Три дня в Париже. Малышка Вероника-Николь

Время, время, время… Для кого-то оно стремительно мчится быстроногим оленем, для кого-то – тянется, словно его держат за хвост. На самом же деле жизнь отсчитывает абсолютно одинаковые промежутки времени и для одних, и для других. Просто счастливые, как известно, «часов не наблюдают», а несчастным просто нет до этого никакого дела.
 
Нельзя сказать, к какой категории можно было отнести Верочку. Она жила обычной своей жизнью, в которую постепенно вписывалось замужество. Работа в школе отнимает много времени, особенно, если ты учитель русской словесности. Это же каждодневные тетради, сочинения, изложения, а теперь еще и подготовка к выпускным экзаменам. Поэтому в город Вера Алексеевна попадала только тогда, когда нужно было посетить женскую консультацию (она наблюдалась в городской клинике).

 Ходареву ничего не оставалось, как только смириться, и он с нетерпением ожидал окончания учебного года и декретного отпуска жены.

О своем приезде Верочка предупреждала мужа заранее, и он всегда встречал ее на вокзале.

Шли последние дни занятий в мае. Вера Алексеевна, несмотря на свое «интересное» положение, все дни проводила в школе: готовила выпускников к первому экзамену.

-  Ну, вот на сегодня и все, ребята! Послезавтра у нас консультация. И что же, что это суббота? Прошу отнестись к ней очень серьезно, - строго напутствовала она детей. – Перед экзаменом надо собрать все свои знания и, что называется, разложить их по полочкам…
-  Перед смертью не надышишься! – перебил ее Колька Шамардин, полноватый веселый парень. – Хорошо, если дождь, а то сидеть за партой в солнечную погоду - просто грех! – хохотнул он.
-  Ну, тут каждый отвечает сам за себя, праведник ты наш ленивый! – в тон ему ответила учительница. – Ладно, идите! Не забудьте: в субботу консультация!

Когда класс опустел, Вера Алексеевна тяжело встала и подошла к окну. Вон они, ее нынешние выпускники, рассыпались по школьному двору и домой не торопятся… Куда им спешить? Впереди - вся жизнь!

-  Не идешь домой? – вошла Валентина Николаевна. – Ты, наверное, прямо из школы поедешь?
-  Нет, зайду домой, надо принять душ, переодеться перед дорогой…
-  Василий Иванович зятя провожает в город. Может, с ним на машине поедешь? Он ведь до самого дома довезет, а то Ходарев твой не знает, ты ведь без звонка сегодня… А что, если ты приедешь, а он там с бабой?
-  Ой, Валя, неудобно как-то Василия Ивановича напрягать, да и зятя я его почти не знаю. А о муже… Ну, зачем ты так? Я ведь тебе сто раз говорила, что счастливее его нет никого на свете. Зачем же ему все портить?
-  Неудобно штаны через голову надевать: голову сунуть некуда! – отрезала подруга. – Сейчас я Василия Ивановича предупрежу, чтоб к нам заехал. Что ему, зятю, то есть, на себе тебя нести, что ли? И потом: беременным отказывать нельзя! А Ходареву твоему я все равно не верю. Он всегда готов взять то, что плохо лежит…
-  Смешная ты, Валечка! – покачала головой Вера. – Так, ладно, я уже собираюсь.

По дороге домой встретили подруги почтальонку.

-  Зинаида Васильевна, мне - ничего? – затаив дыхание, спросила Вера.
-  Ничего не было, Вера Алексеевна. А газеты я вам в ящик положила. И ваши тоже, - поздоровавшись, сказала Валентине тетя Зина.

Ответив на приветствие, оба педагога какое-то время шли молча.

-  Вера, ну вот что ты теперь-то душу рвешь? Какое известие  ждешь? Откуда?
-  Из Дрездена, Валя. Я вот боюсь: уйду в декрет, а они заявятся…
-  Из Дрездена? – вздохнула подруга. – Ну-ну! Только просто это не делается. Если твои дрезденские знакомые, как ты говоришь, «заявятся», вся область знать будет, да и Москва, пожалуй, тоже. Не игрушки это: эксгумация трупа и перевоз останков в другую страну. Глеб говорит, что на это столько разрешений нужно, столько бумаг!
-  Ну, а вы что решили? – уводя Валентину от темы, подняла глаза Вера. – Когда свадьба? Здравствуйте! – поздоровалась с идущей навстречу Пелагеей Семеновной. – Совсем сдала, как внука похоронила, - сказала подруге, когда бабушка  Андрея отошла на несколько шагов.
-  Да-а, - протянула Валентина Николаевна, оглянувшись. – Все на кладбище ходит. То на могилку Андрею цветы носит, то стоит у креста Веры Алексеевны и шепчет, шепчет что-то. Может, просит за внуком там присмотреть…, - выделила подруга слово «там».
-  О свадьбе что молчишь?
-  Да не будет никакой свадьбы. Некогда ему о свадьбе думать!
-  Ну, и пусть не думает! Родители на что?
-  Вер, какие родители? Я тебе сто раз говорила, что Глеб в детдоме рос.
-  Ой, точно! Прости, прости, Валя! Забыла совсем. Ну и не нужна она, свадьба! Зачем? Смотреть, как гости напьются до поросячьего визга? Вон, у Патюниных свадьба была на прошлой неделе! Без драки не обошлось, а ведь Патюнин-то парторг!
-  Ну, причем тут парторг - не парторг? Люди ведь разные… Ты знаешь, мне кажется, что Глеб просто не хочет жениться: его и так все устраивает. А что? Никаких обязанностей, перепихнуться есть с кем, подцепить ничего не может, так как любовница – учительница. А годы идут, Верочка! И мне семьи хочется. Вон, тут уже говорят, что я в девках осталась. И сочувствуют даже, что это, мол, из-за работы… 
-  А ты что же? Сама ему предложи!
-  Ты что, с ума, что ли, сошла? Как я ему это скажу? «Женись, мол, на мне! А то меня куры засмеют, если я в девках останусь»! Так, да?
-  А хотя бы и так! Что тут такого? Вы уже столько времени знакомы, спать он с тобой любит? Значит, и тебя тоже любит. Просто мужики – идиоты, Валя! Идиоты! Иногда они просто не видят того, что лежит на поверхности, а глаза раскроешь – опа! Сразу и созреет.
-  Нет, что ты! Такого в жизни не было, чтобы девушка сама замуж себя взять предлагала! А если он посмеется надо мной?
-  Посмеется? Глеб? Значит, не любит тебя, если посмеется! Или ты не любишь его, если не доверяешь... А если не любит, на кой ляд он тебе сдался? Чем раньше порвешь с ним в таком случае, тем лучше! Привет, Аленка! – улыбнулась Вера малышке в песочнице у учительского дома. – Лена, вода есть в доме? – спросила маму девочки, которая сидела в тени с книжкой в руках.
-  Пока есть. В сельсовете сказали, что теперь отключать не будут. Вроде, болерную исправили…
-   Хорошо! Аленушка, иди тетя конфеток даст! – достала из сумки конфеты Вера Алексеевна. - На, и маму угости!
-  «Чио-чио-сан», - прочитала на обертке мама Аленки. – Люблю эти конфеты! – мечтательно сказала она. – Вот выйду из декрета, получу первую зарплату, килограмма два куплю! Буду есть, пока пузо лопнет!
-  Да не съешь ты столько! Вот тебе пять рублей, купи себе пока только килограмм, наешься вволю. Нельзя себе отказывать, если очень хочется. Ты знаешь, мне знакомая случай рассказывала: ее подружка, студентка, шла из института домой, и так ей пирожного захотелось! А на остановке киоск стоял, где всякие кондитерские вкусности продавались. Так вот подошла девушка к киоску и пожалела двадцать две копейки. Решила, что завтра купит, а потом автобус увидела свой и рванула к нему через дорогу. А из-за поворота какой-то лихач на «Москвиче» выскочил и затормозить не успел…
-  Насмерть сбил? – предвидя конец рассказа, перебила Веру мама маленькой Аленки.
-  Нет, не насмерть. Перелом позвоничника у нее. Теперь она лежит и все пирожное то, некупленное, вспоминает… А остановись она купить его, и цел бы был позвоночник, потому что проскочил бы этот гад на машине, пока она за пирожное рассчитывалась.
-  Так она, что, ходить не может?
-  Не может. Врачи говорят, что надо надеяться на лучшее, самой себя тренировать… 
-  Это ты про Оксанку? – вступила в разговор молчавшая Валентина.
-  Ну да. Про подружку нашей Синельниковой… Так что, Лена, бери за руку свою дочку и - в магазин. Купи себе конфет, если очень хочется.
-  А…
-  А  пятерку эту я тебе подарила. Купи себе конфет и отведи душу.
-  Нет, я…
-  Ну, помяни моих родителей, если тебе причина нужна. Вот и будет все правильно! Все, пока! Я спешу, уезжаю сегодня.
-  По мужу соскучилась?
-  По нему, родимому, - закрывая за Верочкой дверь, ответила Валентина.

-  Спасибо вам большое, Игорь! – поблагодарила Вера Алексеевна зятя директора школы, который подвез ее прямо к подъезду.

Она решила выйти на улице Ленина, где находилась квартира мужа: неловко было просить незнакомого почти человека везти ее через весь город в свою квартиру на Дружининской.

Поднявшись на третий этаж, открыла дверь своим ключом и вошла в прохладную прихожую. Включив свет, остановилась в недоумении: около обувной полки стояла туфля красного цвета на высоком тонком каблуке, другая лежала у тумбочки с телефоном. Почувствовав, что сердце проваливается в пустоту, тихонько прошла вперед и толкнула дверь спальни. Она, как всегда, открылась беззвучно.

На своей семейной кровати она увидела двух человек. В полутьме Вера сначала даже не поняла, кто – где. Приглядевшись, увидела, что голова женщины торчит между ног сидящего на кровати мужа, который, захлебываясь от восторга, тискает огромные груди партнерши. У постели в беспорядке лежала одежда подружки Ходарева и ее, Верочкин, пеньюар.

Вера нажала на кнопку выключателя.

-  Верочка, ты – дома?! – улышала она нелепый вопрос-вопль  мужа.

Ничего не ответив, с трудом с отекших пальцев (во время беременности  у нее немножко стали отекать руки и ноги) сняла обручальное кольцо и перстень «маркиз» - свадебный подарок Ходарева - и бросила их на кровать к любовникам. Потом все так же молча подняла руку вверх и выпустила сжимаемые в нервном шоке ключи от квартиры. Зазвенев, они упали к ногам стоящей у двери обманутой жены, которая с любопытством смотрела на обнаженные тела занимающихся сексом людей, словно не узнавая никого из них.

-  Фенита ля комедия! – грустно произнесла беременная женщина и вышла.

Ходарев слышал, как захлопнулась входная дверь, и понял, что потерял Верочку навсегда! Но ему не хотелось в это верить, и, выпроводив сегодняшнюю любовницу, стал звонить Георгию, надеясь, что и в этот раз друг спасет его затрещавший по всем швам брак.

-  Боюсь, что ничем не смогу помочь тебе! – выслушав рассказ Ходарева, качал головой пришедший по просьбе своего шефа Георгий. – Да, мы очень любим женщин, слушай! Но ни один грузин никогда не приведет в свой дом проститутку. Для этого есть гостиницы…
-  Она не проститутка! – перебил друга хозяин квартиры.
-  Ни один уважающий себя мужчина никогда не осквернит семейное ложе, занимаясь на нем сексом, - он повысил голос, - с проституткой!
-  Она не проститутка, - опять перебил Ходарев. – Обычная учительница с курсов…
-  Проститутка! Проститутка, если пошла в твою квартиру, надела халат твоей жены и улеглась в ее постель! Проститутка, если имеет мужа, а легла в твою постель! Я даже не пойду в дом к Верико, потому что не смогу поднять глаза и посмотреть на нее… Ты сделал подлость, Саша! Я не знал, как тебе рассказать, что мы больше не будем встречаться. А теперь что ж… Я уезжаю с Гариком в Москву… Не жди меня, да?
-  Что ты будешь делать в Москве, аспирант? Там таких, как ты, пруд пруди!
-  Может, пруд, а, может, не пруд… Работать буду у Гарика.
-  Он же торгаш, а ты ученый!
-  Ученый – рыб копченый! – попытался пошутить Георгий. – Это ничего. Москва – большой город, там всякий работу для себя найти может, слушай! Прощай, Саша, прощай! Думаю, что исправить ничего нельзя… в твоих отношениях с Верико.
-  А как же Катя? Ты берешь ее с собой? – словно за спасительную соломинку ухватился, вспомнив студентку, подружку Георгия, Ходарев.
-  А что Катя? Я свободный человек, она свободный человек… Можешь взять ее себе, Саша! Она тебе подходит больше, чем твоя жена… Прости, что не хочу помочь тебе, и - прощай! – он ушел, даже не пожав руки.
-  Ну, и иди ко всем чертям! Еще черножопый будет мне об уважении говорить! Не в Москву тебе надо, езжай  в свою «Чукчандию»!

Слышал это Георгий или нет, история умалчивает.
 
Больше никогда в жизни Александр Николаевич не встретит Георгия Пиктадзе, и как сложится жизнь друга-грузина, он тоже не узнает никогда…

Верочка очень любила май.

Деревья, покрытые нежной зеленью развернувшейся листвы, расточали клейкий запах проснувшейся новой жизни. В деревне вовсю зеленела ранняя травка, пересыпанная мелкими цветами дикого клевера. Берега рек пестрели разноцветьем трав и речных цветов. Кваканьем оглашали новый день лягушки. В парках и рощицах Авдеевки разливали свои несравненные трели соловьи.

Город тоже обновлялся каждой весной. Нарядными становились улицы и площади. Вон, закрыли старый маленький кинотеатр «Смена», но зато открыли новый, построенный в современном стиле, – «Юность». Возводятся новые дома, разбиваются клумбы. Очень ярко и празднично выглядел город и сегодня, но сейчас это ее почему-то не радовало.

«Может быть, я проклята? – думала женщина, медленно идя по родному городу. – Почему меня все предают? Сначала Филипп, клявшийся мне в любви и утверждавший, что я - единственная женщина, поселившаяся навсегда в его сердце, Филипп, в которого и я влюбилась без памяти, которому отдалась, даже не задумываясь! Господи, хорошо, что мама не дожила и не узнала об этом… Теперь вот Ходарев, в котором я всегда была уверена… А ведь Валя была права! Она как бы обрекла меня на сегодняшнюю встречу с «очередной подругой» мужа… Интересно, почему меня это так расстроило? Ведь я же сама перед свадьбой планировала развод, что же изменилось? Может, за эти мои планы и наказал меня Бог? Что-то скажет сейчас тетя Лена? Завтра еще в консультацию... Пойду с утра, чтобы успеть на электричку!»

О муже думать Вера себе запрещала.

-  Какие люди и без охраны! – услышала женщина знакомый голос и подняла голову: навстречу шел Глеб Климов.
-  Привет, Глеб, привет!
-  Ты одна?
-  Кого ты хотел бы увидать рядом? Мужа моего или подругу?
-  Валюшка с тобой не приехала? А, кстати, где твой супруг? Разве можно отпускать тебя в таком положении - да еще с сумкой – гулять по городу? Давай сюда сумку! Я тебя провожу, если не возражаешь. Такси! – крикнул он, махнув проезжавшей «Волге».
-  Валюшка не приехала, - ответила Вера на первый вопрос Глеба. – А муж объелся груш! Видишь, нет кольца!
-  А вот с этого места, пожалуйста, подробнее!
-  Ладно, только когда приедем. Нечего давить на уши водителю!
-  Скоро ты уже в город переберешься?
-  Ну да! Как только в отпуск пойду, так сразу - домой...
-  А Валентина в город переезжать не собирается? Застряли вы там, в своей деревне! – недовольно пробурчал Глеб. – Ты вон хоть иногда к мужу приезжаешь, а она – только если по делу сюда…
-  Во-от, тут ты прав, - выходя из машины, сказала Верочка. – Я приезжала к мужу, это, во-первых, а во-вторых, это он ездил постоянно в деревню, а я – «только, если по делу», - передразнила она Глеба, поднимаясь по ступенькам к своей квартире. – Так вот, я ездила к мужу, а она к кому должна была ездить?
-  Как это «к кому»? – переспросил Климов. – Ко мне!
-  А ты ей – кто? – открыв дверь, Вера посторонилась, пропуская своего добровольного помощника вперед.
-  Как это – «кто»? – снова переспросил Глеб и вдруг замолчал, глядя на беременную женщину.
-  Кажется, ты понял? – прошла в кухню хозяйка и пригласила гостя. – Проходи, чай пить будем! – а сама уже ставила чайник. – Я помою руки тут, на кухне, а в твоем распоряжении ванная.

За чаем они говорили обо всем и ни о чем.

-  Ладно, ты мне собиралась дома о муже своем что-то рассказать. Что?
-  А нет больше никакого мужа! – ответила Верочка. – Нет, и, кажется, никогда не было!
-  Да что ты говоришь? – по-женски всплеснул руками Верочкин гость. – А это у тебя – от господа Бога? – кивнул на живот.
-  А там у меня дочка моя, Вероника-Николь. Моя дочка, только моя, понимаешь? Что тебе рассказать о муже? Разве то, что сегодня я застала его в нашей спальне с любовницей, которая даже надевала  мой пеньюар перед сексом.
-   Ты уверена, что у них был секс? - озадаченно, недоверчиво посмотрел на Веру Климов.
-   Нет, конечно! Она просто зашла в нашу спальню примерить мой халатик! Да, Глеб, уверена, потому что я стояла и наблюдала за их занятием какое-то время... Не потому, что мне это было приятно или интересно, а потому что была в состоянии шока.
-   А потом я сняла обручальное кольцо и перстень, что он подарил после свадьбы и бросила в их любовное гнездышко. И ключи от его квартиры тоже оставила... Хорошо, что в его квартире нет моих вещей, - с брезгливостью передернув плечами, закончила свой рассказ Вера. - Теперь предстоит развод. Я думаю, что приятного в этом мало...
-   Вот козел! - вырвалось у Глеба. - Он же убеждал меня, что испытывает к тебе просто неземную любовь... Нет, я бы с Валентиной никогда так не поступил!
-   Так докажи это! За чем же дело стало? - встала из-за стола женщина.
-   В смысле?
-   Докажи, что бывают крепкие браки, верные, прекрасные мужья, и ты - пример этому!
-   Как же я докажу, если я не женат?
-   Так женись, Глеб, женись!Тебе сколько уже "натикало"? Поди, сорокот?
-   Тридцать семь только, - растянул губы в улыбке Климов.
-   Только? - рассмеялась Верочка. - Ну, ты - молоток!
-   Вера, где ты таких слов нахваталась: "сорокот", "молоток"? Я - мент и то таких слов не знаю!
-   Но слова-то вполне приличные? И слышу я их от своих учеников. А ты работаешь с другим контенгентом, а он, контингеннт этот, пользуется совсем другим словарем... Но ты мне зубы-то не заговаривай! Так о чем мы говорили?
-   А вдруг Валентина не согласится? Буду чувствовать себя полным дураком.
-   А ты спроси у нее, пойдет ли она за тебя... Потом и скажешь: "А выходи-ка ты, Валюшка, за меня замуж!". Ну, или что-то в этом роде, только другими словами, своими словами.
-   И все? - поднял глаза на подругу своей Валюшки Глеб Климов. - Больше ничего?
-   Ой, Климов, иди уже домой! Устала беременная женщина от беседы с тобой. А лучше - поезжай в Авдеевку и зови Валю замуж. Чем быстрее  ты на это решишься, тем лучше! Вам же надо успеть еще детишек "купить", а то с возрастом деньги обесцениваются, - засмеялась она, прощаясь. - Понял меня?

О бракоразводном процессе Вера старалась поскорее забыть и рассказывала об этом событии в ее жизни очень неохотно.

 В начале августа родилась Вероника-Николь, воздушное, крошечное существо, к которому молодая мама прониклась такой любовью и нежностью, что все те негоразды, имевшие место в ее жизни, просто исчезли, испарились из ее памяти.

Все и всю ее теперь занимала маленькая Ника, ее "потягушечки", ее улыбающийся беззубый ротик с крошечными губками, ее трогательно-нежные кукольные пальчики на ножках и ручках. Самой Верочке даже не верилось, что малышка-дочь заполнила ее всю, от кончиков ногтей до концов ее густых длинных волос. Теперь молодая мать точно знала, что такое счастье.

Из роддома ее забирала соседка тетя Лена и Валентина с Глебом.

- Девочка моя, - обнимая молодую маму, плакала Елена Михайловна. - Вот бы родители твои сейчас порадовались, вот бы мамочка твоя  была счастлива!... Не слушай меня, дуру старую! - тут же стала извиняться растроганная соседка. - Это я от радости несу всякую ахинею! Поздравляю, моя хорошая!                А ну-ка, а ну-ка, кто к нам в гости пришел? - стала сюсюкать она, разглядывая личико Вериной дочки. - Ай, какая красавица! Какая умница-разумница, вылитая бабушка Вера!
-   Твою  маму тоже Верой звали? - удивилась Валентина. - А ты никогда об этом не говорила.
-   Да, меня так назвали в честь матери. Бабушка судьбу обмануть хотела... Говорила, бывало: "Одна Вера уйдет, другая останется. Вот и будут все думать, что никто никуда не ушел!" А я все никак не могла понять, куда мама может уйти...
-  А мы так думать не будем, правда, крошка? - Глеб осторожно нес маленькую дочку Верочки к машине. - Мы будем расти,толстеть и радоваться жизни! Садитесь, дамы! Я - на переднее сиденье. Кому из вас держать новорожденную гражданку великой России-матушки?
-  Ух, как ты завернул, Глеб Иванович! - улыбнулась Елена Михайловна. - А ведь в самую точку, молодец!
-  А что же папашка ее не знает об этом маленьком чуде? - не удержавшись, спросил подругу своей Валентины Глеб.
-   Не знает или не хочет знать - это уже его личное дело. К нам это не имеет никакого отношения, правда, девочка моя? - улыбалась счастливая мать.
-   Нужен тут папашка этот! - в сердцах вырвалось у Елены Михайловны. - Верочка вон итак раньше срока родила. Хорошо хоть теперь научились деток таких спасать, а в мою молодость недоношенные детки непременно умирали... Ну и что, что родилась с маленьким весом, зато здоровенькая, слава Богу!
-   Почему раньше срока? - озадаченно посмотрел на Валентину Глеб. - В чем причина?
-  А причина, Глеб Иванович, в том, что из-за стресса, пережитого Верой, мог случиться выкидыш или ребенок мог замереть в организме матери, - ответила Елена Михайловна. - Так что, на будущее: никогда не огорчайте свою жену, если хотите, чтоб у вас родился здоровый, доношенный ребенок.
-  А-а, ну, конечно! Я помню, помню тот день, когда случился этот самый стресс. Только мне показалось, Вера, что ты была не очень-то огорчена изменой мужа...
-  Да, Глеб, она была просто счастлива, увидев его в постели с какой-то шлюшкой! - резко перебила Климова Валентина.
-  Нет, нет, - перебил Глеб, - мне собственно,  абсолютно по фигу этот Ходарев! Прости, Вера!
-   Да я не о Ходареве, - покачала головой Валентина.
-   Тогда о ком же?
-   Непонятливый ты человек, Глеб! - засмеялась Верочка. - Вот ты пришел домой, а твоя Валюшка в постели кувыркается с каким-то мужиком. Тебя бы это очень обрадовало?
-   А что, такое может случиться? - повернулся к невесте Климов
-   Речь не о том. Тебя объясняют, какой стресс  перенесла беременная женщина. И это даже плохо для нее, что ее тогдашнее состояние не выплеснулось наружу... Отсюда и последствия. Вообще, мой молодой друг, надо очень внимательно и нежно относиться к беременной жене. Это мой тебе добрый совет, - открывая дверь остановившейся машины, произнесла соседка Верочки. - Выходи уже! Что ты, словно прилип к сиденью? - смеялась тетя Лена. - Приехали!

Ранним утром двадцать восьмого августа в восьмой квартире на улице Дружининской зазвонил телефон. Вера уже не спала. Она гладила высохшие пеленки своей маленькой дочки. Закрыв дверь спальни, чтобы не разбудить малышку, подняла трубку.
 -  Алло?
-   Вера, они едут! - даже не поздоровавшись, выпалила Валентина Николаевна.
-   И вам тоже - здравствуйте! - начала было хозяйка, но ее тут же прервал взволнованный голос подруги из Авдеевки.
-   Да привет, привет! Немцы твои едут!
-   Кто?
-   Да что ты такая заторможенная? - с негодованием кричала в трубку подруга. - Немцы, говорю, едут! Родные Генриха, офицера этого немецкого!
-   Господи! - только и сказала в ответ молодая мать, прижимая к груди очередную пеленку.
-   Мы же без тебя не сможем обойтись, Вера! Сейчас за тобой выезжает наш парторг, Патюнин. Через час, а может, раньше он будет у тебя. Будь готова к этому времени... Немцы эти приезжают сегодня к десяти-одиннадцати. Что тут творится! - возбужденно рассказывала Валентина. - Вчера приезжал Селиванов, ну, тот, из райкома, что в музей наш хотел свою дочку пристроить, директором... Всех переполошил: надо встретить достойно, потому что это распоряжение Москвы. Представляешь? Немцев этих сопровождает переводчица. Они привезли ее с собой, оттуда...Приказано клуб подготовить, в столовой с утра жарят- парят... Митинг сначала запрланирован. Это же впервые такое. Сроду не было, чтоб немцев так встречали в России! Тут мать нашего председателя лютует! Кричит, что лопатой порубит всех этих немецких гостей! Такие вот дела. Так ее приказано из дома не выпускать, словно она из ума выжила...
-  Да ее понять нужно. Подумать только: она в Великую Отечественную всех родных потеряла. Ты же знаешь, что у Пелагеи Семеновны погибло на фронте пять братьев, отец тоже погиб, а мать от голода умерла... Одна она осталась... Спасибо, добрые люди накормили, обогрели, до ума довели. Даром, что почти взрослая уже была. А Вера Алексеевна рассказывала, что она тогда едва умом не тронулась, когда мать хоронила. За что же ей немцев любить? Ладно, Валечка, я соберу сейчас пеленки-распашонки для Ники и, считай, готова. Ну, все, скоро увидимся!

Патюнин очень торопился, даже отказался от предложенного Верой чая.
-   Нет-нет, Вера Алексеевна, давайте поспешим! - нервничал он. - Лучше пораньше приехать! Давайте, я понесу, - взял из рук учительницы сумку с Никиным "приданым". - Ишь, какие сейчас постельки придумали! - с удивлением кивнул на корзину-вставку в коляску, где спокойно спала девочка. - Я таких даже не видел.
-  Это не у нас придумали, - бережно ставя корзину на заднее сиденье, ответила парторгу Верочка. - Заграничная коляска и приспособления к ней всякие... Жених Валентины Николаевны нашей подарил.
-   Да ну? И где только взял? Да, он ведь у нее "опер"? Для них ничего невозможного нет, - выруливая на шоссе, усмехнулся парторг Патюнин.
-   Вот зря вы так, - сердито глянула на него Вера Алексеевна. - Климов - честный человек и прекрасный следователь, чтоб вы знали!
-   Может быть, может быть, - занятый своими мыслями, отозвался парторг, внимательно глядя на дорогу.

Выехав за город, красный "Москвич"быстро помчался по пустому еще шоссе. Теперь Патюнин уверенно вел машину. Это в городе он бывал очень редко, поэтому там  ездил всегда с большим напряжением.

Машина мчалась мимо садов и огородов, минуя лесополосы, проехали маленький пруд, в котором уже плескались  домашние гуси и утки. На лугу у пруда паслось большое стадо коров. Видно, колхозное стадо щипало травку вместе с хозяйскими коровками.

Вера Алексеевна молча смотрела в окно, думая о чем-то своем.

Парторг украдкой поглядывал на учительницу и не понимал: почему совершенно чужой для их села человек знал об этой нашумевшей истории военных лет больше,  чем любой житель Авдеевки? Почему эта городская женщина сделала для истории их села  больше, чем, например, он, хоть и был уроженцем Авдеевки и партийным руководителем? И сегодня вот - та же картина. Это к ним впервые в послевоенной истории Советского Союза  приезжают немцы с поклоном и благодарностью, и опять вследствие работы этой учительницы!
-  Не волнуетесь перед встречей? - нарушил молчание Патюнин.
-  Не знаю. А почему я должна волноваться? Хотя... волнение, наверное, есть: все-таки такого в моей жизни еще не было. Но это волнение чисто эмоционального характера.
-  А я вот переживаю: вдруг что-то пойдет не так? Это же исторический акт: передача останков погибшего немецкого офицера родственникам из другой державы, из вражеской для нас страны.
-   Ну, это во время войны она была для нас вражеской. Теперь вот и Берлинская  стена стоит, отделяя одну часть Германии от другой. Странно, прада? Это ведь все равно, что семью разделить на две части. Мать с дочерьми - в одной, а отец с сыновьями - в другой части. Кощунство какое-то!
-  Тише, тише, Вера Алексеевна! - парторг левой рукой пригладил короткий "ежик" седых волос, оглядываясь, словно в салоне его машины находился посторонний слушатель. - За такие слова, знаете... И потом...  Это же наша зона была, восточная Германия. Вы такие слова не вздумайте при райкомовских говорить, а то горя потом не оберешься!
-  Не волнуйтесь! Я - маленький человек, кто я такая, чтобы обсуждать политику партии?
-   Не боитесь, что не найдете могилу этого немца? - сменил тему разговора Патюнин.
-   Нечего ее искать! Могила Генриха фон Бергштайна на виду у всех, и цветами постоянно украшена.
-   Что?! И сейчас?!

Вера задумчиво кивнула, думая о женщине, которая сумела предусмотреть все абсолютно, вот только любви и уважения односельчан так и не дождалась, хоть ничего плохого никому не сделала за всю свою долгую жизнь.

Парторг с недоумением поглядывал в зеркало, наблюдая за своей пассажиркой. Он не понимал, кто и когда украшает могилу немца цветами после смерти "Цветочной феи". И главное - никем не замеченный?

-   Здравствуйте, Вера Алексеевна! - поздоровалась с приехавшей учительницей техничка тетя Нина. - А кто это у нас такой малюсенький? Кто это смотрит на нас голубыми глазками? - заглядывая в корзину с младенцем, ворковала женщина. - Успели, значит? - подняла она голову. - А то Василий Иванович тоже весь извелся: все боялся, что опоздаете.
-  Да что тут ехать, тетя Нина? Меньше часа всего...
-  Да тут уж - как повезет. Мы вон, помнишь, бабу Дусю в райцентр отправляли с ушибом головы? Машина за мостом заглохла, хоть плачь! Это хорошо еще, что Михаил Иванович, ветенар наш, ехал в район, а то бы померла бабка...(Нина Ивановна, как и все деревенские жители, так произносила слово "ветеринар").
-  Все обошлось, слава Богу! Ладно, пойду я. Надо же переодеться с дороги. Не в "трико" же я на митинг пойду, - улыбнулась Вера Алексеевна.
-   А дочку с собой возьмешь? Или, может, я Анютку пришлю: нехай присмотрит. Да ты не бойся. Она у нас девка смышленая! - успокоила техничка учительницу.
-   Спасибо, Нина Ивановна!А то я вот думаю, с кем бы Нику оставить.
-   Так я ее сейчас и пришлю, - заспешила к дому Нина Ивановна. - Митинг на десять назначили, а внучка дюже мертвяков боится, все равно ведь не пойдет она смотреть на эти страсти.

К десяти часам утра к совхозному клубу  стал стекаться народ. Перед клубом уже стояла сооруженная трибуна, длинный (для торжественных собраний) стол, покрытый красной бархатной скатертью, на котором красовался принесенный кем-то хрустальный графин с прозрачной, как слеза, родниковой водой. Авдеевцы говорили вполголоса, поглядывая на шоссейную дорогу. Они ожидали машину из райкома и гостей-немцев.

Вера Алексеевна, оставив малышку-дочь на внучку Нины Ивановны, поспешила в дом председателя. Ей надо было повидаться с Пелагеей Семеновной. Не могла допустить основательница музея "Народного творчества", чтоб старая женщина сидела взаперти.

-  Здравствуйте, в вашей хате! - приветствовала учительница семейство председателя. - Как здоровье, Пелагея Семеновна? - обратилась она к старушке, молчаливо сидящей у окна.- Что-то вы очень грустно смотрите на свет Божий?
-   Ты смотри, Алексеевна, что вздумал окаянный! - повернулась мать председателя к Вере. - Хочет замкнуть меня в доме, чтоб я фашистов этих не напугала! Да их, треклятых, на куски порвать надобно за их зверства тут, в России нашей матушке! А они их хлебом-солью встречать собрались! Да встали бы сейчас все наши авдеевцы, которые под пулями, под пытками..., - она стала задыхаться.

Невестка, одетая в черное платье, с черным платком на голове тут же принесла свекрови инголятор. Вдохнув спасительного снадобья, Пелагея Семеновна вновь повернулась к гостье.

-  Я вот тебя спросить хочу: что, мир перевернулся что ли?
-  Ничего не перевернулось, бабушка, - погладила по голове сидящую старушку учительница. - А скажите: вот пришло бы вам сюда, в Авдеевку, сообщение, что нашли могилу одного из погибших братьев  ваших или отца в Германии, вы бы что сделали?
-  Ой, да я пешком бы пошла, на коленях бы поползла, лишь бы прикоснуться к родной могилке, - закричала-заголосила старая женщина. - Хоть бы горсть земли с могилок ихних к нам, сюда..., - причитала она, качаясь из стороны в сторону.
-   Вот и мать или сестра Генриха точно так же, Пелагея Семеновна. Мы не знаем, кто приедет сюда, к нам. Но каждая мать переживает гибель собственного ребенка одинаково, будь она немка, итальянка или негритянка. У каждой матери течет в жилах красная кровь; каждая мать имеет только одно сердце, готовое разорваться от горя, если гибнет ее дитя.

Подняв голову, слушала старушка слова этой молодой женщины, словно не узнавая ее.

-  Я совсем недавно стала матерью и только теперь по-настоящему  могу понять горе матери, похоронившей свое дитя. И не важно, сколько ему лет, пять или пятьдесят. Для матери он-всегда ребенок. Разве вы не согласны со мной?

Ничего не отвечая, Пелагея Семеновна кивала головой, вглядываясь куда-то далеко-далеко. Может быть, мать председателя видела свое детство, когда она и пять ее братьев садились за стол, брали деревянные ложки, вырезанные отцом, сидящим тут же, рядом с детьми, и с аппетитом ели простой русский квасок, закусывая его сваренной молодой, с укропом, дымящейся картошкой?

А может, привиделась ей красавица-мать, дородная, длиннокосая жена кузнеца Семена в пору отбеливания  льняных, только что вытканных рушников, которые после будут расшиты красно-черными крестикоми, составляющими красивый узор из петухов и цветов?

Возможно, она вспомнила сейчас похороны  матери, которая каждый кусок норовила принести худющей от послевоенного голода дочке?

Никто не ответил бы на эти вопросы.

-  Ну что, пойдемте, Пелагея Семеновна? – поднялась первой учительница. – Я, если не возражаете, рядом с вами пойду. Рад бы был Андрей, увидев вас спокойной, гордой, с достоинством идущей на встречу с немцами женщиной, женщиной-матерью, женщиной, которой можно только гордиться!

Какие из слов, произнесенных Верой Алексеевной, успокоили старушку, придали ей сил, сказать трудно. Гордо посмотрев на сына и невестку, Пелагея Семеновна подошла к серванту, на котором всегда стояла фотография любимого внука, взяла этот портрет и поднесла его к губам.

-  Ну, вот, внучек, можешь не сомневаться: я не уроню достоинства, не стану биться в истерике. С холодной гордостью буду я смотреть на этих фашистов. Пусть знают: советская старая гвардия никогда не уронит чести русского человека! – произнеся эти слова, удивившие и членов семьи, и учительницу, старая женщина достала свой праздничный платок, повязала его на голову и посмотрела на Верочку.

 – Пойдем, Алексеевна. А то мои ноги пока дотелепают до клуба…
-  Зачем же пешком, мама? Мы поедем на машине! – успокоенно сказал председатель.- Пусть знают, что не только они могут ездить на своих немецких машинах.
-  И то правда, сынок! Пусть знают!
 
По шоссе весело бежал белый небольшой автобус. Таких автобусов не то, что в райцентре, их нет даже в городе. Сразу можно было определить, что он не «наш». Перед этим автобусом шла райкомовская «Волга» и после него – такая же машина.

-  Едут! – прошелестело в толпе.

 Собравшийся у клуба народ затих, ожидая.

Из припарковавшейся у штакетника машины вышли трое. Это были представители райкома партии. Авдеевцы сразу узнали Селиванова. В светлом костюме, белоснежной рубашке с галстуком, он выглядел очень внушительно. Выпятив довольно значительный живот, заведующий орготделом подошел к Патюнину и поздоровался за руку.
 
-  Ну, что, готовы к приему немецких товарищей? – спросил он у сельчан. – Не осрамите райком партии? На нас сейчас смотрит весь Советский Союз!

В ответ раздалось невнятное бормотание. Впереди односельчан на принесенном стуле сидела старая русская женщина. Из-под черного, с мелкими, разноцветными цветами платка пытливо смотрели на приехавших гостей темные слезящиеся глаза.
 
Подъехал белый автобус и остановился неподалеку от «Волги». Из автоматически открывшейся двери вышли двое мужчин. Один из них, высокий, седоволосый, несколько полноватый,  протянул руку, и собравшиеся на митинг люди увидели выходящую из автобуса старую фрау.

Седые, красиво уложенные волосы едва закрывали высокий благородный лоб. Смуглое лицо ее наполовину закрывали очки в темной оправе, тонкий прямой нос и подкрашенные, плотно сжатые губы выдавали в ней настоящую арийку. Одетая в строгое серое платье, застегнутое целым рядом пуговиц до самого подбородка, немецкая фрау выглядела несколько чопорно.

Приехавших немцев сразу окружили работники райкома, и Вере не удалось увидеть переводчицу, хотя ее почему-то очень интересовала именно она.
 
В машине, замыкавшей процессию, приехали работники милиции, прокурор района, а также специалист из области судебной медицины, без которого невозможна была бы эксгумация трупа.

Гостей провели к длинному столу и усадили на стулья. Седая немка обводила взглядом стоящих вокруг людей, пытливо вглядываясь в каждое лицо. Вот глаза ее встретились с глазами старушки, голова которой была покрыта черным цветастым платком. Во взгляде старой русской женщины не было ничего, кроме холодного презрения и… ненависти. Фрау даже поежилась и подняла глаза на сына. Тот спокойно смотрел на русских селян. Он искал девушку, с которой встречался в Дрездене. И не находил.

К трибуне подошел мужчина в светлом костюме и стал говорить. Говорил он недолго, но очень убедительно. Над головами немцев склонилась рыжеволосая женщина и стала переводить сказанное Селивановым, который приветствовал гостей, уверенно утверждая, что их миссия – первая ласточка, прокладывающая путь мирного сосуществования, товарищества и дружбы между двумя народами.

-  Сегодня мы приветствуем немецких гостей, - говорил Селиванов, - а завтра, может быть, мы будем шагать по Берлину, и приветствовать будут нас. Мы - простые люди, и нам не нужна война. Мы хотим жить в мире со всеми народами, населяющими нашу планету.

За Селивановым слово взял представитель обкома партии по международным отношениям. Он тоже говорил о первых шагах мирного сотрудничества немецкого народа и советских людей.

-  Мы никому не желаем зла, но, помятуя слова Александра Невского, хочу повторить: «Кто к нам с мечом сюда придет, тот от меча и погибнет!»

- А теперь слово предоставляется нашей молодой учительнице, основательнице музея "Народного творчества", Вере Алексеевне Алексеевой, - сказал парторг Патюнин и посмотрел по сторонам, разыскивая глазами девушку.

Вера подошла не к трибуне. Она остановилась против полноватого седовласого немца и поздоровалась. Красивое лицо лицо Франца фон Бергштайна озарилось улыбкой. Он наклонился к матери и что-то тихонько сказал ей. Седая фрау встала, подошла к девушке, склонила перед ней свою красивую голову, взяла руки русской девушки и поднесла их к губам.

Люди, стоящие вокруг, затаили дыхание. Вера растерялась и подняла глаза. За спиной немецких гостей-мужчин стояла ее берлинская знакомая, Маргарита Игоревна. Она подошла к советской приятельнице и стала рядом. Старая немка что-то говорила девушке. Маргарита Игоревна стала переводить ее слова:

-  Милое дитя, как благодарить тебя за твое большое сердце? Храни тебя Бог за то, что ты разыскала нас, принесла из своей страны весточку от нашего горячо любимого брата Генриха…, - переводила слова старой немки Маргарита Игоревна. – Мы приехали, чтобы забрать останки моего бедного брата и перевезти их домой, в Дрезден…  Mein Bruder, mein Bruder, - шептала фрау Хильда, и слезы снова и снова бежали из ее глаз.

Вера Алексеевна приподняла голову старой немки, посмотрела в ее заплаканные глаза и протянула ей руки.

-  Я не буду произносить никому не нужных слов, - произнесла она. – Я уверена, что вы хотите увидеть могилу вашего родного брата и дяди, - улыбнулась она полноватому немцу. – Поэтому я поведу вас туда, где покоится прах  Генриха фон Бергштайна.

И все, кто был у клуба, направились следом за Верой Алексеевной и немецкими гостями. Учительница уверенно шла к дому, где еще недавно жила старая «Цветочная колдунья».

-  Зачем она туда их ведет? – недоуменно пожимая плечами, переговаривались одни.
-  Скорее всего, она хочет показать им наш музей и фотографии Веры Алексеевны Сотниковой, - уверенно заявляли другие.
-  Да нет, она просто забыла или не знала, где находится могила, и теперь не знает, как выкрутиться, - посмеивались третьи.

Из открытой двери музея вышла его сегодняшняя хозяйка, Любовь Васильевна.

-  Здравствуйте, гости дорогие! – приветливо сказала она и посторонилась.
 
Но в музей гости не пошли. Все выжидательно смотрели на Верочку.

-  Посмотрите внимательно, - начала та, – на этом месте всегда цветут красные гладиолусы, любимые цветы Генриха… Как вы думаете, почему именно здесь всегда покойная хозяйка этого дома сажала любимые цветы своего возлюбленного?

Односельчане «Цветочной феи» словно впервые увидели и этот двор в цветах, и этот кусочек земли, на котором цвели сейчас, радуя глаз стоящих кругом людей, гладиолусы. И вдруг и гости, и сами авдеевцы как будто прозрели: по краям цветочной клумбы вбиты были столбики, покрашенные белой краской. Столбики эти ограничивали участок прямоугольной формы…

-  Да это же могила! – выдохнул электрик. – Точно: могила! Вот где похоронила наша «колдунья» своего жениха!

На него зашикали: неприятно резануло слух слово, некогда постоянно величавшее покойную хозяйку этого дома, стоящего среди благоухающих цветов.

-  Товарищи! – вышел вперед прокурор района. – Перед эксгумацией трупа необходимо соблюсти все законные действа. Во-первых, нужны понятые. Вот - вы и вы, пройдите, пожалуйста, ко мне! – показал он пальцем на колхозного электрика и почтальонку тетю Зину.- Вы и будете понятыми. Далее: перед раскапыванием места захоронения необходимо провести фотографирование и даже видеосъемку места захоронения. Есть у вас фотоаппарат или видеокамера? – обратился он к немецким товарищам.
-  Ja,  ja! – утвердительно кивал потомок фон Бергштайнов.
-  Хорошо, просто замечательно! – сказал прокурор. – Сельскому совету следует подготовить справку, где, кем и когда произведено данное захоронение. Ну, а после эксгумации  оформляется протокол следственного осмотра в соответствии с требованиями.
-  Товарищи, надо помочь раскопать могилу, - неуверенно начал парторг. – Для опознания останков.
-  А цветы? Гладиолусы? – ахнула директор музея. – Цветы? – повернулась она к Вере.
-  Цветы мы срежем. Половину отнесем на могилку Веры Алексеевны, а другая половина поедет с ее возлюбленным к нему на Родину.