Три дня в Париже. Эксгумация, фотосессия, именины

В абсолютной тишине стояли жители села Авдеевки, со страхом и ужасом наблюдая за раскопками. Впереди других сидела на принесенном табурете Пелагея Семеновна. Она с напряженным вниманием следила за выражением лица старой фрау, из глаз которой текли и текли слезы. Промокая их белоснежным платком, немка не отводила глаз от разрываемой могилы.

-  Все! – сказал электрик. – Гроб! Лопата наткнулась на гроб!

Осторожно, боясь, что гроб развалится, мужчины приподняли его сначала с одного, потом с другого конца, пропихнув под него длинные вожжи.
 
-  Поднимай! – командовал деревенский электрик и сам медленно, осторожно стал приподнимать гроб.

Опустившись на колени, старая немка, как слова молитвы, повторяла одно и то же:

-   Mein Bruder,  mein lieber Bruder…
-  Господи, Боже мой! – вырвалось у Пелагеи Семеновны, когда гроб с останками немецкого офицера оказался на поверхности.
-  Понятые, подойдите сюда! Все прочие отойдите от могилы! – четко отдавал команды прокурор. – Встаньте вот тут, чтобы не мешать специалисту в области судебной медицины, и наблюдайте за всем, что будет проводиться с осмотром трупа, - казенным, каким-то деревянным языком произнес он и чуть подвинулся. – Нет-нет, родственники – потом!

Осторожно, боясь, что гроб развалится, судебный эксперт с помощью все того же электрика поддел острием лопаты крышку гроба. Она легко поддалась. Спохватившись, медэксперт надел резиновые перчатки и снял крышку. Все, кто находился сейчас во дворе музея, как по команде, произнесли с ужасом:

-  А-ах!

В гробу все увидели скелет. Голова покоилась на кусками сохранившемся сене. Видно, Вера Сотникова набила им подушку, положенную под голову возлюбленному своему. Правая рука была вытянута вдоль тела, а левая, сжатая в кулак, тесно прижата к груди. Между фалангами пальцев левой руки просматривался какой-то предмет.

Пинцетом,  очень бережно, медэксперт извлек из левой руки небольшой, потемневший от времени медальон. Достав свой носовой платок, положил на него неожиданную находку и медленно стал его открывать. Крышечка медальона словно прикипела к металлу и не поддавалась усилиям эксперта. С большим усилием  он все-таки открыл его.

 В медальоне была чудом сохранившаяся фотография миловидной женщины со светлыми, почти белыми волосами. Весело и спокойно смотрели с фотографии на собравшихся ее темные глаза, на губах блуждала улыбка.

В момент захоронения тело немецкого офицера лежало на его же шинели. Хорошо сохранился воротник, на черных лацканах которого виднелись знаки офицерских отличий. На ногах – черные кожаные сапоги.

Во дворе музея стояла такая тишина, что, казалось, люди даже дышать перестали.
Эксперт подошел к старой фрау и протянул ей руку с медальоном. Ничего не трогая руками, немка впилась в фотографию женщины немигающим взглядом.

-  Mutter!  Das ist unser Mutter! – громким шепотом произнесла она, сделала несколько шагов к останкам брата  и вдруг упала на гроб и стала гладить его, гладить и шептать ласковые и нежные слова. Сыновья подняли мать на ноги и тихо-тихо что-то говорили ей. Женщина покорно кивала головой, соглашаясь с ними, а слезы все текли из ее покрасневших распухших глаз.

-  Фрау Грюнфогель, - начал представитель обкома партии, обратившись к немке по ее нынешней фамилии. - Вы позволите воспользоваться вашим автобусом, чтобы отвезти останки вашего брата в лабораторию для опознания?
-  Зачем? Это он, он, наш маленький Генрих! Это его медальон. У нас обоих были такие медальоны! – перевела слова сразу постаревшей женщины Маргарита Игоревна. – Вот, посмотрите мой! – вновь произнесла переводчица, когда сестра Генриха фон Бергштайна сняла с шеи точно такой же серебряный медальон и открыла его.
-  Хорошо, тогда в протоколе запишем, что труп… нет, останки Генриха фон Бергштайна были опознаны на месте захоронения, - произнес прокурор. – А автобус повезет в районную лабораторию гроб с останками тела вашего брата, чтобы подготовить его к транспортировке в Германию.

Когда белый автобус с гробом отправили в районную лабораторию, председатель колхоза пригласил всех в столовую. Но немецкие гости сначала захотели посетить музей, чтобы увидеть фотографию девушки, которая, рискуя собственной жизнью, тайно от всех схоронила их Генриха.

Долго стояли они перед фотографией Веры Сотниковой, любуясь красотой ее, прекрасной косой, перекинутой через плечо, ее вышивками, восхищаясь талантом ткачихи, швеи, вышивальщицы.

Второй раз опустилась на колени сестра немецкого офицера. Теперь она стояла перед изображением Веры Алексеевны, сфотографированной в день открытия музея "Народного творчества", когда та накладывала всем блины, обильно поливая их сметаной или золотистым, пахнущим летом медом.

 Колхозный парторг терпеливо ждал немецких товарищей. Наконец, они вместе с переводчицей пошли к выходу Задержавшись около Верочки, сын фрау Хильды что-то долго говорил ей.

-  Он благодарит вас от лица всего немецкого народа, - начала переводчица. – И очень надеется, что и ваши односельчане, погибшие на земле Германии, будут найдены. А еще он приглашает вас быть их гостьей в любое удобное для вас время, потому что вы теперь – их близкий человек, Вера. Вот, возьмите визитную карточку с адресами, телефонами. Звоните и приезжайте в любое время, одна или с мужем.
-   Ну, мужа у меня нет. Развелась. А вот маленькая дочка есть. Поблагодарите их всех от меня. Скажите: я очень рада, что выполнила свое обещание, данное невесте Генриха.
-  Фрау спрашивает, сколько лет вашей дочке, - улыбнулась Верочке переводчица.
-  Ле-ет? – засмеялась Верочка. – Ей только три недели.

И увидела, как светло улыбнулась фрау Хильда, услышав перевод, а за ней – и сыновья стали поздравлять и благодарить Верочку и желать ей огромного счастья.

-  Вы ведь идете с нами, Вера? – шепнула переводчица. – Хочется перекинуться парой слов!
-  Нет, я приду чуть позже. Мы сейчас отнесем цветы на могилку Вере Алексеевне и отчитаемся перед ней, - пожала руку Маргарите Игоревне Верочка. – А вы идите, отведайте русскую кухню, помяните Генриха и его невесту.

Во дворе музея остались несколько человек. Колхозный электрик и муж почтальонки засыпали могилу, которая в довоенное время служила обычной ямой для хранения бурака. Именно в ней и схоронила погибшего Генриха Вера Сотникова, полночи выгребая и перенося в погреб с картошкой припасенный на зиму бурак...
 
Вера с Любовью Васильевной, директором музея "Народного творчества", пошли на кладбище, чтоб положить к кресту «Цветочной феи» срезанные в ее дворе гладиолусы.

-  Любовь Васильевна, я – домой! Там дочка с Анечкой, тети Нининой внучкой… Нельзя ее так надолго оставлять без мамы, - улыбнулась Верочка особенной улыбкой, когда их миссия была закончена.
-  Любите доченьку свою? – ласково посмотрела на молодую маму старая учительница.
-  Больше жизни! – счастливо кивнула Вера Алексеевна.
                *    *    *
Поздно вечером, когда суета трудного дня была закончена и село погрузилось в неспокойный от пережитого короткий летний сон, к Вере зашла Валентина. Ника давно спала, и молодая мама тоже собирась лечь в постель.

-  Ты что так поздно? – открыла она дверь подруге. – Я уже спать собралась.
-  Да мы ведь сегодня даже не поговорили. Ну, что, довольна? Ты ведь сегодня – просто звезда!
-  Конечно, довольна! Теперь мое обещание «Цветочной фее» выполнено на сто процентов. А то сижу себе в городе, в ус не дую, а все равно душа болит: вдруг приедут, а я … а меня нет в Авдеевке… А о моей «звездности»… Валь, ты что?!
-  А разве – нет? Для меня у тебя сегодня даже минутки не нашлось, - в голосе подруги прозвучал упрек. – А у меня к тебе есть вопрос и, по-моему, серьезный.
-  Вопрос? Ну, давай, задавай свой вопрос, - хозяйка квартиры уселась на стул: она знала, что если у Валентины появился «вопрос», то это надолго.
-  Верочка, - подбирая слова, начала вечерняя гостья, - ты помнишь, когда ты уезжала в свой Париж…
-  Вспомнила бабка, как девкой была, - перебила Вера.
-  Нет-нет, не перебивай… С чего же начать, чтоб ты поняла? В общем, мне Глеб рассказывал о своей работе. Так вот, все дела, которые попадают ему в руки, он распутывает. Одни – легко, другие - труднее, но всегда все доводит до конца. А одно дело сорвалось у него прямо перед носом. Дело о фарцовщиках. Причем, он вел обоих от Ашхабада до нашего города... И, когда коробочку можно было захлопнуть…
-  Какую коробочку? – не поняла подругу Верочка.
-  Это неважно, Вер, неважно! Я просто хочу помочь своему мужчине. Послушай дальше… Когда преступники были у Глеба почти в руках, случилось нечто странное: пакет с советскими деньгами превратился в пакет с женской одеждой, понимаешь?
-  Нет.
-  Ну, они, «следаки», то есть, взяли преступника с американскими деньгами, а тут этого - из Ашхабада - ждал кто-то с целым мешком советских денег.
-  И – что?
-  А то, что этих денег в мешке не оказалось. В нем милиция обнаружила твой спортивный костюм и домашние тапочки. Теперь – понятно?
-  Мои вещи были не в мешке, а в целлофановом пакете, - это, во-первых, а, во-вторых,  это ты забыла мне их отдать, когда провожала меня в «этот мой Париж»!
-  Да в том-то и дело, что я передала тебе пакет, когда ты садилась в поезд!
-  То есть, у меня было два пакета, два костюма, двое тапочек, и все – одинаковые? Потому что один пакет с вещами ты отдала мне, а другой остался на скамейке вокзала, так?
-  Вот тут-то и загвоздка. Я ничего не понимаю…
-  А ты что, решила перейти в следственный отдел области? А что? Высшее образование есть, желание тоже. Дело за малым: перейти на работу в органы, если у них место следователя найдется. Может, мне тетю Лену попросить, чтоб помогла тебе? Тогда ты сможешь смело засудить меня, предъявив другую сторону преступного мира. Одну уже, по твоим словам, Климов нашел. А другая – это, безусловно, я. Я правильно поняла тебя?
-  Ну, что ты все перекручиваешь? Просто тогда в моде были черные мешки, как у тебя с "переодевкой". И они, фарцовщики эти, тоже воспользовались ими, чтоб отвлечь бдительность милиции.
-  У меня никогда не было никаких черных мешков! Разве что ты имеешь в виду мешки для мусора?
-  Был у тебя такой мешок! – доказывала Валентина. – Черный, с большими красными маками.
-  А - а, вот ты о чем! Это не мешок, а пакет! Тогда с такими пакетами весь мир, наверное, ходил!
-  Именно поэтому преступники и воспользовались ими, чтоб неприметно было! – горячилась подруга.
-  Ну, ладно! – Верочка посмотрела на часы. – Я-то тут при чем? Ты что, хочешь сказать, что я была тогда связана с преступниками? И как же Глеб отреагировал на твою помощь?
-  Глебу я еще не говорила о своих мыслях, потому что сама до конца не разобралась… Может, я передала тебе этот злосчастный пакет, когда мы садились в электричку? Но мне так хочется помочь Глебу!
-  Засадив единственную – как я думала – подругу в тюрьму?
-  Что ты! Нет, конечно!
-  Но бросив на нее такое чудовищное подозрение?! Спасибо, Валечка, огромное спасибо! Ты знаешь, когда я приехала тогда в Москву, в толпе меня нашла старая цыганка…
-  Поздравляю: ты уже с цыганками общаешься! – перебила Валентина.

Подождав, пока она выскажется, Вера продолжила:

-  Так вот, она сказала мне много вещей, и я все время убеждаюсь, на сколько она была права. Так вот, старая Бэла сказала мне, чтоб я не доверяла своей подруге, потому что из-за мужчины она легко продаст меня. Я тогда думала, что речь шла о Галке Седовой, но теперь вижу, что предупреждала она меня относительно тебя… Валя, может, ты выпила сегодня? Ты несешь какую-то ахинею! И вообще, мне спать уже пора. Иди, если захочешь, продолжим завтра!

Когда за подругой закрылась дверь, Верочка медленно прошла в комнату. Ника спокойно спала в своей корзинке. В окно заглядывал любопытный месяц, и звезды подмигивали весело и спокойно. Шел третий час ночи…

«Как хорошо, что я ничего ей не сказала о том пакете! Господи, как же права была цыганка Бэла! - в который раз вспомнила Верочка старую женщину. – Надо отсюда уезжать. И чем скорее, тем лучше», - приняла решение молодая мама и легла в свою уже расстеленную постель.

Засыпая, вчерашняя звезда увидела какое-то белое пятно. Вглядевшись, узнала свою тезку. «Цветочная фея» стояла уже рядом с ее постелью у ласково улыбалась ей.

-   Ну, вот и все, девочка моя, - тихим ласковым голосом заговорила Вера Алексеевна. – Мы с Генрихом уходим отсюда, уходим навсегда. Иди, Генрих, познакомься с Верочкой!

И тут к деревенской «колдунье» подошел высокий красивый молодой человек, одетый в расстегнутый немецкий китель, из которого выглядывал воротник белоснежной рубашки.

-  Guten Nacht! – произнес офицер на родном языке, и Верочка поняла, что он сказал. Поняла это и «Цветочная фея». Что-то тревожило Верочку в облике молодой пары. И тут до нее дошло: перед ней стояла молодая Вера Алексеевна! В малиновом платье с кружевным воротничком, она то заплетала, то расплетала свою длинную толстую косу.

-  Вот видишь, девочка моя, для любви совсем неважны национальность и язык. Влюбленные и так поймут друг друга. Помни это, спасительница наша. Спасибо тебе. Мы уходим, но где бы мы ни были, мы всегда будем следить за тобой и помогать тебе! Те цветы, что ты принесла мне, мы заберем с собой. За них - отдельное спасибо! А Пелагее привет передай! И пусть не переживает сильно. Ждут ее муж Андрей и внук Андрейка тоже ждет любимую свою бабушку. Но поспешать сюда не надо, не надо. Так и скажи ей. Знаю, что не держит она на меня зла. Время все расставляет по своим местам...
-  Bitte sehr! – призес Генрих фон Бергштайн, протягивая Верочке самый красивый гладиолус. – Und - danke schon!

Помахав хозяйке, ночные гости растаяли в лунном свте, проникшем в открытое окно. Верочка заметила на левой руке Генриха, чуть выше кисти, овальное родимое пятнышко, размером с пятикопеечную вытянутую монету.

Заплакала, проснувшись, Ника, и молодая мама сразу же вскочила и наклонилась над ней, предварительно щелкнув  выключателем. Успокоив ребенка, Верочка положила дочку в корзинку и подняла голову: на столике у двери лежал красный гладиолус…

Утром следующего дня Верочка с маленькой дочкой выходила из магазина и на пороге встретила Пелагею Семеновну. Поздоровавшись, отвела ее в сторонку и стала рассказывать о ночных своих гостях из потустороннего мира или из просто фантастического  сна.
-  Привет вам просила передать Вера Алексеевна, - закончила она свой рассказ. – Такие вот дела…
-  Простила меня, значит! Что ж, видно, за мной скоро вестник из другого мира придет, надо собираться…
-  Нет-нет, Пелагея Семеновна. Не велела спешить ваша подруга. Так и сказала: «А спешить сюда не надо!»
-  Правда, что ли? А как она выглядела, покойница наша? – как о живой, спрашивала старушка.
-   Вы не поверите! Молодая, красивая, в малиновом платье, она так и светилась от счастья…
-  Платье с кружевным воротничком было?
-  Да, с таким вот, остреньким…
-  Ой, она сама себе эти воротнички кружевные плела. Каких только воротничков у нее не было! Бывало, придет Верка в клуб в этом малиновом платье, как начнет танцевать – все парни готовы за ней бежать… До войны это было, кажется, в другой жизни совсем…
-  Пелагея Семеновна, вы не помните, а у Генриха было родимое пятно? Или вы не знаете?
-  Ой, Алексеевна, да когда это было! Столько лет, как война эта проклятая закончилась! Постой-постой, кажется была родинка-то, большая, с голубиное яйцо… Только вот, где, запамятовала.
-  Может, на руке, чуть выше кисти?
-  Может, и там, не помню я. Прости, не помню…, - с трудом поднялась по ступенькам старая женщина и вошла в магазин.

Шла по улице сельская учительница, а перед глазами стояли ее ночные гости. Ну, ладно! Они могли ей присниться, но откуда взялся красныйгладиолус?

-  Привет, подружка! – поздоровалась Валентина Николаевна. – Прости за поздний вчерашний визит, за бред вчерашний мой тоже прости! А ты куда идешь?
-  Думала, что домой, а сейчас вот решила сходить на могилку к Вере Алексеевне…
-  Хочешь, я с тобой схожу? А то одной страшновато, поди?
-  Нет, не страшно! Схожу, потому что уеду сегодня отсюда, надолго уеду… Как вот Ника подрастет, тогда, может, вернемся в Авдеевку, а, может, и не вернемся..
-  Ты что, из-за вчерашнего обиделась так, что решила не возвращаться?
-  Нет, не бери в голову. Ну, пойдем вместе, посмотрим, поговорим с «Цветочной феей», узнаем, понравились ли ей цветы с ее двора.

Но цветов на могилке Веры Алексеевны Сотниковой не было. Ни одного. Словно гладиолусы исчезли, провалились сквозь землю. Не было их и на могиле Андрея, сына председателя колхоза, куда они могли попасть по ошибке.

-  Валя, я коротко сейчас расскажу тебе о своем видении, а ты помоги мне понять случившееся…

И Верочка быстро, торопясь рассказать все, что пережила прошедшей ночью, поведала подруге свои сомнения.

-  Ты понимаешь, она была в платье, которое я никогда не видела, а старая Пелагея сказала, что было у покойницы нашей это платье, до войны в нем на танцы ходила… И гладиолус этот… Ну, дал мне его в моем странном сне Генрих, но это же во сне! Откуда цветок в квартире моей взялся? Может, ты принесла? – и подняла глаза на своего завуча.
- Откуда у меня гладиолус? Их и в районе-то не встретишь никогда, а в деревне нашей… Не думаешь же ты, что я на могиле его взяла?
-  Да я и не знаю, что думать теперь…
-  Да пьянь какая-нибудь украла и - на рынок! Цветы эти, небось, дорогие, как раз на бутылку ему или ей…
-  Все может быть, - согласилась Верочка. – Откуда тогда у меня в квартире цветок этот появился?
-  Не знаю, не знаю…  Ты руками его не трогала?
-  Нет, он так и лежит на столе в прихожей.
-  Вот и хорошо! Мало ли, с каким умыслом его тебе подкинули. Надо взять его какой-нибудь тряпкой, облить керосином и сжечь… Пойдем, я сама все сделаю. Кстати, Вер, я так и не поняла: откуда у молодой девушки во время войны - гроб? Генрих-то был в гробу...
-   Ой, я как-то об этом не думала... А, знаешь, мне тетя Нина, техничка наша школьная, рассказывала как-то, что раньше в деревне гробы для себя или для кого-то из близких делали люди,у которых появлялась лишняя копейка. Потом поднимали их на чердак или ставили в сенный сарай... Так и стояли там, дожидаясь своего часа... Может, и Вера Алексеевна сделала так же, ты ведь знаешь, как к ней относились односельчане после войны...
-   Да ты что? Ой, ужас какой: каждый день видеть его... Но это, пожалуй, единственное верное объяснение. Ладно, идем!

Расправившись с красивым цветком, Валя помыла руки с мылом и повернулась к Верочке.

-  Вот и все, дорогая, вот и все! Самое плохое уже позади. Ты когда ехать собралась?
-  Трехчасовым автобусом. Квартиру я закрою, зайду в сельсовет, проплачу за лето, чтоб долг не рос, а там – как Бог даст!

Вера Алексеевна проживет в Авдеевке еще семь лет, а перед тем, как отдавать дочку в первый класс, уедет в город с решением  поселиться там надолго.

Ходарев за это время приедет к ней дважды. В первый раз он заявится в середине сентября, то есть, спустя месяц с небольшим после рождения дочери.

После полудня в квартире номер восемь по улице Дружининской раздался звонок. Хозяйка подошла к двери,  повернула  ключ и открыла дверь. Увидев бывшего мужа, Верочка удивилась, но гораздо больше был удивлен гость: перед ним стояла тоненькая, с высокой грудью девочка-студентка.

-  Я не понял, Вера, а где твой живот?!
-  И вам тоже – здравствуйте! – спокойно произнесла бывшая жена Ходарева. – Живот мой, вон, посапывает в своей кроватке. А тебе - зачем?
-  Как это «зачем»? Это мой ребенок, и я должен все о нем знать, - попытался пройти в комнату гость.
-  Это мой  ребенок! – сделала ударение на слове «мой» Верочка. – А  ты отказался от него, по меньшей мере, дважды. В первый раз, когда уложил в нашу постель свою проститутку, а второй раз – в зале суда, когда на мой отказ от материальной помощи, то есть, от алиментов, ты ничего не возразил. Поэтому покинь, пожалуйста, мою квартиру и никогда не смей переступать ее порог!
-  Скажи мне, кого ты родила? И почему раньше срока? Ты меня обманула, да?!
-  «Не мышонка, не лягушку, а неведому зверюшку…»
-  А  раньше срока она родила, - неслышно вышла из своей квартиры соседка тетя Лена, - потому что пережила сильный стресс, шок. И хорошо еще, что ребенка спасли! А ты в это время баб в постель семейную таскал, отец! – с презрением произнесла последнее слово Елена Михайловна.
-  Я ведь все равно узнаю! Мы не в джунглях живем! – возмущался Ходарев, придерживая дверь ногой.
-  Мне - что? Милицию вызвать? – подошла к телефону соседка. – Может, они тебя урезонят!
-  Не дождешься, старая кочерыжка! – выскочил в подъезд Ходарев. Где, когда растерял он свой лоск, свою учтивость, элементарную вежливость? На это нет ответа.

Он что-то еще говорил в сердцах, но ни Верочка, ни Елена Михайловна уже ничего не слышали: они захлопнули дверь.

И второй раз появился Ходарев в жизни Веры и Вероники-Николь, когда ей исполнилось пять лет. В тот день у них был настоящий праздник: приехал Георгий с молодой женой. Верочка удивлялась:

-  Ну, скажи мне, куманек, как среди тысяч девушек в Москве ты нашел именно грузинку? И как Лэйла полюбила тебя, такого охламона?

Георгий только смеялся в ответ.

Климовы пришли вместе со своими тремя детьми: Лена и Милена были темноволосыми, черноглазыми, как папа, а Евгений – совершенно белобрысый, синеглазый, как Снегурочка, хоть все усыновленные дети были близнецами.

 Даже Елена Михайловна приехала в Авдеевку. Правда, за ней заехал на своем «Москвиче» Глеб, потому что старушка стала совсем слабой и сама никогда не добралась бы до деревни.

В самый разгар веселья, когда детей уже покормили и они спокойно играли на ковре около дивана, раздался звонок в дверь.

-  Мамочка, мамочка! Еще пришли ко мне гости! – запрыгала Ника, очень любившая гостей. – Иди скорее, открывай, открывай!

Вера Алексеевна распахнула дверь: на пороге с большой коробкой в руках стоял Александр Николаевич Ходарев.

-  Здравствуй, Вера! – неуверенно начал он. – Я пришел поздравить дочь с днем рождения. Можно? Я привез ей из Англии вот эту куклу.

Он открыл коробку. В ней стояла во весь рост большая кукла-принцесса в светло-голубой широкополой шляпе с цветами,в длинном кружевном платье розового цвета, кренолине – все это делало куклу просто невероятной. 

-  Ну, входи, - посторонилась Верочка, пропуская нового гостя. – Поздравь дочь.

В однокомнатной авдеевской квартире Веры было тесновато. Посередине стоял стол, уставленный всякими тарелками, рюмками… За ним сидели все известные гостю люди. Поздоровавшись с мужчинами за руку, Ходарев повернулся к детям. Они все застыли от восторга, увидев куклу-принцессу.

-  Ну-ка, дети, скажите мне, у кого сегодня день рождения?
-  У меня, - вышла вперед Ника. – Дядя, а ты кто? Как ты узнал, что у меня день рождения? Эту куклу ты привез мне?
-  Да, Вероника, эту куклу я привез тебе! Она одета, как английская королева. На, моя девочка, возьми ее. Нравится тебе мой подарок?
-  Смотрите, смотрите! Она такая большая, прямо, как дети в старшей группе! – восторженно закричала Ника. – Спасибо, дядя! А меня Никой зовут…

Дети с увлечением стали рассматривать подарок незнакомого дяди, ощупывая светлые локоны, платье, кружевные штанишки, выглядывающие из-под платья.
 
Ника искоса поглядывала на незнакомца и улыбалась ему.

-  Ника, - поманила к собе дочь Вера, - познакомься: это не незнакомый дядя, это - твой папа.

Девочка остановилась и замерла на месте. Замерли и присутствующие, не зная, как отреагирует Вероника-Николь на слова матери.

-  Папа? Папа! – закричала она, подбежав, обняла колени отца и подняла голову.
Ее густые длинные волосы рассыпались по плечам. Зеленые, большие  глаза на розовом личике приятно гармонировали с волосами. Маленький курносый носик смешно поднимался вверх, когда она «дергала» им. Прелестный ротик не закрывался ни на минуту. Девочка постоянно что-то говорила и весело, радостно смеялась.

Это был тот случай, когда рыжие волосы совсем не сопровождались обилием веснушек. Может быть, потому. что с возрастом они станут темнеть и к совершеннолетию станут такими, как у мактери. И лицо, и тело девочки было абсолютно чистыми. Веснушек не было даже около носика.
В комнате повисла неприятная тишина.

-  Папа, папочка, ты насовсем приехал? Ты больше не будешь никуда уезжать от нас с мамочкой?
-  Прости, моя красавица, но мне надо уже уезжать! Я должен ехать. Я ведь работаю там, далеко…
-  Мамочка тоже на работе работает, но она никуда от меня не уезжает! А тебе нельзя работать на маминой работе?
-  Нет, нельзя! – Ходарев растерялся: он не ожидал такой встречи с дочерью. – Иди, дорогая, играй с другими детками.
-  А ты приедешь опять?
-  Конечно, конечно, приеду!
-  Правда-правда?
-  Правда-правда!

И, когда малышка отошла к детям Климова, продолжавших играть с новой куклой Ники, растроганный отец повернулся к гостям.

-  Присядешь? –пригласила к столу Ходарева Вера.
-  Нет-нет, спасибо! Меня там ждут! Ну, прощай, маленькая принцесса! – погладил по головке именинницу появившийся невесть откуда отец. – Расти большой, здоровой и красивой! Пока-пока! Всем привет! – уходя, попрощался гость. – Приятного вечера!

Когда за ним закрылась дверь, Климов встал и вышел на балкон двухэтажного учительского дома. За ним пошел Георгий.

-  Как-то неловко вышло, - собирая грязные тарелки,  произнесла Вера. – Надо было посадить его за стол. Все-таки человек с дорогим подарком пришел…
-  За пять-то лет можно было хоть на какую куклу денег собрать! – пробурчала тетя Лена. – Ишь, приехал покрасоваться, «незнакомый дядя-папа»!

На улице мужчины провожали взглядом идущего от учительского дома Ходарева. Он подошел к машине неопределенного цвета. Ему открыла дверь девушка. Это была блондинка с ярко накрашенными губами. Она подняла голову и помахала рукой стоящим на балконе мужчинам.
-  Гриш, ты видал? – ахнул Глеб. – Это же Катя Степанова, тв…, - получив толчок в спину, Климов замолчал, оглядываясь. - Интересно, она жена его или все еще подружка?
-  Мальчики! Торт на столе! – позвала мужчин, появившись на балконе, Лэйла.
-  Уже идем, идем, дорогая! – обнял жену за плечи Георгий. – Понравилась тебе кукла, крестница? – взял на руки Нику Георгий.
-  Очень! Я буду звать ее «папина» кукла.

Она выскользнула из рук крестного и подошла к детям Климовых.

-  Все, Лена и Милена! – решительно сказала именинница. – Давайте сюда "папину" куклу. Она будет жить в домике, вот в этом, - и положила куклу в коробку, а потом - в пустой в данный момент сервант.

Гостьи Ники огорчались недолго. Вскоре они играли, как ни в чем ни бывало, а «папина" кукла грустно лежала в коробке.

-  Ника, - удивилась мать девочки. – Ты почему не играешь новой куклой? Ей тоже очень хочется играть с вами, хочется подружиться с другими игрушками. Посмотри, она так печально смотрит на вас из коробки!

Вероника-Николь подняла голову и, долгим, недетским взглядом посмотрев на мать, уверенно произнесла:

-  Нет, мамочка, она не хочет играть с другими игрушками. Она совсем другая!

-   Девушки, - спросил за чаем Георгий, - а что ж вы никогда не встречались с Сашей в институте? Бывают же у вас курсы, то-се?
-  Я была на курсах в прошлом году, в июне, - пояснила Верочка. – И за весь месяц ни разу его не встретила. А вот наша Валентина Николаевна едет на курсы через три дня. Может, ей повезет больше, - улыбнулась  хозяйка. А сегодня он удивил, очень удивил: куклу дочке привез. А она почему-то не играет ею и окрестила уже «папиной» куклой, даже место  для нее нашла…

С тех пор «папина» кукла всегда будет стоять в шкафу, в книжном шкуфу. Для этого Вера Алексеевна специально в одной половине шкафа уберет все полки, подрезав их почти наполовину…

Валентина Николаевна поехала на курсы переподготовки математиков, которые начинались девятого сентября. Своих детей женщина определила в круглосуточные ясли-сад, недавно открывшиеся в Авдеевке.
 
-  Этот садик будет работать временно, пока не закончится уборочная и посевная и озимые надо высеять в срок, - заявил на собрании председатель колхоза. – То есть до середины ноября, примерно.
-  Да, ладно вам, - выкрикнула доярка Люба Тимошина, - а вдруг нам понравится?
-  Ну, коль понравится, - «будем посмотреть», - засмеялся председатель.

Садик начинал функционировать с понедельника. Сколько он будет работать, никто не знал, но Валентине Николаевне очень повезло: она определила туда своих тройняшек и могла не беспокоиться о них.

Областной город встретил Валю золотом засыпающих лип, ярко-оранжевые клены приветливо кивали приехавшей гостье пятипалыми листьями, вовсю цвели астры у дома Верочки, где будет жить во время курсов бывшая староста.
 
В институт усовершенствования Валя зашла сразу: надо было зарегистрироваться, узнать время занятий, количество пар каждый день и другие организационные мелочи.
Каково же было удивление Валентины, когда в фойе института за столом секретаря она увидела Катю Степанову!

-  Привет, подруга! – подошла к ней Валя. – Ты работаешь тут или это общественное поручение? Итак, записывай мои данные, - протянула командировочное удостоверение.
-  Привет, Валюха! – обрадовалась Катя. – Как здорово, что ты приехала, а то даже поболтать не с кем. Ну, как у тебя дела? Муж? Дети? – попыталась съязвить она.
-  Все в порядке! И муж, и мои тройняшки здоровы! – поняв попытку знакомой ответила Валентина. – А ты все в подружках ходишь?  - и тут же застыдилась своего тона. – Будем считать, что обмен любезностями состоялся. Правда, как у тебя дела?
-  Подожди, сейчас зарегистрирую вот этих теток, - указала на стоящих у двери трех женщин Катя, - тогда поболтаем.

Но поговорить им в этот день не пришлось. Курсанты все прибывали и прибывали, и Катя даже голову не могла поднять.

-  Занятия начинаются сегодня в десять, - прочитал кто-то из приехавших на доске объявлений.
-  Что? Уже сегодня? Вот невезуха! – воскликнула красивая пышногрудая блондинка с яркими губами. – Хоть бы дали возможность по городу погулять! – расстегнула она верхнюю пуговицу блузки, открыв еще больше и без того открытую грудь.
-  Смотри не выскочи вся из своей кофточки! – осуждающе произнесла высокая, очень худая учительница в больших очках с темной оправой. – Ишь, вырядилась, как… не учительница…
-  А тебе завидно? – выставив красивую высокую грудь, произнесла блондинка, окинув женщину в очках презрительным взглядом.
-  Ты в институт приехала, а не в притон! – парировала та. – Тьфу! Чему такая может детей научить?
-  А что? В школу – нельзя, в институт – нельзя! Куда же можно?
-  Девочки, девочки, не ссорьтесь! – стала между спорщицами Валентина. – Мы взрослые люди, не школьники, слава Богу! И каждый волен одеваться так, как ему позволяет внутренний голос.
-  Товарищи! – встала из-за своего стола Катя Степанова. – Поднимайтесь в четырнадцатую аудиторию. Там у вас будет первое занятие. Валя, поговорим после занятий, - кивнула она Климовой. – И помните, что каждый день будет строжайший контроль за посещаемостью. Не советую даже пытаться прогулять… Останетесь без командировочных и удостоверение не получите.
-  Ах, как страшно! – передернула плечами блондинка с открытой грудью. – Не пугайте! Не впервой!
-  Я вас просто предупредила, - пожала плечами Катя. – Валентина Климова будет у вас старостой. Она-то и будет отмечать всех отсутствующих, когда меня не будет в институте.

Так начались занятия в Институте Усовершенствования учителей в сентябре текущего года. Каждое утро Катя приходила с журналом отмечать отсутствующих, которых она уже знала поименно. Яркая блондинка, она же Рая из Суджи, на каждое занятие приходила в таких откровенных платьях и блузках, что остальным женщинам было просто неудобно за нее, и они прятали глаза от преподавателей-мужчин. Психологию у них читал сам Ходарев. Он входил в аудиторию и начинал лекцию, практически, не поднимая глаз.

Рая из Суджи выбрала тему курсовой по психологии и стала задерживаться после каждой пары Ходарева, кокетливо накручивая на пальчик золотую цепочку на шее.

Однажды утром Рая не появилась на лекции. Пришедшая с журналом Катя с удивлением поставила против  Раисы Деминой жирную букву «Н».

-  Да она здесь, - сказала соседка Раисы. – Просто она обсуждает курсовую с Ходаревым.
-  Хорошо, хорошо! Спасибо, - Катя вышла, кивнув Валентине. Та вышла следом.
-  Что-то случилось, Кать?
-  Да, вроде, ничего пока, но сердце не на месте. Сейчас зайду к нему в кабинет, проверю.
-  А тебе-то зачем? А вдруг они там… любовью занимаются? Как ты себя чувствовать будешь потом?
-  Любовью? Ты что, Валь, с ума, что ли, сошла? Да он после измены Верочки нашей ни на кого смотреть не может!
-  Постой-постой! Что ты про измену сказала?
-  А то ты не знаешь! Уж кому-кому, а тебе-то Вера, наверняка, все рассказала.
-  Да что именно?
-  Да то! Однажды Саша вернулся домой после работы, а она кувыркается с каким-то мужиком в их семейной кровати…
-  Что ты говоришь?! Что ты говоришь?! Все было с точностью до «наоборот»! Это Верочка застала его в кровати с какой-то шалавой! Она  бросила прямо им в постель обручальное кольцо и перстень, ну, помнишь, что он подарил ей на свадьбе…
-  Да, с красным рубином, - ответила Катя, засовывая левую руку в карман пиджака.
-  И ключи от квартиры, - закончила Валя. – А сама ушла и больше никогда не возвращалась, потому что простить не смогла. А ты говоришь! И не ходи, не ищи эту Райку: она точно с ним где-нибудь трахается!
-  Именно поэтому и пойду! Валя, Ходарев – мой муж. Мы поженились два года назад, и я так хочу ребенка, а он – ни в какую!
-  Во-от что! – протянула Валентина. – Ну, тогда иди, ищи своего мужа! А я пойду в аудиторию, а то занятие началось, а старосты нет!

Катя побежала вниз, к кабинету директора ИУУ.

-  Здравствуйте, Екатерина Петровна! – поздоровалась с женой шефа секретарша.
-  Лидия Ивановна, Александр Николаевич у себя?
-  Нет, его нет. Я видела в окно, как он к машине своей шел, - нехорошо улыбнулась секретарша: старая дева, она завидовала этой девчонке, «некчеме», которая сумела опутать шефа.
-  Один?
-  Не совсем, - елейно улыбалась Лидия Ивановна.
-  В каком смысле - «не совсем»? – не поняла Катя.
-  Ну, видите ли, шеф вышел один, а с кем в машину садился, я не видела.
-  Спасибо! – вылетела из приемной Катя. Теперь она была уверена, что муж ушел «обсуждать» курсовую с Раисой из Суджи.
-  Алла Николаевна, - попросила жена Ходарева методистку, с которой находилась в одном кабинете, - я отлучусь ненадолго. Прикройте меня, если что.
-  Хорошо, хорошо, Катюша, идите! – методистка была пожилой женщиной, завидовать ей было нечему, к тому же  девушка эта ей очень нравилась.

«Я не такая дурочка, как Вера! – кипело у Кати внутри и в голове. – Я не  стану возвращать этому козлу ничего! И, если я застану его с кем-то… Если я только застану его!» По дороге к дому она забежала в фотоателье к знакомому фотографу.

-  Валер, дай фотоаппарат на пару минут! – выпалила она, едва поздоровавшись.
-  Э-эй, девушка, ты в своем уме? Куда тебе фотоаппарат? Ты знаешь, что дряни я не держу, а хороший дать – себя не уважать! Вдруг, потеряешь, отнимут?
-  Валера, я – только домой! И тут же обратно! Дай, дай, Валер! Вопрос жизни и смерти!
-  Ну, ладно! Смотри, Катюха, если – что, не расчитаешься до конца жизни!
-  Да никакого «если что» не будет! Тебе и заказ принесу. Кому же еще?

Добежав до дома, женщина вошла в лифт. Она вышла из него этажом выше и тихонько спустилась к своей квартире. Прислушалась. Тихо. Вставила ключ и открыла дверь. В прихожей наткнулась на что-то. Наклонилась и подняла… женскую туфлю на шпильке. На носочках прошла к спальне. На счастье, дверь была открыта, и оттуда доносились какие-то звуки, похожие на всхлипывание или бульканье. Шагнув вперед, Катя едва сдержала крик: в их семейной постели с завязанными глазами кувыркались Ходарев и Раиса из Суджи.

Опомнившись от увиденного, Катя достала фотоаппарат. Она не просто наблюдала сексуальную оргию, она снимала позы, положения, о существовании которых даже не догадывалась… А потом, когда у любовников возникло желание снять повязки, Катя тихонько покинула свою, вернее, квартиру Ходарева и направилась в фотоателье.

-  Фотографии нужны мне в воскресенье, можно вечером. И, желательно, цветные, - заявила Катя фотографу.
-  Ты что? Нет-нет, и не проси! Мне не успеть!
-  Валера, Валерочка, все отложи, но сделай! Расплачусь сразу! Двойной тариф или – любая цена! 

После работы Катя не вернулась домой. Ходарев стал беспокоиться, потом позвонил родителям жены в деревню. Мать Кати, Евдокия Сергеевна, предупрежденная дочерью, сказала, что дочь приехала домой на выходные.

-  Позовите ее к телефону! – нервно сказал Ходарев. – Я хочу узнать, почему она меня не предупредила.
-   А нету ее! К подружке ушла, - ответила теща и положила трубку.

К окончанию института родители купили Кате однокомнатную квартиру, в которой и жила девушка до замужества. Теперь она понимала, как это здорово: иметь свой угол в такой вот ситуации!

Нет, она не Вера! Помимо своих одежек Катя заберет все, что купил ей Ходарев в течение этого года и кое-что еще, объяснив это моральным ущербом, нанесенным ей мужем. Сделать это сегодня – значит, дать повод заподозрить ее. Нет, она не допустит прокола, не допустит!

В понедельник Валентина пришла в институт под самый звонок на первую пару. В фойе у доски объявлений толпились курсанты не только их группы.
-  Привет, Ирина Анатольевна! – поздоровалась староста с худой учительницей в очках с темной оправой. – Что там? График сдачи курсовой? Давно пора: последняя неделя, и курсы закончатся на целых пять лет! Пойдемте же скорее, сейчас звонок! – и староста заспешила к лестнице.

-  Вы что, не подойдете к доске объявлений? Там такое, такое…!
-  Потом, на перерыве посмотрю!

Прозвенел звонок, и студенты-курсанты, молодые и не очень, дамы в возрасте и редкие мужчины, преподаватели заспешили в свои аудитории.
-  Валя, а ты все-таки сходи, глянь, - бросила старосте Ирина Анатольевна. – А я тебя прикрою. Ты ж недолго будешь…

Пожав плечами, Валентина вернулась вниз и подошла к доске объявлений. По всей доске расклеены были цветные фотографии. Их было семнадцать штук, отличного качества. Честно говоря, сначала женщина решила, что это вырезки из порнографического журнала.

-  Фу, гадость какая! – староста повернулась к лестнице и вдруг взгляд ее упал на самое нижнее фото. Она узнала героев этого фоторепортажа! – Мерзость, мерзость! – срывала фотографии с доски женщина.

За этим занятием ее и застал заведующий областного отдела образования, Некрасов, вошедший в здание через дверь ИУУ. На вход в ОблОНО ставили новую дверь, и все работники отдела шли на работу через вход в институт усовершенствования.
-  А что это мы тут делаем? – подошел к ней Некрасов. – Ну-ка, ну-ка, - он стал внимательно рассматривать оставшиеся на доске фото и, кажется, узнал героев, изображенных на них. По крайней мере, Ходарева узнал точно. – Что это?! Откуда?! – Некрасов выхватил из рук Климовой снятые фотографии.
-  Владимир Павлович…, - начала было Валентина, но Некрасов, не дослушав ее, помчался не к себе, в правый "рукав" коридора, а наверх, очевидно, к кабинету директора ИУУ.

Методкабинет, где сидела Катя Степанова, был открыт, и Валентина подошла к двери. Девушка была одна.

-  Твоих рук дело? – кивнула на доску объявлений Валентина. – Вижу: твоих. Ну, и чего ты добилась? Ты хотела отомстить мужу, а сама уничтожила его и морально, и, можно сказать, физически.
-  С чего ты взяла…, - начала было отпираться Катерина, но Валентина перебила ее.
-  Он разве говорил, что любит тебя тогда, перед свадьбой? А ты его любишь? Разве ты не знала и тогда, и сейчас, что он любил Веру? Знала! Ходарев был честен с тобой, тогда что тебя так задело? Что заставило пойти на такую подлость? Люди нашей с тобой профессии даже думать не должны о такой мерзости, а ты ее совершила, совершила… во имя чего? Семьи? Может, во имя любви к мужу, радость и горе с которым должна делить до гробовой доски? Что ты молчишь? Испытываешь радость от своего «гениального» поступка?
 -   Это он, он поступил со мной подло и мерзко!
 -   Ты знаешь, а ведь ничего плохого он тебе не сделал. Ты, даже уйдя с этой работы, пойдешь в школу и будешь учить детей, а твой Саша не найдет себе работу в случае увольнения, потому что он – психолог! В какой школе есть такая вакансия? Вот и получается, что ты перекрыла ему кислород во всех отношениях.
-  А то, что он таскал в нашу постель всяких баб – это, по-твоему, правильно?
-  Нет, это гадко! И я его не оправдываю. Но он хотя бы получал настоящее удовольствие, занимаясь любовью с понравившейся женщиной, а какое удовольствие получила сегодня ты? Любое дело, хорошее или плохое, возвращается к нам, Катя, возвращается и бьет во сто крат сильнее. Принцип бумеранга… Мне тебя жаль. Как может мужчина любить столь жалкое существо, как ты?
-  Верочке твоей он тоже изменял по-черному! – в запале бросила Катя. – Однако ты не считаешь ее жалкой!
-  Вера – совсем другое дело. Она сильная личность, потому и ушла красиво, не уронив собственного достонства и не унизившись до подлой мести. Ушла, вернув даже его свадебный подарок, который ты напялила на свой палец, зная, что куплено это кольцо было не для тебя… Знаешь, знаешь и чувствуешь это всегда, потому и прячешь левую руку от меня.
-  Что тебе надо? Я уже большая девочка, и ни в чьих советах не нуждаюсь!
-  Мне надо, чтоб ты спасла Александра Николаевича от позора и увольнения. Иди и расскажи все сама. Если этого не сделаешь ты, я открою ему глаза.
 
Опустив глаза, Катя сидела молча. Ее торжество мгновенно улетучилось, лишь только Валентина дала оценку ее сегодняшнему действу.

-  Думаешь, все твои зрители сегодня осудили Ходарева, хоть он поступил мерзко по отношению к своей жене, то есть, к тебе? Нет, мерзавцем и подлецом все наши женщины назвали человека, который, во-первых, устроил эту фотосессию, а, во-вторых, налепил все эти мерзкие фотки тут, в институте, директором которого является твой муж.

Давно стих стук каблуков Валентины, в институте было тихо, и эта тишина давила на сознание сидевшей в своем кабинете жены директора. Неужели она и, вправду, так жалка, что недостойна любви собственного мужа? А как же он оценит ее сегодняшний спектакль с декорациями из фотографий, если она во всем ему признается? Она вдруг почувствовала такую боль в сердце, словно ее только что укололи тонкой раскаленной иглой, и встала: надо спасать мужа, спасать хотя бы его рабочее место!

Ворвавшись в кабинет с табличкой «Директор ИУУ, Ходарев А. Н.», она выпалила с порога:

-  Это я, я, Владимир Павлович!

Некрасов с красным лицом и просто бешеными глазами запнулся на полуслове. Он только что предложил Ходареву написать заявление по собственному желанию и покинуть пределы города, так как работать тут нынешнему директору будет негде. В противном случае, он будет уволен за аморальное поведение.

 Александр Николаевич стоял у окна спиной к двери и даже не повернулся, так что  жена не видела его лица.

-  Что, простите, вы? – задыхаясь от гнева, повторил слова вошедшей женщины Некрасов.
-  Все это… я хотела… а получилось…
-  Вы?! – Некрасов внимательно смотрел на жену Ходарева. Она стояла перед ним пунцовая от корней снежно-белых волос до, наверное, самых ногтей. Ее алые губы скривились, словно у готового заплакать ребенка. – Вы?! – заведующий ОблОНО смотрел на фотографии, потом на жену Ходарева.

А что, собственно, он хотел увидеть, если лицо партнерши провинившегося приятеля было наполовину закрыто повязкой? – Тогда что же ты молчал? И кто мог все это снять? – и вдруг Некрасова осенило:
-  У вас в спальне где-то есть видеокамера! Кто-то захотел подшутить над вами! Идите, Екатерина Петровна, на свое рабочее место. Мы тут не договорили с  Александром Николаевичем.

Спускаясь на первый этаж, Катя ничего не понимала, но ясно было одно: Некрасов воспринял ее слова так, что Саша теперь вне подозрений. И это главное!

На перемене мужчины-курсанты ушли курить, а женщины, как по команде, повернулись к Раисе Деминой. Та опоздала и ничего не знала о случившемся. Женщина достала пудреницу и спокойно поправляла макияж.

-  Ну, допрыгалась? – подала голос Ирина, снимая свои большие очки. – Теперь из-за тебя Ходарева нашего могут попереть из института.
-  Это ты о чем? – подняла красивые глаза Раиса.
-  О твоей фотосессии. Насмотрелись мы сегодня, как вы там с завязанными глазами в постели кувыркаетесь…
-  Что?! – Раиса даже встала. – Что ты плетешь? – почти шепотом выдохнула она и снова села, застегивая пуговицы на красивой оранжевой блузке.
-  Да то и плету, что сегодня на доске объявлений вывесил кто-то штук двадцать ваших фотографий порнографического характера. Иди вниз, посмотри: они, наверное, все еще висят там. Красотка! Кто за чем приезжает сюда!

Сгорая от стыда, сконфуженная женщина опрометью выскочила из четырнадцатой аудитории и помчалась вниз по лестнице.

-  Да нет их там, - встала и направилась к двери староста. – Я их сняла.
-  Зачем? – хохотнула молодая учительница из Щигров. – Такие классные фотки! Дайте посмотреть еще раз!
-  Нет их у меня. Порвала все до единой!

 Валентина стала спускаться вниз по лестнице. Но в фойе Раисы не было. Староста заглянула в кабинет Кати, но и он был пуст. Тогда женщина направилась в туалет, где и нашла героиню фотосессии. Та закрылась в последней кабине и громко, навзрыд, плакала.

-  Что ты теперь ревешь? – стала отчитывать староста провинившуюся Демину. – Что теперь плакать, убиваться?
-  Стыд, Господи, какой стыд! – всхлипывая, проговорила Раиса.
-  Стыдно тебе? А в постель женатого человека ложиться не стеснялась? И ведь это было не один раз!
-  Да, не один раз! А ты знаешь, каково жить с мужем-пьяницей, который в тебе лет десять женщину не видит?! А мне только тридцать пять, Валя! Я красивая, молодая женщина, но никто этого не видит, никто! Мой муж считает, что сына он сделал, дерево посадил, а дом и строить не надо: от отца остался…
-  «Значит, - заявил он мне несколько лет назад, - долг перед Родиной я выполнил и могу жить так, как хочу!» И живет. Утром уходит на работу трезвый, а приходит – пьянь-пьянью! Что мне-то делать? Да я только тут, на курсах, и могу почувствовать себя женщиной! А Александр Николаевич тоже по-своему несчастен: он не любит жену, она его не любит. Разве это семья?
-  А ты, значит, утешить его решила?
-  И его, и себя, - подошла к умывальнику Демина. – Мы ведь никому не мешали, никого не обидели.
-  Только фотографии эти забрал у меня Некрасов, черт его принес!
-  Да ты что? – Раиса даже присела. – Что же теперь будет?!
-  Одному Богу известно… Я думаю, что тебе надо исчезнуть. Придумай что-нибудь, а еще лучше – больничный возьми. Есть такая возможность? Вот и хорошо! Удостоверение тебе я выпишу и перешлю, а вот за командировочным листом… Хотя и его я забрать попробую. Только ты сразу в институт позвони, что заболела. Все, я ухожу.
-  Валя, принеси мне сумку, пожалуйста, не могу на глаза никому попадаться!

После ухода Некрасова Ходарев повернулся к жене.

-  Катенька, прости меня, прости! И – отдельное спасибо за то, что нашла, о чем сказать Некрасову. Он принял эту женщину за тебя: волосы белые, губы в яркой помаде. Пол-лица закрыто повязкой. Он еще сочувствовал мне, что завелась какая-то крыса в коллективе, которая насмешки чинить вздумала…
-  Я подаю на развод, я так не могу и не хочу жить! Ты все время мне врешь, всегда! Вот и про Веру наврал: не ты ее, а она тебя застала в постели с проституткой, потому и ушла. Я тоже уйду, как Вера. Живи, как знаешь! Я виновата перед тобой, но я загладила свою вину, взяв все на себя. Пусть думает, что это наши любовные игры. Но тебе я этого не прощу никогда! Я сегодня же заберу свои вещи… Живи, как знаешь… - повторила и, повернувшись,вышла из кабинета.
-  Прости меня, Катя, ну, пожалуйста, прости! Я тебе клянусь: больше этого не повторится, никогда не повторится! – встал перед женой на колени Ходарев.
-  Я знаю, ты не любишь меня… Ты всегда любил Веру, но ведь ты изменял и ей. Почему?! Почему?! Почему?! Что в твоих женах не так? Чего в нас нет такого, что ты находишь у своих случайных баб?
-  Ты не поймешь, котенок! Не поймешь, и я не знаю, как тебе это объяснить…
-  А ты попробуй, все-таки попробуй!
-  Пойми: ни одна жена никогда не позволит того, что я делаю с моими временными подружками… А мне скучно заниматься классическим сексом, поэтому я ищу все новые и новые позы, разыгрываю такие любовные игры, что…
 
Молча смотрела на него Катерина, качая головой. Она не верила ни одному слову мужа.