаешь, всё думаю... я там неправильно написал, надо бы переделать.
- Вернемся, и переделаешь.
- Но оно уже написано. Всё это надо немедленно уничтожить, я теперь вижу, переписать начисто.
- У меня тоже много работы, милый, - сказала она, тоскливо глядя в окно.
- Там, понимаешь, он лежит на столе и жжётся...
- А ты сделай, как я, - она достала из сумочки и поднесла к его лицу телефон.
- Как это?
- У меня висят заказы на семнадцать миллионов. Плюс-минус сотни тысяч. Если я его сейчас включу, там будет сто сообщений, не меньше. Мои бестолковые коллеги не почешутся, проценты-то не им. А мне наплевать, гори всё огнём, - она отодвинулась, откинулась на спинку, глядя в окно. - Я его просто выключила...
- Но мою работу нельзя отложить, она уже вне меня, - сказал он неожиданные слова.
- Хорошо, - она всё глядела в окно и тихо продолжала. - Я не знаю, о чём ты, приедем в отель и, пожалуйста, сиди в номере, пиши себе что тебе нужно. Будет, я уже поняла, как в прошлом году, никуда тебя не вытащить, ни в море, ни на экскурсию. Я только не понимаю, зачем ехать за тысячу вёрст и сидеть в номере как дома.
- Как было бы хорошо, кисуля, - начал он, - вернуться сейчас, пока не отъехали, и переписать... Всего пара-тройка дней, максимум неделя. Оно там лежит и жжёт изнутри, а так...
Что-то бухнуло снизу, крякнуло, глухо захлопало, зашлёпало спущенным резиновым мячиком. Машина, кренясь, резко заскользила юзом в правый отбойник, разворачиваясь бортом влево по ходу движения. Липницкий видел, как, выравнивая, водитель вцепился намертво в руль, как побелели от напряжения пальцы в перстнях. Вначале интенсивно, затем спокойнее, легче, он выравнял дребезжащую, подскакивающую на неровностях машину, плавно снизил скорость и медленно остановился у обочины.
- Что случилось? - спросила жена.
- Колесо пробили, - невозмутимо сообщил он, открывая дверь. - Сейчас вызовем подкрепление.

Он вышел, невысокий и коренастый, в оттянутом на груди синем вязаном свитере, обнажавшем жилистую, загорелую шею, и, разглядев его наконец в неверном свете фонарей, Липницкий с тревожным удивлением понял, что где-то раньше его уже видел.
- Пожалуйста, побыстрее, - потребовала жена, - мы серьёзно опаздываем.
- Не беспокойтесь, - ухмыльнулся он, нагибаясь в салон, - не опоздаете...

Он стоял недалеко, оживленно разговаривая по телефону, энергично жестикулируя. Закончив разговор, обошел автомобиль, встал справа, озабоченно хмурясь, пиная ногами опавшую шину. Липницкий с тревогой смотрел на него, на серый в подтёках, в ошмётках снега отбойник посередине дороги. Щиты, набухшие дорожной грязью, нависая дугообразно, двумя сужающимися рядами уходили вдаль, редкие фуры с оглушительным грохотом проносились мимо; вслед им, захваченный ими коротко и зло бил шквальный ветер, и тогда машину трясло и качало, точно землетрясением.

Неожиданно быстро, не прошло трех минут, подоспело подкрепление - другое такси, наскочило стремительно, затормозив юзом у заднего бампера. Вышел огромный чернобородый азиат в распахнутом песочного цвета тулупе, в белых не по сезону кроссовках. Невысокий быстро вплотную подошел к нему, что-то стал говорить, задрав голову, указывая то на часы на руке, то на машину. Чернобородый, держась свободно, раскованно, спокойно слушал, изредка неохотно отвечал и тогда невысокий еще активнее принимался объяснять, и чем оживлённее он объяснял, тем реже и скучнее отвечал ему собеседник. Так в неравной дискуссии, почти в монологе они постепенно отошли назад и скрылись из поля зрения. Щёлкнул, заскрипел и хлопнул багажник, видимо, перегружали чемоданы. Липницкий, сидя на заднем сидении, на коврике, расшитом восточным узором, аккуратно, как зайчик, поместив маленькие, пухлые руки на плотно сведенных коленях, тоскливо смотрел в окно на пустую дорогу, на беззвездное небо над бежевыми щитами.

Медленно, вальяжно подъехал сзади на аварийных огнях и, заслоняя обзор, встал рядом борт к борту большой и гладкий, блестящий, как рояль, чёрный солидный джип. Обрывая сверху вниз отражения фонарей, плавно опустилось тонированное стекло задней двери. Из окна внимательно и насмешливо смотрел на него смуглый, с тонкими чертами лица, по-восточному красивый тёмной молодой красотой давешний незнакомец в несуразном, сиреневом набок берете. Выпростав из окна руку, легким движением пальцев он показал вниз, предлагая опустить стекло. Липницкий заторопился, судорожно зашарил по кнопкам, не зная как опустить. Человек понял, успокоил коротким жестом - "всё хорошо". Липницкий, смешно сплющив нос о стекло, впился в него глазами, что-то страшно важное он должен был сказать, сделать, объяснить, но смуглый просто смотрел на него насмешливо. Так они смотрели друг на друга, и уже не тревога, а холодный ужас пронзил вдруг сердце и пробежал ледяной волной по спине к животу. Незнакомец заметил, поморщился, как от зубной боли, повернулся назад, что-то говоря, и скрылся в тёмной глубине салона. Стремительно поднялось стекло, джип, скребя шипами, рванул с места и вскоре растаял вдали, точно его и не было. Липницкий, дрожа как в лихорадке, минуту сидел молча, не говоря ни слова, потом повернулся к жене.
- Елена, давай не поедем. Я не хочу ехать. Давай вернёмся.
- В смысле, вернёмся? - улыбнувшись, спросила она рассеяно.
- Тот человек в берете, ты видела?
- В берете?
- Ну да, тот человек у дома кричал, а сейчас здесь, в машине...
- Какой человек? - спросила она, с беспокойством его рассматривая.
Он собрался с мыслями, выдохнул коротко.
- Человек, который кричал у дома, когда мы шли, помнишь? - сейчас здесь был в чёрной машине. А потом уехал.
- Что ты дрожишь, милый? Что с тобой?
- Елена, я тебя прошу, давай вернёмся. Что-то случится...
- Что случится?
- Я не знаю. Самолет упадет, разобьётся. Что-то произойдет...
- Ну что ты дрожишь? - мягко спросила жена, прижимаясь к его плечу.
- Я тебя прошу, Елена, человек...
- Нет никакого человека, никакой машины. Кто тебя напугал?
- Ты его видела? И машину сейчас? - он недоверчиво посмотрел на нее. - Что-то случится, я, понимаешь, несколько не дописал... пару критически важных глав... необходимо срочно вернуться.
- Вадим, послушай, - она резко отодвинулась, села прямо, как учительница, строго держа спину.
- Можете пересесть, мадам, - развязно, густым баритоном предложил чернобородый, открывая ей дверь. - Ландо подано.
- Одну минуточку, пожалуйста, - улыбаясь, мягко сказала она и, закрывая, так хлопнула дверью, что тот отскочил.
- Вадим, послушай. Ты вообще понимаешь, что говоришь? Как это, вернуться? Ты думаешь, это так просто - вернуться? Ты вообще знаешь сколько это стоит?
- Елена, ты не понимаешь...
- Очень хорошо понимаю! Я тебе скажу, что я понимаю: ты сидишь в своих сказках, в своих грёзах, дописать пару глав, - передразнила она. - Всё, что я вижу, приходя с работы, на которой влачусь по десять часов с этими упырями, с этой бестолочью, твою сгорбленную спину во мраке. Она уже мне снится, эта спина. Я не была на море два года. В прошлом году съездили в Турцию на неделю и сидели потом на богом забытой даче с удобствами во дворе. Марина два раза за год ездит к морю, вся гладкая, осенью и весной, Вероника только вернулась с Мальдив, загорела, как молочный шоколад, кожа шёлковая. Я что, хуже?! Чем я хуже?!
- Елена...
- У меня от заказов голова пухнет, я десять часов не отрываясь на телефоне год за годом и дома постоянные созвоны. Я имею право отдохнуть? - она быстро говорила сквозь слёзы. - Сидишь на депозитах, в ус не дуешь, у меня нет наследства, аренды, - он поморщился, - сестра в Омске с племянниками в двухкомнатной хрущёвке, я всего добилась сама. Тебе никуда не надо, вечно зарывшись в бумагах, книгах, в своих тёмных мирах... ты умный, талантливый, красив своим даром, пишешь красивые вещи, но я здесь, в этом мире, реальном, я нормальный человек, обычный, я хочу отдохнуть, чтобы солнце, да, лежать на песке и чтобы никуда, чтобы не дурнеть...

Он вдруг ярко и живо вспомнил свой сон, как сидел вот так, в узком, спёртом пространстве с удушающе низким, серым потолком, успокаивая жену, а за стеклом стояли огромный, чернобородый в распахнутом тулупе и приземистый, коренастый в синем свитере. И внезапно всё стало неважно, всё померкло и отступило - он просто устал. Слишком много тревог на сегодня.
- Хорошо, - согласился тихо, - как хочешь. Только не плачь.
Он подал платок. Жена взяла, осторожно промокнула лицо. Он открыл дверь, вышел из машины, подал руку. Она абсолютно спокойно, задумчиво улыбаясь, несколько томно приняла руку, вышла, - "всё будет хорошо, милый, ничего не случится".
Подошли к другой машине.
- Вам это забесплатно, - сказал невысокий с лёгким акцентом, - не беспокойтесь.
- Разумеется, - сухо и вроде бы нехотя согласилась жена, присаживаясь в салон. Распахнулись длинные полы черной норковой шубы, обнаруживая малиновый подклад. Чернобородый молча сел спереди.

Липницкий придерживал дверь, стараясь поскорее посадить жену, чтобы сесть самому, его била мелкая дрожь и ветер, казалось, продувал пальто насквозь. Невысокий, проходя мимо, внимательно и нагло посмотрел на него, - "всё решено, - сказал коротко, - не трясись", - сел за руль и захлопнул дверь. Он не удивился, только усмехнулся тоскливо; щелкнул центральный замок. Обойдя автомобиль, задергал мёртвую ручку, прижал к стеклу ладонь; изнутри жена смотрела на него изумленно. Машина, взвизгнув, шумно буксуя, юзом объехав захромавшую сестру, стремительно набирая скорость, выскочила на трассу и унеслась, мигнув на прощание аварийкой. Он остался на дороге рядом с покалеченным, распахнутым настежь такси, смотрел сквозь набежавшие от ветра слёзы на удаляющуюся машину, пока та не растаяла вдали, в белой позёмке. Кутаясь в бесполезное пальто, сунул руки в карманы, что-то нащупал в левом, достал маленькое колёсико, близоруко отставив, осмотрел, брезгливо отбросил в сторону. И разом всё замерло, ветер стих, асфальт заблестел отраженным светом фонарей. Далеко впереди, выше грязно-бежевых щитов, двумя ровными рядами уходящих вдоль опустевшей трассы, повисла круглая, как апельсин оранжевая луна. Мир торжественно и печально застыл на пол-обороте в прощальном жесте. В звенящей тишине, в хрупкой паузе стелился по черному небу сероватый дым облаков. И внезапно что-то брякнуло сзади, шваркнуло, заскрипело и вдруг загрохотало железным скрежетом, засигналило пронзительно. Он обернулся. Огромная фура, завалившись на правый бок, громко и жутко скребя асфальт, теряя в паутине трещин лобовое стекло, взметая серыми фонтанами грязный снег обочины, тяжело скользила на него черным железом. На Липницкого надвинулась тень, прямо перед собой, в полутора метрах он увидел круглый серебристый знак пацифик и слева от него безумные глаза шофера в серой шерстяной шапочке. Шофер, скалясь, стоял в вертикальном проеме окна, выставив вперед руки, что-то впереди отстраняя, еще левее ярко и так же непривычно вертикально галогеновым светом бил в полосатый отбойник ряд ходовых огней. Грязный снег обдал брюки, он отступил на полшага. В последний миг он не вспомнил сына, не вспомнил жену. Когда развалилось мутное стекло верхней фары и в лицо ударил белый, ничем теперь не сдерживаемый, чистый небесный свет, он увидел тёплое лето, залитое солнцем душистое ровное поле всё в ромашках и васильках. На дальнем краю угадывалась река, там, на другом берегу - он не видел, знал - его ждали мама и папа, и красный велосипед с дутыми шинами. Но здесь, в поле, совсем недалеко, в нежных летних цветах по колено стояли двое и смотрели на него дружелюбно: один высокий, молодой, астенически сложенный, другой пониже, постарше, в черной шляпе. "Это они, - понял Липницкий. - Они знают, они читали. Они ждут меня".