Три дня в Париже. У Ходаревых большие перемены

Все это рассказала Верочке Валентина Николаевна, вернувшись в пятницу с курсов. Забрав от подруги своих детей, счастливая мать повела их купать, мерять обновки, смотреть привезенные игрушки. Жизнь в Авдеевке шла своим чередом.

Через два года, пятого сентября, умерла Елена Михайловна. Накануне она позвонила Вере Алексеевне и отказалась от молока.

-  Верочка, - слабым голосом сказала в трубку. – Ты мне завтра молока не бери, да и хлеба, пожалуй, не надо. Есть еще. Этот бы доесть… Ну, все, прощай, моя милая… Спокойной ночи… «Как хорошо, что коробку я к тебе отнесла, в шкаф поставила, где Никина кукла стоит, - подумала старушка. – Главное, все сделать вовремя».

Положив трубку, Елена Михайловна посмотрела на окно: на улице было совсем темно. Старушка увидела, как шевельнулась штора и показалась она, Смерть, которая  все еще пряталась за тюлевой гардиной, видимо, боясь яркого электрического света.
 
Последние дни Елена Михайловна, оставаясь одна в пустой квартире, испытывала чувство страха. Она слышала хор каких-то далеких голосов и видела иногда мелькавший то у шкафа, то у окна силуэт Смерти. Так ясно и близко она еще никогда не являлась перед старой женщиной.

Елена Михайловна решила перехитрить незваную гостью. Сделав вид, что идет в зал, старушка быстро шмыгнула в свою спальню, включила свет и захлопнула дверь. Теперь ей не было страшно. Еле передвигая быстрые когда-то ноги, добралась до своей постели и села. Сняв теплую кофту, накинула ее на ноги (они последнее время мерзли), хотела раздеться, даже ночную рубашку достала из-под подушки, но передумала.

Натянув на себя одеяло, закрыла глаза. И, пожалуй, впервые почувствовала полное безразличие ко всему. Сердце постепенно наполняла холодная пустота, равнодушие. Она заснула. Свет всю ночь горел в маленькой спальне большого человека: военной разведчицы, кавалера трех Орденов Славы, преданного,  верного и очень ответственного работника Комитета Государственной Безопасности…

Ранним утром ее разбудил тонкий звон колокольчика. Елена Михайловна открыла глаза и осмотрелась. Опять этот звон! Кто это играет в ее квартире? Старушка медленно опустила ноги, нащупала старые удобные тапочки и зашаркала ими, держась за стену.

 В квартире не было никого. Она дошла до входной двери, открыла все замки и села на стоящий там мягкий удобный стул. Внезапная слабость буквально парализовала тело старого человека. Она хотела позвонить Верочке, но не смогла поднять руку, мысли и образы стали путаться в голове, веки стали тяжелыми, и поднять их не было никакой возможности. Да и зачем? Она хотела положить на тумбочку трюмо связку ключей, но рука не поднялась, пальцы разжались, и ключи со звоном упали прямо к ее темным удобным тапочкам. Но их звона соседка Верочки уже не услышала…

Сегодня, как всегда, Вера Алексеевна торопила Нику, которая, по словам матери, очень медленно собиралась. Когда они вышли на площадку, Вера Алексеевна стала запирать дверь на ключ, а Ника вскрикнула:

-  Тихо, мамочка, тихо!
-  Что? – не поняла мать.
дзинь!»
-  Ника, не говори глупостей! – рассердилась Вера. – Некогда шутки шутить!
-  Мамочка, но я, правда, слышала «блям-дзинь!» Пойди, посмотри, кто там блямкает-дзинькает?

Вера Алексеевна подошла к пятой квартире и позвонила. Тихо. Позвонила снова. И опять – тишина.

-  А вот это мне уже не нравится! – сказала дочери и толкнула дверь плечом. Дверь открылась, и Вера Алексеевна вскрикнула.
Подбежав к сидящей на стареньком стуле тете Лене, коснулась ее плеча.

-  Тетя Лена, с вами все в порядке? - и вдруг все поняла.

Выпрямилась, как-то беспомощно посмотрела на дочь  и стала набирать номер телефона «Скорой», потом позвонила в школу, где работала после возвращения в родной город уже второй год:

-  Александр Павлович, я сегодня не смогу выйти на работу. Завтра напишу заявление на один день бесплатного отпуска... Соседка умерла, а у нее, кроме меня, - никого!

Дожидаясь приезда медиков и милиции, Вера Алексеевна отвела в свою квартиру Нику, которая никак не хотела уходить и все спрашивала:

-  Мамочка, а баба Лена насовсем умерла? Навсегда?

Успокоив дочь, Вера вернулась в квартиру соседки и стала звонить по адресам и телефонам, найденным в записной книжке покойной. Сначала позвонила в Москву.

-  Алло! Это квартира Слепцовых?
 
Услышав утвердительный ответ, представилась и сообщила о смерти соседки.

-  Сегодня утром умерла ваша родственница, Симонова Елена Михайловна. Я не знаю, кто она вам, но прошу вас приехать, по возможности, сразу.
-  Баба Лена умерла? – услышала в ответ слова, сказанные каким-то непонятным слэнгом. Словно слова эти растянули, как резиновые. – Ну, и чо? Мы не сможем приехать: предки работают, вооще… Папан вооще в командировке в Испании, а мамхен трудится, как пчела, вооще… Нет, мы не приедем.
-  А с кем я говорю? Мне нужна Лилия Григорьевна.
-  Ты вооще, тетка, чо, не догоняешь? Я тебе говорю, что мы не приедем. Некогда.
-  Но так же нельзя… - начала было Вера Алексеевна, но услышала такие слова и выражения, что вынуждена была положить трубку.

-  Кто это был, Эмилия? – спросила подругу-москвичку нескладная девица в дорогих одежках.
-  А я чо, знаю? Какая-то провинциалка…, - девушка поправила короткую челку ярко-рыжих крашеных волос.
-  А чо ей надо было?
-  Чо-чо? Ничо! Сказала, что бабка там умерла, дальняя родня моей мамхен, чтоб хоронить приезжали.
-  Ну, а ты чо, вооще?
-  А я сказала, чо некогда нам… Ты чо, не слышала?
-  Ну, матери позвони на работу! Она сама решит, ехать или нет, - нормальным голосом произнесла подруга и поежилась: совсем недавно она схоронила свою бабушку, которую очень любила, и эта боль утраты еще жила в ней.
-  Не, не буду! Ехать туда – только бабки тратить! А они, чо, лишние, что ли?
-  Ты что, ненормальная? А если эта бабушка дорога твоей матери? И ты не скажешь ей?!
-  Ты, Рита, после того, как твоя бабхен лапы надула, стала какой-то странной. Ну, если умерла баба Лена, то приезд моей матери ее не поднимет и не оживит, так? Тогда чо туда ехать?
-  Это ты ненормальная! – резко ответила Эмилии  подруга и ушла, оставив ту в глубоком раздумье.

Нет, Эмилия не скажет матери о звонке из далекого провинциального города. Она просто забудет о нем. И вспомнит только несколько дней спустя, когда отец вернется из командировки. Сидя за столом во время ужина, девушка услышит, как сокрушается мать по поводу похорон своей коллеги, умершей от рака легких.

-  Ты только подумай, Вадик, она совсем молодая, - вытирая глаза кухонным полотенцем, рассказывала мать. – И дети совсем еще крохи…
-  Да, смерть всегда страшна, в любом возрасте жаль ушедшего человека, а если еще и молодой…, - вздыхал, поглаживая руку жены, отец. – Все как-то образуется, Лиля! Есть же у нее муж, родные. Не бросят детей.
-  Да, конечно! Это в одиночестве умирать страшно… Я вот все думаю: как там тетя Лена? Она ведь одна, совсем одна! А, если бы не она, не видать бы мне ни института, ни, тем более, работы в Москве… И с тобой бы мы никогда не встретились, если бы не она! Надо на Октябрьские праздники съездить к ней, а то забыли совсем, а тетя Лена ведь такая старенькая…
-  Ой, мамхен, я и забыла сказать: тебе звонила какая-то тетка, что баба Лена умерла, - аппетитно хрустя яблоком, заметила Эмилия.
-  Что?! – в один голос выдохнули родители. - Что ты сказала? – повторила мать. – Когда звонила?! Кто?!  Да не молчи ты, говори!
-  А я, что, помню? Может, неделю назад, может, больше или… меньше…
-  Что? – осипшим голосом выдохнула мать, а отец уставился на Эмилию, словно видел ее впервые. – И ты – не сказала?! Кто же ее хоронил? Звонил – кто?
-  Ну, подумаешь: забыла совсем! – совсем не испытывая чувства вины, передернула плечами дочь. – Больше мне делать нечего: телефонные звонки принимать! Я вам не телеграф! Не знаю, кто: соседка какая-то…
-  А чем же так занята твоя голова? Чем?! Я спрашиваю! – хлопнул по столу рукой отец. – Чем?! Школу ты пропускаешь, уроки не учишь, матери с уборкой не помогаешь, насколько я знаю, даже в «Булочную» за хлебом сбегать не можешь: мать сама это делает…
-  Славка ваш много помогает! – капризно скривив красивые губы, перебила отца Эмилия.
-  Молчать! – взбеленился отец, видя, что дочь даже не чувтвует за собой вины. - Славка?! Славка – отличник учебы, спортсмен и будущий офицер! И он, к твоему сведению, и посуду моет, и мусор выносит, и в своей комнате убирает! Сам стирает свои носки и трусы, потому что настоящий мужчина эти вещи должен делать сам! А ты…, - отец даже задохнулся от негодования. – Вот, Лиля, плоды твего воспитания! Ты решила, что дочь воспитывать в любви и нежности будешь ты, а воспитание сына – моя обязанность… Перед тобой во всей красе сидит монстр, эгоистичная, завистливыя, лживая особа, которая научилась тобой манипулировать… Ничего у нее не болит и не болело никогда! Все она тебе врала, врала с самого раннего детства!  Все! Теперь я освобождаю маму от забот о тебе, я сам этим займусь! Все эти заграничные шмотки снять немедленно: будешь носить то же, что носят твои одноклассницы. И после окончания неполной средней школы – в ПТУ, а там, как Бог даст! Никто тебя тащить в институт не будет, а твоих знаний хватит только на профтехучилище! Марш в свою комнату и мне принеси все до одной вещи, что я привозил из-за гарницы, все до одной!

Мать девочки сидела, словно отрешенная: умерла тетя Лена, заменившая ей всех родных сразу, а она даже в последний путь проводить ее не приехала…
Раскачиваясь из стороны в сторону, Лиля заплакала, заголосила, причитая, прося прощения у своей умершей тетки. Муж словно споткнулся, услышав причитания жены.

-  Вот и съездила я к тебе, милая, дорогая моя тетечка, - рыдала Лиля. – Вот и навестила тебя в твоей теплой, уютной квартире, вот и расчесала твои седые волосы, а ты так любила, когда я тебя расчесывала…

Это происходило в квартире московской племянницы Елены Михайловны спустя девять дней после ее смерти …

А в день смерти никого из родственников не было рядом. Только соседка, Вера Алексеева, которой тетя Лена была и советчиком, и старшим другом, и самым близким человеком.

А после разговора с "чокающей" девицей, подумав немного, Вера все же остыла потом  и нашла номер телефона секретариата Комитета Гоударственной Безопасности родного города. Назвав себя, сообщила о смерти бывшего их сотрудника и отчиталась, что успела сделать.

-  Большое спасибо, что вы не остались в стороне, - услышала четкий голос делового человека. – Мы все сделаем, как положено.

Хоронил Елену Михайловну Симонову Комитет Государственной Безопасности, в котором она проработала всю свою жизнь. С почестями, с военным залпом у могилы. И поминки были богатыми. Все было, как сказала бы сама тетя Лена, «чин чинарем»…

А на Октябрьские праздники в первый подъезд дома номер восемь по улице Дружининской вошла худенькая женщина в дорогом осеннем пальто и такой же шляпе. Поднявшись на второй этаж, женщина немного подумала, потом уверенно подошла к двери шестой квартиры и нажала на кнопку звонка. Дверь открыли не сразу.

-  Вам – кого? – приоткрыв дверь, посмотрела на незнакомку соседка покойной Елены Михайловны.
-  Здравствуйте! – с просительной осторожностью кивнула позвонившая. – Я - племянница Елены Михайловны… Так получилось, что я не смогла приехать на похороны, - она заплакала и стала вытирать слезы мокрым носовым платком. – Скажите, это вы ее хоронили?
-  Нет, не я! - открыла дверь соседка. - Здравствуйте и вам… Похоронами занимались органы, она ведь всю жизнь там проработала… И дочь ее покойной подруги, Верочка Алексеева, из восьмой квартиры. Нет-нет, не спешите: ее сейчас нет дома, в школе она.
-  Но школы же на каникулах, - неуверенно произнесла племянница Елены Михайловны.
-  Это дети на каникулах, а учителя все равно на работу ходят. Подождите ее внизу, она уже скоро придет, - бросив на приезжую недружелюбный взгляд (надо же: даже на похороны тетки не приехала!), хозяйка шестой квартиры захлопнула дверь.

Вера Алексеевна с Никой возвращались домой. Они зашли в продовольственный магазин и купили необходимые продукты. Проголодавшаяся девочка с удовольствием уплетала булку с маком, отворачиваясь от усиливавшегося ветра. К своему подъезду они уже бежали, боясь, что у самого дома их настигнет дождь.

На скамейке у подъезда сидела прилично одетая женщина, на которую мать с дочерью не обратили особого внимания: мало ли, кто может сидеть тут?

Вера с силой потянула на себя тяжелую, обитую металлом дверь.

-  Мамочка, мамочка, подержи ее чуть-чуть! – зацепившись ранцем за замок, попросила Ника и торопливо стала отстегивать лямку ранца.
-  Простите, пожалуйста, вы - Вера Алексеева? 
-  Нет, тетя, - наконец-то справившись с ранцем, ответила девочка. - Мы с мамой – Ходаревы.
-  Простите! – виновато отозвалась незнакомка и опять опустила голову.

Казалось, ее не пугал приближающийся дождь, ветер, срывающий последние листья с деревьев и готовый распахнуть даже застегнутую одежду. Она сидела, нагнувшись к земле, словно что-то рассматривая там.

-  Да, это я Вера Алексеева, - остановилась Верочка. – А тебе, - заметила она дочери, - я сто раз говорила: никогда не вмешивайся в разговор взрослых! У вас ко мне дело?
-  Я племянница Елены… - не договорив, заплакала женщина.
-  А-а, так это с вами я разговаривала, - сухо отозвалась  Вера Алексеевна.
-  Не со мной, не со мной! Вы разговаривали с моей дочерью…
-  Ладно. Идемте к нам. Сейчас дождь начнется, - предложила Вера приехавшей москвичке и первой вошла в подъезд.

Ника уже открыла дверь и успела снять сапожки. Обидевшись на мать, девочка ушла к себе, даже не поздоровавшись с гостьей.

После ужина Вера долго рассказывала Лиле о последних годах жизни тети Лены.

- Она все время ждала вас, - вздыхала хозяйка восьмой квартиры. – Каждый праздник ждала. Наготовит, бывало, всякой всячины, сидит у окна и ждет… А потом начинает всех угощать и холодцом, и пирожками, и салатами…

Лиля молча плакала, заменив мокрый носовой платок махровой салфеткой. Как и кому теперь объяснить, на сколько дорога была ей всегда тетка? И не приезжала не потому, что забыла ее, а потому что все откладывала на «потом», а потом опять что-то мешало: то Эмилия болела, то муж в очередной командировке… А дни бежали, потом месяцы, потом годы…

-  Господи, я ведь ее так любила! – рыдала женщина. – А за последние пять лет так и не нашла времени проведать…
-  О любви надо говорить живым! – укоризненно качала головой Верочка. – А ушедшим от нас навсегда эти слова и признания не нужны, совсем не нужны… И дочь вы упустили, коль она не сказала вам о таком горе. Значит, девочка растет эгоисткой, черствой и жестокой. Простите меня, это, конечно, ваша дочь,  и я не собираюсь вам что-то советовать. Мы очень любим своих детей, но любовь не должна быть слепой, Лиля, иначе с девочкой могут быть проблемы. Теперь что же, горю не поможешь. Пойдемте в ее квартиру. Там все осталось, как при тете Лене. Жилье это шесть месяцев будет неприкосновенно, и вы можете забрать все, что захотите, - распахивая перед приезжей москвичкой дверь теткиной квартиры, говорила Верочка.
-  Забрать? Что вы! Мне ничего не нужно! Моя семья ни в чем не нуждается, мы очень обеспечены, - уверенно ориентируясь в квартире, говорила Лиля. – Это вы можете взять себе, что захотите, - выступая в роли хозяйки, продолжала племянница Елены Михайловны. – А квартира? Что с ней будет?
-  Квартира эта ведомственная, поэтому через шесть месяцев здесь поселится кто-то из КГБ. Лиля, у меня есть к вам что-то, вроде предложеня, - неуверенно начала Верочка. – Дело в том, что тетя Лена оставила мне шкатулку. Я думаю, что в ней семейные реликвии, может быть, даже какие-то ценные вещи. Я ее все не открывала, слепо надеясь, что объявится кто-то из родных. И вот приехали вы… Пойдемте ко мне, я вам ее отдам. А, может, вы хотите остаться тут?
-  Да-да, конечно! Я, если можно, хотела бы остаться в тетиной квартире, - подняла на Веру полные слез глаза московская гостья. - Я ведь тут провела свою юность.  Вы позволите?
-  Конечно! Пока еще она не опечатана, и ключ у меня. Это на случай приезда родных: вдруг кто-то захочет оставить себе на память либо библиотеку, либо ковер или что-то из бытовой техники… Вот вам ключ, оставайтесь! – передала приехавшей племяннице ключи с брелоком.
-  Я только заберу у вас сумку! – прошла в открытую квартиру Верочки племянница Елены Михайловны. – И пальто, и сапоги тоже…
-  Шляпу забыли! – подала ей головной убор Вера и захлопнула дверь.

Живя в деревне, Вера Алексеевна привыкла вставать рано. И сегодня она торопилась в гастроном, пока Ника спокойно спала в своей кроватке. Купив молока, мягких булочек и картошки, Вера возвращалась домой. Проходя мимо почтовых ящиков, заглянула в свой и обнаружила в нем … ключи от квартиры тети Лены с красным брелоком в виде сердечка.

 Войдя в пустую квартиру соседки, женщина заметила: тут что-то не так.

Прислонившись к дверному косяку, обводила глазами знакомые предметы. Вроде, все на своих местах, но… Диван был немного выдвинут влево, оставив полосу скопившейся пыли. Подойдя к нему, Вера опустила немного приподнятый угол ковра и заметила на пыльной полосе след тапочка. Заподозрив неладное, приподняла только что опущенный угол ковра и заглянула на изнаночную сторону.

По всей ширине пришит был карман из темно-синей ткани. Уголок этого кармана надорвали. Видно, очень спешили проверить содержимое необычного тайника. В том, что это был тайник, Вера уже не сомневалась. Видно, еще при жизни тетя Лена рассказала племяннице, где хранит что-то очень ценное. И это «что-то» было, видно, настолько ценным, что племянница покойной соседки не зашла за оставленной Еленой Михайловной шкатулкой.

-  Ты знаешь, - говорила она минутой позже Валентине по телефону, - я все-таки не понимаю, почему Лиля уехала тайком. Что бы она не взяла в квартире тетки, она на любую вещь (или вещи) имеет полное право… Мне даже обидно как-то…
-  Пусть это будет самая большая обида в твоей жизни! – усмехнулась подруга. – А что там, в этой шкатулке?
-  Не знаю. Я ведь не открывала ее. Это не моя вещь, зачем же мне открывать ее?
-  Ой, Вер, а я бы не выдержала, обязательно посмотрела бы… Ну, ладно! Что там у вас нового?
-  Все по-старому! Ходарев звонил. Он считает выставку своих фотографий моих рук делом… Представляешь?
-  Как?! Разве Катерина не призналась ему ни в чем?
-  Значит, не призналась.
-  Вот же мерзавка! Я сама ему расскажу.
-  Ты что, с ума сошла? Зачем? Помирились люди, и хорошо! И пусть живут себе. Не лезь, не лезь, Валечка! Ты же знаешь, что третий – лишний!
-  А что, они помирились?
-  Понятия не имею. Наверное…

Но Вера ошибалась. Ходаревы не помирились. Катя подала на развод, а Ходарев выставил на продажу свою квартиру.
                *     *     *
Разговоры о причинах развода Ходарева со своей второй  женой в институте, где он работал, не прекращались. Дошло до того, что в областной газете иногда появлялись статьи о несоответствии Ходарева А.Н. занимаемой должности из-за его аморального поведения. Приводились примеры его преподавательской деятельности, когда он склонял к сексуальным действиям студенток, которые не могли сдать ему зачет или экзамен, назывались даже фамилии. никаких фактов не было, конечно, и все же
 это в конце концов и заставило его принять такое решение.
 
Уволившись, он поехал к родителям, чтоб посоветоваться и услышать мудрое слово матери относительно принятого им решения.

-  Здравствуй, Николаич! – приподнял старый, как и он сам, картуз дед Матвей. – Приехал посмотреть нового племянника?
-  Какого «нового», дед? Разве бывают дети новые или старые? – засмеялся, покачав головой, Александр.
-  А то как же, конечно, бывают! Алена, сестра-то твоя, ишшо одного народила! Вот тебе и «новый»! Все гуляет, все рожает да на лавку матери сажает! А та и рада, дурища! Я бы, на месте твово отца, хвост ей на голову завязал ишшо посля первого, что в подоле принесла, а он… Эх! – махнул свободной рукой дед Матвей, другой придерживая вязанку травы, которую скосил на лужку для своей козы Маньки.
-  То есть, у Алены третий мальчик родился?
-  Ну, а я тебе об чем толкую? То-то нынче обрадуются родители твоему приезду! Мария-то, мать твоя, всем говорит, что это за вас двоих Алена старается, план выполняет! А еще вчерась объявила под коровами, что ты и сестру, и детей ее в город заберешь, пропишешь там и будешь им заместо отца. Ты ж и, взаправди, директор института?
-  Да.
-  Ну, я тебе верю, а все равно не советую сестру забирать: повесит она на тебя детей, а сама, как таскалась, так и будет таскаться, да ишшо по городу. Там мужиков поболе, чем у нас тут… Вон, гляди, батя твой на «лисапетке» кудай-то едет... Не тебя ли встречать?   
-  Нет, они не знали, что я приеду, - покачал головой Александр. – Привет, пап! – пожал он руку отцу, остановившемуся рядом. – Ты куда это, на ночь глядя? 
-  В магазин мать послала. Сок для Алены купить, -  ответил отец, пожимая руку сыну. – Здоров будь, Матвей Савельевич!
-  И тебе тоже – здрасте! – ответил старик, сворачивая к своему дому. – А Алене своей купил бы лучше какого-нибудь зелья отворотного! Ишь, сучка какая! 
-  Пап, Ленка что, правда, опять родила?
-  Опять, сынок, опять…
-  Ну, а мать – что?
-  А то ты не знаешь! Защищает ее, конечно! Ты чего это серед осени приехал? Случилось что? Почему один?
-  Уезжаю я, пап, в Москву уезжаю. Там работу буду искать по своей специальности, - уклончиво ответил Александр отцу, и тот не стал лезть с расспросами.

Двор родного дома Саша не узнал: кругом валялись детские игрушки; в углу, под березой, стоял поломанный детский велосипед, в другом углу высилась куча грязного белья; на веревке, протянутой от крыши дома до сарая, висели пеленки, у крыльца стояла старая оранжевая коляска… 

-  Да-а, - только и сказал вернувшийся в родные пенаты сын.
-  Что – да? – выглянула мать с ребенком на руках. – А ты как хотел? Полный двор детей! Тут уж не до уборки!
-  Здравствуй, мама! Как здоровье?
-  Если б тебя беспокоило мое здоровье, ты б не сидел в своем институте, а приезжал бы к матери! А то и забыл совсем про мать, про сестру и племянников своих родных!
-  Число которых  растет, как грибы после дождя!
-  А тебе и завидно? Своих-то нету!
-  Да куда же мне приезжать? Тут, я думаю, для меня и  угла не найдется… Мама, ты ничего не забыла?
-  А что я забыла?
-  Ну, к примеру, поздороваться с сыном… Но не это главное. Мама, мы же с тобой договорились: после рождения второго ребенка ты отправишь Ленку работать. Ей надо чем-то занять свободное время, надо, мама!
-  Я тебя и послушала, отправила ее в райцентр. Она в столовой официанткой была. Но ты же знаешь, что она у нас красавица, вот и не давали ей проходу… Был бы хороший брат, поехал бы, вступился за честь сестры, а то только поучаешь… Учитель нашелся!
-  Мама, ты слышишь себя? Что же, каждая красивая девушка каждый год приносит в дом родителей незаконно рожденных детей? Мама!
-  Молчи, а то Алена услышит, обидится!
-  Когда это наша Ленка - Аленой стала? Почему со мной ты была строгой, а с нее пылинки сдуваешь? – Саша выкладывал на стол в коридоре привезенные гостинцы. – За каким соком ты отца в магазин отправила? Осень на дворе! Фрукты сами в рот просятся, а ей консервантов захотелось!  Спит малыш уже, клади его в коляску. Где остальные племянники?
-  Мультики смотрят, и Алена с ними. Это она меня так заставляет себя называть, - шепотом сказала мать, укладывая младенца. – Рук не чувствую…
-  Так почему ты с ребенком сидишь, а мамашка ненормальная эта мультики смотрит? Ну-ка, ну-ка, на кого похож? – наклонился Александр над коляской и сразу выпрямился. – Мама, а этого она от негра родила!
-  Что ты, что ты?! – испуганно замахала руками мать. – Негры же черные, а он – нет.
-  Мама, младенцы имеют именно такой цвет кожи, как у твоего внука. Будет расти, и цвет кожи будет темнеть… Мама, что же ты делаешь? Почему оправдываешь Ленку?
-  Потому что хочу, чтоб она нашла такого мужа, который увез бы ее в город и обеспечил ей такую жизнь, такую жизнь…, - мечтательно проговорила мать.
-  Ты и сейчас думаешь, что она принца найдет?
-  Думаю, думаю!
-  Мама, у нее три ребенка уже! К тому же один из них – негритенок, кого она может найти?
-  Ладно, ты-то чего приехал? За просто так ты не ездишь, - отрезая себе кусок колбасы, привезенной сыном, спросила мать.
-  Уезжаю я, мама, в Москву уезжаю. Там работу буду искать.
-  А квартиру кому? – подозрительно взглянула мать на Сашу.
-  Никому! Я выставил ее на продажу. Эту продам, а в Москве что-нибудь куплю…
-  То есть, как это «продам»? А мать ты спросил, чтоб квартиру продавать? А Алену с ее детьми куда же? Не-ет, сынок, никто тебе не позволит продавать квартиру, так и знай!
-  А причем тут ты и, тем более, Ленка? Вы что, помогли мне чем-то, пока я учился? Может, деньгами? Может, советом своим? И к квартире моей ни ты, ни сестра моя любимая никакого отношения не имеете. И детей, которых нагуляла твоя «Алена», - произнес он с сарказмом имя сестры, - я воспитывать не собираюсь! Не собираюсь!
-  Спасибо, сынок, уважил мать на старости лет! Я-то думала, что на тебя опереться могу: все-таки директор института, зарплата теперь немаленькая, то-се… А он шиш матери показал! А мы тебя учили, учили и научили на свою голову!
-  Мама, что означают твои слова «учили, учили»?
-  А то и означают, что если б не отец с матерью, где бы ты был?
-  Там же, где и сейчас. Ты, видно, забыла, что с первого курса и до сегодняшнего дня я ни разу не попросил у тебя ни копейки. Я содержал себя сам… Мама, неужели ты это забыла? И квартиру я тоже купил себе сам, вступил в кооператив и купил.
-  И – что теперь? Зато ты ни разу не помог сестре и ее детям, а мог бы перечислять ей какие-никакие алименты…
-  Алименты платит отец детей, а я к этим детям никакого отношения не имею. Мама, у тебя ведь, кроме дочери, еще был сын, о котором ты вспоминала только тогда, когда нужны были деньги. Я ничего не путаю?

Мать молча жевала колбасу, не глядя на приехавшего сына: она так надеялась, что он заберет сестру, пристроит ее работать в своем институте, найдет детям место в детском саду… Ни на одну минуту, никогда не думала Мария, что у ее «Буратино» может быть личная жизнь. Узнав, что он женился, очень удивилась.

-  Да, это ненадолго! – сказала мужу. – «Буратиной» он был, «Буратиной» и остался! Мне никакая невестка не заменит родную дочь! Молчи, молчи! – повысила голос, видя, что Николай хочет что-то возразить. – А если он директор, как говорит, то еще как о сестре думать должен! Я сказала: молчи!

Сегодня Николай Фомич решил поговорить с сыном, сказать о своем решении уехать отсюда на свою Родину. Поэтому позвал Сашу на улицу. Они пошли в сад, где стояла сделанная еще покойным дедом, отцом матери, дубовая скамья.
Сев с краю, отец достал пачку «Примы», протянул сыну.

-  Пап, я не курю и тебе не советую! – отстранил руку Николая Фомича Саша. – Брось! Побереги свое здоровье!
-  Разговор у меня к тебе, сынок, не простой разговор, - начал отец. – Без сигареты не обойтись…
-  Ну, давай поговорим. Только если и ты о сестре и ее детях, лучше не начинай… Скажи, пап, почему в своем родном доме я всегда чувствовал себя лишним? Теперь я прочно стою на ногах, дважды был женат, и никто никогда не поинтересовался моей жизнью. Почему? Неужели я – подкидыш?
-  Нет-нет, что ты выдумал? Просто мать наша – властная женщина, в этом и моя вина, да! Я с самого начала повел себя неправильно… Знаешь, я ведь с Украины, служил тут, в Клюкве… Увидел однажды твою мать в электричке, влюбился без памяти и домой не поехал, тут остался. Поженились. Мне бы уйти с молодой женой из этого дома, хоть на квартиру, но… не ушел. Так и прожил всю жизнь в примах. Это не считается, что и крышу перекрыл, и отопление паровое сделал, и воду в дом провел…
-  И пристройку на две комнаты сделал, - добавил сын.
-  Да - да, и пристройку тоже… а все равно – примак! Земля-то дедова. Голос на Марию не повысил ни разу: все обидеть боялся. И вот, сам видишь, до чего дожился. Я, если хочешь знать, уже и забыл, когда спал с ней… А мне только шестьдесят, сын, и женщина мне ой как нужна! В общем, решил я уехать домой. В прошлом годе ездил туда, на Украину, сестра познакомила меня с женщиной. Огонь-баба, сынок! Я даже о возрасте своем забыл! А тут я – кто? Скотник, косарь, пастух, хлебороб – обслуга, одним словом! Со мной никто не считается. Дочь черт-те что творит, а сказать ей ничего нельзя: красавица потому что… Эх-ма!
-  Озадачил ты меня,отец! – удивленно сказал Александр и добавил. – И не шестьдесят тебе, пап, а шестьдесят семь уже… И потом, что же они, одни останутся?
-  У матери сбережения есть, и немалые! – еще больше удивил сына Николай Фомич. – Наймет кого-нибудь, ей и накосят, и огород вспашут…
-  То есть, ты все уже решил?
-  Все решил, сынок. А шестьдесят семь – это не восемьдесят… Ждет меня Оксана там, и мое сердце к ней тянется.
-  Но ведь и там ты в примах будешь?
-  Нет-нет! Там дом моего отца стоит, меня дожидается. Так что мы с Оксаной будем в нем жить. Свой она сыну своему женатому оставит…
-  Вот, значит, какие у нас перемены: я – в Москву, а ты – на Украину, а мать с сестрой тут жить будут. Я правильно понял? Может, это и к лучшему: Ленка за ум возьмется. Давно пора… Ты мне дай свой тамошний адрес: не хочу тебя из вида терять.
-  Спасибо, что понял, сынок! А им я деньгами помогать буду, хоть и незачем, вроде… А адрес старый, деда твоего адрес. Ты ж его знал когда-то, неужто забыл?

Вечером Саша решился на разговор с матерью. Он знал, что нелегким будет этот разговор, потому что речь об отъезде отца пойдет.

-  Мам, можно к тебе? – заглянул в спальню к матери, когда та расчесывала на ночь свои значительно поредевшие волосы.
-  Ну, заходи уже, что стоишь за дверью, как чужой?
-  Отец на Украину к себе собирается, ты как, не против?
-  Что он забыл на своей Украине? Нашел время! Еще огород не вспахан, бурак не убран, - заворчала она. – Надолго?
-  Он поедет, когда все огородные работы будут закончеы, - уклончиво ответил сын. - Да, я думаю, все вместе мы быстро справимся.
-  Не поняла, - повернула голову к сыну Мария. – А ты что, надолго приехал? И огород убрать поможешь?
-  Ну, конечно!
-  А-а, ну тогда пусть уезжает хоть насовсем! Главное, чтоб с огородом управиться!
-  Насовсем? А ты подумала, что сказала?
-  А что я такого особенного сказала? От него все равно пользы, как от козла молока!
-  Мам, ты что такое говоришь? Да он же все делает, все умеет! Да у него руки просто золотые!
-  Может, и золотые, только растут не оттуда! – недовольно буркнула мать, вставая от зеркала. – Пусть себе едет. Я вижу, что он все мается, мается, а сказать толком ничего не может. Алена! – крикнула дочери. - Детей уложила?
-  Уложила! – ответила из соседней комнаты дочь, которая внимательно прислушивалась к разговору брата с матерью.
-  Не понимаю я тебя, мама! А если он и, вправду, уедет насовсем? Там у него дом дедов его дожидается, ты же помнишь этот дом?
-  А то там некому в доме этом жить! – с сердцем сказала мать. – Ты-то откуда знаешь? Говорил тебе что-то отец?
-  Да, тетка Дарья ждет его, дом не продают, потому что дед отцу его подписал.
-  Хороший муж и отец продал бы его давно и денежки дочке привез: все-таки у нее трое детей, а он сам хочет там жить.
-  Откуда ты взяла, что он жить там хочет? – удивился Александр.
-  Догадалась! Ладно, иди, мне спать ложиться пора. Пока коров пасут, я очень рано встаю, деревня – не город, сам знаешь!

Сын ушел на «мужскую» половину (так они с отцом окрестили двухкомнатную пристройку, где тот жил в последнее время). Отец еще не ложился.

-  Что-то ты задержался сегодня, - сказал, взбивая подушку. – Я вот тут, на диване, а ты ложись на кровать. Давно не спал на пуховой перине?
-  Нет, пап, я и не смогу на перине заснуть. Давай наоборот: я лягу на диване?
-  Ну, как хочешь! Завтра работы много, давай уже спать будем.
-  Спокойной ночи, пап!
-  И тебе тоже, спокойной! – ответил Николай Фомич, натягивая одеяло. – Погода стоит, надо с бураком поскорее управиться.

Саша ничего не ответил отцу. Он «переваривал» разговор с матерью. Почему они стали чужими друг другу? Ведь вчера  отец впервые признался, что любил ее без памяти? Почему мать так резко отзывается о нем? Что мешает им даже теперь, когда они прожили вместе столько лет, поговорить и понять один другого? Неужели это все из-за Ленки и ее детей? «А мальчишки хорошие, совсем не избалованные, - улыбнулся он. – Только вот младший… Будет расти, и все догадаются, что в поселке появился негритенок. Сразу кличку дадут, на это в деревне мастера!»

Саша проснулся, когда солнце заглянуло в окно и разбудило его своими теплыми еще лучами. Постель отца была пуста. Быстро одевшись, сын вышел и поспешил к умывальнику.

-  Лен, а отец что, уже на огороде?
-  Конечно! Он же не такой соня, как ты! Иди, помоги ему с бураком. Я позову потом завтракать.

Пока мужчины сдергивали бурак, сносили его к забору и укладывали подковой, чтобы удобно было сидеть и обрезать, кидая в центр «подковы» корнеплод, а ботву - направо.
-  Эй, Саша, папа, идите завтракать! – позвала с крыльца Алена. – Скорее, скорее! Все стынет!
-  Мы будем сносить бурак, а вы после завтрака одевайтесь потеплее и садитесь обрезать. Быстрее дело пойдет, - сказал отец, накладывая себе румяные оладьи и подвигая миску со сметаной.
-  И Алену собираешься за бурак посадить? – сердито спросила Мария, не глядя на мужа.
-  Конечно! – ответил за отца Александр. – Пока стоит погода, надо спешить, а то начнутся дожди, ничему рады  не будем!
-  А с детьми деда Матвея посадим?
-  С Сашей Игорек посидит, а малыша положим в коляску, которую рядом с собой поставим. Заплачет, мамка рядом, - уверенно сказал отец и поднял на дочь глаза. – Ты как, Алена?
-  Хорошо, - согласилась дочь. – Скорее сядем, быстрее закончим!
-  Вот и ладно! – обмакивая очередной оладик в густую сметану, кивнул отец.

До вечера трудились Ходаревы: сначала на огороде, потом около дома. Перенесли мужчины весь бурак, потом сели с ножами обрезать его.

-  Вчетвером мы скоро управимся, - повторял отец. – Здорово, Матвей Ильич! – кивнул проходящему мимо старику.
-  Здорово, Фомич! Что, все семейство вывел отбывать трудовую повинность? И Ленка тут? Ну, надо же! Не раскисла, красавица?
-  А чего это она раскиснуть должна? – сурово спросила мать Алены. – Что ты тут все ходишь, вынюхиваешь, высматриваешь?
-  А ить это не твоя территория, Мария! Обчая! Потому и хожу, где хочу и говорю, что хочу! Ясно тебе? Баба молчать должна, коли мужики разговор ведут. Учить тебя ишшо и учить! Вот жизню прожила, а огрызаешься! Мужик тебе попался мировой, то-то ты и кобенишься! А вот достался бы в мужья Семка Новиков, бегала б ты кажный вечер, пятый угол искала! Верно-верно, Мария! Сама знаешь, что так бы и было… Злющая ты стала, ой, злющая! И чевой-то так выходит? Девкой была, как цветочек, а бабой стала… тьфу!
-  Иди, иди своей дорогой, а то вот встану, накостыляю твоим же костылем, - не обрадуешься!
-  Злюка – злюка и есть! – постучал костылем о сухую землю дед Матвей, поворачиваясь в обратную сторону и закостылял, строго держась обочины.
-  Мам, вот за что ты хорошего человека обидела? – бросая бурак в общую кучу, спросил Саша. – Веселый дед, общительный, безвредный. Точный дед Щукарь! Грех такого обижать!
-  А ты поучи мать щи варить! – резко оборвала сына Мария. – Заведи своих детей и воспитывай, а матери во всем повиноваться должен!
-  Мария, ты чего это? – поднял глаза на жену Николай Фомич. – В кои-то годы всей семьей собрались, и опять ты недовольна!
-  Не указывай! Я - у себя дома! Это ты – птица залетная, так гнезда своего и не нагрел за всю жизнь!
-  Мама, ты чего? – подала голос Алена.
-  Ничего! Ты еще мне рот открой! Я итак…
-  Прекрати! – резко бросил Николай Фомич жене. – Ты с дочерью своей говоришь или с кем?
-  Что это ты расхрабрился? – не поднимая глаз от бурака, спросила Мария. – Не потому ли, что домой, на свою Украину долбанную собрался?
-  Может, и потому, - вздохнул отец. – Может, и потому…
-  Вот и молчи!
-  Да я всю жизнь только и делаю, что молчу, а все равно не угодил тебе.
-  На Украине своей будешь угождать! Там есть, кому! Одних сестер пятеро. Что сидишь? – накинулась она на дочь. – Знай, обрезай бурак! 
-  Ладно, давайте закрывать ботвой обрезанный, - встал Александр. – Вон, коров гонят. Сейчас накинутся. Идите, Лен, мама, встречайте Милку. Я сам посторожу, пока они все не пройдут мимо.
-  Доброго вечера, Николай Фомич! – поздоровался пастух.
-  Здоров, Михаил! Что, все нормально?
-  Слава Богу! – остановился пастух. – Можно у тебя охапку гичи набрать?
-  Да, бери, конечно! Все равно моим коровам всего не съесть!
-  Спасибо! Ты подкорми свою Милку, трава нынче, сам знаешь, какая: октябрь на дворе!

Закончив закрывать обрезанный бурак, Александр подсел к отцу.

-  Пап, не жалко тебе всего этого? – Саша развел руками вокруг. – Тут и люди, и животные, и даже лавка вот эта – все твое, а там? Тебя все забыли, да и ты никого не узнаешь уже…
-  Не рви душу, сынок! Итак тошно, - закуривая новую сигарету, махнул рукой отец. – Все понимаю, а душа рвется, рвется к ней, к Оксане…
-  Правду, видно, говорят: «Седина в голову, а бес в ребро!» А ну как пройдет эта блажь, пап? Что тогда?
-  Не рви душу, Саш! Не рви душу…

Целый месяц прожил Александр в доме матери. Прошла уже неделя, как уехал на Украину отец.

Смешной! Вечером, перед отъездом, позвал Николай Фомич сына, который играл с племянниками, на свою половину.

-  Ну, вот и все, сын, собрался я, вроде. Посмотри на меня: завтра так и поеду.
Он стоял в какой-то старческой рубашке непонятного цвета, застегнутой на все пуговицы; брюки размера на два больше, чем нужно было, туго затянутые ремнем, топорщились на бедрах, как платье в оборочку. Дополняли картину стоптанные, неопределенного цвета, туфли.

-  Как я тебе?
-  Пап, да ты что? Кто ж так сегодня одевается в дорогу? Тебе что, сто лет в обед? Ну-ка, руки мне свои покажи! Покажи-покажи! – и, когда отец вытянул вперед смуглые, натруженные руки с черным ободком под ногтями, Саша окончательно решил. – Будем приводить тебя в порядок! Алена! – позвал сестру. – Принеси маникюрный набор!
-  Зачем он тебе? – удивилась сестра, подавая Александру набор. – Неужели все городские мужики маникюр делают?
- Ты что, совсем дура, сестра? Заусеницы у меня. Спасибо, я принесу сейчас.

После ухода Лены сын Николая Фомича принес тазик с горячей водой и приказал отцу снять рубаху и опустить руки в горячую, разбавленную мылом, воду. Отец молча повиновался, не понимая, что задумал Саша.

-  Посиди, посиди, я сейчас! – раскладывал перед собой предметы из набора сын. – Так, давай правую руку.
-  Это смешно, сынок, ты что, сдурел? Что я, баба какая, что ли?
-  Нет, не баба, а просто с такими ногтями стыдно в городе появляться. Сиди и делай то, что я тебе говорю!

Один за другим отчистил старой зубной щеткой пальцы отца Александр, обрезал черную каемку с ногтей, даже подпилил ногти.

-  Вот теперь - другое дело! – сказал сын. – А теперь оденем тебя прилично. Выброси ты эти тряпки, пап! На вот тебе мою черную водолазку – хорошо, что у нас один размер! Надевай, надевай! И брюки свои выброси, они на пару размеров больше нужного. Возьми вот мои джинсы. Не новые, конечно, но вполне приличные. Та-ак, - глядя на преобразившегося отца, наклонил голову Александр. – Чего-то не хватает... А-а, пуловер! Конечно, пуловер! Надевай сверху. Смотри, как идет тебе, к твоей седине прямо в тон! И эту стоптанную дрянь только в сарай обувать. Оставь ее мне, я ведь за тебя тут за скотиной ухаживать буду. Вот тебе мои кроссовки, примерь-ка. Слушай, пап, а ведь странно, что мы с тобой один и тот же размер носим и обуви, и одежды, да?
-  Что же тут странного? Чай, не чужие! – подошел к зеркалу отец. – Ой, кто это? Неужто я? Я?!
-  Вот тебе ответ на заезженную пословицу «Не одежда красит человека». А еще тебе надо привести в порядок свое лицо. Завтра с утра тщательно побрейся, а сейчас я поправлю твою прическу. Раздевайся и иди намочи волосы.

На следующий день Николай Фомич встал очень рано, одел  подаренные сыном вещи, обулся и вышел в кухню. Жена уже стояла у плиты: готовился завтрак.

-  Вот, Мария, попрощаться зашел, - сказал жене, то сворачивая, то разворачивая куртку сына. – Уезжаю я. Прости, если что-то было не так… Я старался, сама знаешь…
-  Скатертью дорога! – не поворачивая головы, ответила жена. – Не думай, что пропадем тут без тебя!
-  Что ты, что ты! Я всегда буду помогать. Если надо, - приеду, только напишите, - мялся у двери глава семейства.
-  Папа, а ты что, насовсем уезжаешь? – появилась из другой двери дочь. – Ой, кто это? – не узнала в элегантно одетом мужчине отца.

Мария подняла голову и долгим пронзительным взглядом посмотрела на мужа. Сейчас он напомнил Марии того молодого солдата, который сделал ей предложение сразу, поклявшись в любви до гроба. Только одет тот солдатик был не так, как муж.

-  Ишь, вырядился! Даже не узнала сперва… На Украину он едет, к своим родным. Может, и насовсем. Вон, видишь, как вырядился. Прямо, орел!
-  А мы… как же мы, пап?
-  Вы уже взрослые. Вон, детей у тебя трое… И Сашко совсем уже оперился. Маме твоей я только мешаю. Не нужен я вам. А там у меня свой, отцовский, дом, в котором хозяином буду только я, и никто не станет попрекать меня, потому что дом отец мне оставил…

Совсем пусто стало в доме, когда вслед за отцом уехал Александр. Дети Алены как-то притихли, жались к матери, боясь хоть чем-нибудь огорчить бабушку, а та тоже стала молчаливой, старалась чаще оставаться одна и все больше задумывалась, вспоминая мужа перед отъездом. Иногда она уходила вечером на «мужскую» половину и запиралась там. Прихватив днем что-нибудь из одежды Алены, причесывалась, надевала платье или сарафан дочери и шла к зеркалу. Кого она хотела увидеть там? Девушку, которая без оглядки выскочила замуж за высокого, красивого хохла, влюбившегося в нее с первого взгляда? И что же? Зеркальное отражение показывало ей суровое лицо располневшей женщины лет шестидесяти. Высокая в девичестве грудь обвисла, шея покрылась морщинами, уголки губ были всегда опущены…

-  Конечно! – еще пуще злилась Мария. – Он, что ли, рожал? Грудью кормил? По ночам вставал? А надо было еще дом в чистоте держать, обстирывать его, детей, старых родителей, огород полоть так, чтоб не хуже других выглядел… Да мало ли дел у молодой деревенской бабы? Их и не перечислить! А ему каждую ночь любовь подавай, доказывай, что не охладела к нему, что любишь по-прежнему… А если сил нет, едва добираешься до постели и валишься с ног, засыпая на ходу? Ведь бывало и такое, что сил не было даже ноги помыть после работы на прополке сахарной свеклы, после всей домашней работы… Иногда приходила домой, заходила в кухню и, завернув грязные ноги стареньким платком, валилась на постель уже спящей… А в четыре утра надо было опять вставать. И так каждый летний день. До любовных ли утех было в такие дни?
  А время каждый прожитый день на лице, шее, даже на руках особую метку ставило… Вот и сосчитай пойди эти метки! Незаметно совсем в старуху превратилась, и кому до этого дело есть? Никому! Никому не нужна, никому! «Разве что Бог еще от меня не отвернулся! Ему служить надо, а не детям! Ему одному! Он все понимает, все видит… Он поймет и простит!»

Не сразу решилась Мария в монастырь женский городской поехать, что при церкви Покрова открыли. Долго  взвешивала, собиралась, раздумывала. Решившись, не думала больше ни о чем  и ни о ком. Сын в Москву укатил, когда теперь приедет? Обижается, что не любила его… А что, любила разве? Ну, укатил и укатил, Бог ему судья! Дочке прочила прекрасного принца встретить, а она каждого мужика за принца принимала, ну, или почти каждого. Вот и сидят теперь трое по лавкам! Ее это дети, пусть сама растит их, как знает!

В конце ноября, когда закончились осенние дожди, объявила Мария дочери, что едет в город.

-  Монастырь женский хочу посетить, присмотрюсь. Может, там и останусь… Не знаю еще. Ты тут сама хозяйничай, меня не жди, не ищи. Я сама как-нибудь весточку пришлю.
-  Мама, какой монастырь? Ты что?!
-  А вот и то! Грехи ваши отмаливать буду, да и свои тоже… Так, дальше: деньги все, сбережения наши, в стенке за иконой лежат. Найдешь. Тайник там отец сделал давно, в молодости еще. Денег там много. Ты их не тринькай, тратить надо разумно, понемножку. Как подрастет твой младшенький, на работу иди, просись. Они обязаны тебе работу найти, иначе кто же матери-одиночке детей кормить будет? На пособие проживешь разве?
-  Мама, ты что говоришь, как будто прощаешься? – заплакала Алена.
-  А я и прощаюсь. Если примут, в монастыре жить останусь. Навсегда. Не удалась мирская жизнь, может, хоть там успокоение найду. А тебе и Сашке я не нужна больше. Нужна была, когда нуждались во мне, а теперь на что я вам  сдалась? Ничего не говори! – сказала сурово, даже со злостью. – Иди с глаз моих, одна остаться хочу, с Богом посоветоваться надо!

Выйдя от матери, Алена помчалась к тетке Насте, сестре матери. Там рассказала обо всем и домой вернулась. Следом за ней в дом Ходаревых потянулись все родичи Марии. Вошли к ней без стука (не принято в сельской местности городские тети-мети разводить!)
-  Ты что, совсем из ума выжила? – подошла к Марии старшая сестра, Полина Андреевна. – Какой еще монастырь придумала? Это ты после Колькиного отъезда никак в себя не придешь? Так говорила, что даром не нужен, что только глаза мозолит, а теперь поняла, кого потеряла?
-  Опомнись, Мария! У тебя не угол, у тебя свой собственный дом-хоромы! А ты пойдешь милостыню у зажравшихся попов просить? – добавила сестра младшая.
-  Не богохульствуй! Ты у меня в доме, поэтому веди себя пристойно, отнесись с уважением к решению хозяйки этого дома.
-  Да что с ней говорить, с ума она свихнулась, вот что! – затараторила невестка старшей сестры. – Только вот что, тетка Мария, напиши-ка ты завещание в пользу Ленки или Сашки, а то ведь через время все в монастырь этот пойдет. Знаю, рассказывали про такие случаи. Даром они там никого не держат, поняла?
-  Вот-вот, - опять заговорила семидесятилетняя Полина Андреевна. – Пиши прямо сейчас, а то там так твою голову задурят, что и охнуть не успеешь, как все свое имущество им подпишешь.
-  Мой дом, сама и распоряжаться им буду! – гневно сказала, повернувшись лицом к родне, Мария.
-  Нет, дорогая сестричка, не только твой. Мы от своей доли отказались потому, что в Николае хорошего человека увидели, а раз он бросил все и уехал, то и мы можем у тебя доли-то свои забрать. Все лучше, чем монастырю этому долбаному отдавать! А лучше всего: не валяй-ка ты дурака, забудь про эту блажь и живи себе припеваючи в своем доме.
-  Нет, поеду! Были сомнения, но вы их развеяли. Нету мне места среди вас. Алена, давай бумагу и ручку неси. Завещание писать буду. Ты, грамотная, - позвала невестку старшей сестры. – Не зря в сельсовете столько лет сидишь, диктуй, как писать…
 
Мария уехала из родного дома утром следующего дня, оставив дом и все имущество дочери. По совету невестки Полины Андреевны сделана была приписка, что при желании мать может вернуться и жить в доме, сколько захочет, хоть до смерти.

-  Может, остынет и приедет через пару дней, - говорили сестры, задумчиво покачивая головами. – Ишь, что удумала, что удумала! – сокрушалась родня, не сумевшая переубедить Марию.

Посадив мать на первый автобус, Алена возвращалась домой в очень странном состоянии. Солнце только-только показывало свои лучи, золотило ими верхушки деревьев, светлыми бликами играло на крышах домов, беззвучно стучало в стекла окон. Но женщина видела это словно в первый раз.

Приближаясь к дому, дочь Марии смотрела  на него как бы со стороны. Она видела его теперь глазами хозяйки. Впервые! Забор, починенный отцом в эту осень, срочно требовал покраски. Сколько краски надо купить, чтобы выкрасить его с обеих сторон? Литров восемнадцать будет достаточно. Надо купить голубую эмаль: красиво будет. Но сама она не справится. Надо позвать Илюшу.

Илюша – деревенский дурачок, который жил на окраине поселка в старом, давным-давно не видавшем ремонта доме. Нет, он был дурачком не от рождения. В свои восемнадцать Илюша ушел служить в Советскую Армию. Через два года, когда уже  ждали его возвращения, около дома Берлизевых остановился районный «козлик». Это была машина военкома. Обрадованная Серафима выбежала встречать сына…

То, что она увидела потом, лишило ее дара речи, кажется, и рассудка тоже: из машины вышел районный военком Устимцев, а за ним, почти на карачках, выполз Илюша. Он стоял около матери, опустив голову вниз, не  выражая никаких чувств.

-  Что это? – прошептала бедная Серафима, прижимая к груди своей голову сына. – Что это вы сделали с ним? Илюша, сыночек мой, да я только вчера твое письмо Светланке нашей читала… Что это они с тобой сотворили? – заголосила, запричитала мать, гладя сына по голове, словно перед ней стоял маленький мальчик.

Илюша стоял по-прежнему, низко наклонив голову, как будто что-то искал у себя под ногами. С тех пор он так и будет бродить по поселку, потерянный, отрешенный, блудя и спотыкаясь, не зная ни своего имени, ни матери и отца своих. Часто будет бегать по Щигровскому Серафима, разыскивая своего Илюшу, когда тот, свалившись где-нибудь на берегу, спал под кустом разросшейся ракиты.

-  Вот его документы и вещи. Не беспокойтесь! Мы сами оформим ему пенсию. В армии, к сожалению, все случается! – откозырял Серафиме военком, сел в машину и был таков.

После возвращения сына из армии один за другим померли родители Илюши: отец утонул, провалившись под лед во время рыбалки, а мать умерла годом позже, плача и стеная, что оставляет своего несчастного мальчика совсем одного.
 
-  Смотри, Светка, - наказывала замужней дочери Сеафима. – Не бросай Илюшу, не бросай! – повышала она голос, боясь, что дочь не услышит ее последней просьбы.

Светлана, конечно, обещала матери присматривать за братом, и после ее смерти перевезла все сколько-нибудь ценные вещи, птицу, корову и поросенка к себе, в соседнюю деревню, оставив в хате матери всякий «непотреб».

Но Илюшу к себе сестра не взяла: во-первых, она жила в доме мужа со свекровью, а, следовательно, не была хозяйкой, а, во-вторых, кому нужен в доме дурачок, хоть в нем течет родная тебе кровь? Поначалу она, правда, навещала брата, привозила ему хлеб, яйца, а иногда – молоко, творог и сметану, но Илюша смотрел как-то сквозь сестру, не замечая и не слыша ее. Обидевшись на равнодушие брата, женщина оставила его в покое, и жители поселка «Щигровский» стали кое-как заботится о нем.

Военком не обманул: пенсия Илье Берлизеву была назначена. Ему была дана вторая группа инвалидности, и изуродованный армией парень получал семьдесят рублей двадцать две копейки. Социальный работник первые месяцы строго следил, чтоб этот инвалид второй группы получал всю свою пенсию до последней копеечки в срок, но потом и тут махнули рукой: авось свои люди не станут обманывать парня!

Говорить Илюша не умел, знал только слова «мама», «Илюша» и «не», поэтому выяснить, получал ли он денежки на почте, было просто невозможно.

Его жалели. Время от времени то в одном, то в другом доме подкармливали парня, меняли старую, изношенную до тряпья одежду, надевая взамен чистенькие обноски с чужого плеча. Илюша охотно снимал свое гряное тряпье и надевал глаженое, чистое, пахнущее мылом и свежестью. 

Только старый, заношенный отцовский пиджак никогда и никому Илюша не отдавал, мычал, держа пиджак обеими руками: «Мама, Илюша, не!» Много позже узнают односельчане Илюши, что зашила заботливая мать в боковой карман пиджака мужа  главные документы сына: паспорт и военный билет, в котором значилось: «Комиссован по…», и строго наказала никому не отдавать пиджак. Как уж запомнил слова покойной матери местный дурачок, одному Богу известно, но пиджак уже никогда не покидал тела теперешнего своего хозяина.

Именно этого Илюшу и решила позвать молодая хозяйка ходаревского дома на помощь. Илюша часто помогал односельчанам. То ботву с огорода убирал, то мешками носил выкопанную картошку или обрезанный прямо на огороде бурак. Понемногу научился понимать обращенные к нему слова, кивал, понимая, что от него требуется, но сам не говорил ничего, кроме знакомых нам уже трех слов.

В доме Ходаревых Илюша бывал довольно часто, еще когда Николай Фомич и Мария жили нормальной семейной жизнью. Отец Алены приводил его во времянку (так местные жители называли летнюю кухню), доставал алюминиевый круглый таз, наливал туда горячей воды и, не брезгуя, купал Илюшу, сбривал отросшую щетину и стриг обычными ножницами почти наголо. Потом Мария приносила дурачку чистую одежду мужа, а тот показывал парню, как ее надо надевать.

И Илюша теперь знал уже два дома: свою хату на окраине поселка и большой гостеприимный дом Ходаревых.

Алена нисколько не сомневалась, что с покраской забора Илюша справится без особого труда.

Закрыв за собой калитку, она увидела двор таким, каким видел его приехавший в этот отпуск брат. Нет, прямо сейчас она наведет тут порядок. Все старье, валяющиеся то здесь, то там, надо сжечь; тачку, оставленную еще братом после уборки бурака, отвезти за сарай и поставить к стене: пусть стоит там до весны. Поломанные детские игрушки – тоже в костер. Крапиву, выросшую по углам, срубить и вынести за двор: перегниет, а по весне станет удобрением для огорода.

Весь двр, имеющий форму правильного прямоугольника, должен быть вычищен! И новая хозяйка, пока спали дети, взялась за дело. Все спорилось в ее руках, она работала с радостью, даже с восторгом. К восьми часам работа была закончена. Во дворе стало просторно и даже как-то светлее. Только детский трехколесный велосипед не выбросила женщина: пожалела, хоть в нем не хватало одного колеса.

Алена каждый день в первую неделю ждала возвращения матери.

Но Мария приехала почти через месяц. Была она в черных одеждах, низко накрытая, по самые брови. Приехала она на высокой большой телеге со своей напарницей, тоже одетой, как и сама Мария.

 -  За пчелами приехали. Пчел-то отдашь ей, что ли? Про пчел-то в завещании ничего не сказано, - заявила дородная монашка дочери Марии.
-  Каких пчел, мама? – надеясь услышать голос матери, повернулась Алена. - Поморозите вы их по такому холоду. Да и не твои это пчелы, отцовские. А ну, как он вернется, что я ему скажу?
-  Не поморозим! – грубым голосом ответила напарница Марии. – Потому теплые зипуны взяли, полушубки овчинные. Укроем потеплее. Не поморозим!
-  Хорошо, пошли в амшаник. Там они зимуют, - повела монашек за собой Алена. – Но всех не отдам. Погибнут они у вас. Поэтому дам, – и повысила голос, – только половину! И то много! Вот тут стоят пять ульев, забирайте!
-  Однако Мария говорила, - четко «окая», заявила напарница матери, - что их у вас почти двадцать колодок. Почему же только пять? Половина – десять от двадцати.
-  Хватит и пяти. Мать у вас не за «спасибо» живет. У нее пенсия – дай Бог каждому! И пяти колодок для нее – выше крыши, монашки вы ненасытные!
-  Не богохульствуй, девка! – неся улик с пчелами перед собой, прохрипела напарница. – Для матери не должно быть жалко, ничего не жалко, потому как – мать!
-  Мать и мед-то никогда не ела. А кому мед эти пчелки носить будут, мне очень даже понятно. Поэтому забирай, что даю, пока не передумала.

Когда все пять ульев погрузили на телегу и укрыли основательно, напарница вернулась к Алене.

-  Мать говорила, что ковер у нее есть хороший, большой! Нам в обители он бы очень сгодился!
-  Правда? А он и в доме пригодится. Будет висеть, где висел. Мама, ты-то что молчишь?
-  Нельзя ей говорить с мирскими: обет дала - до пострига слова не проронить.
-  Мама, может, ты все-таки передумаешь и останешься, а пчел этих я и так монастырю этому подарить могу?
-  Прекрати агитацию свою, девка! Садись, Мария, поехали! До города путь неблизкий. Ну, и жадна у тебя дочь, прямо черт в юбке! Ой, прости меня, Господи! Согрешишь тут с вами! – перекрестилась монашка. – Но, но, милые! Домой, домой едем!

Долго стояла на крыльце дочь, провожая глазами странную эту пару, и не могла понять происходящего.