Из романа Прощённое воскресенье гл. Медный всадник

гл. 1 "Поцелуев мост" - http://proza.ru/2026/03/11/372
гл. 2 "Конец века" - http://proza.ru/2026/03/11/396

Конец августа в Санкт–Петербурге мало напоминал привычное Левану лето. Двадцать градусов здесь – это как начало марта в Грузии: время, когда случайный снегопад бессилен перед первым весенним солнцем. Грузинский август – это зенит жары и изобилие фруктов, а в Питере уже начинался сезон дождей.

– Погода оплакивает наше безумное лето, – Полина пряталась под зонтиком за спиной Левана от балтийского ветра, кружившего опадающую листву.

– Тебе холодно, – сочувствовал девушке друг (время вечерних свиданий под открытым небом неумолимо сокращалось). – А у меня есть идея! Отличная мысль! Я приглашаю тебя в ресторан!

Воодушевленный своей догадкой, Леван объяснил, что давно хотел сводить Полину в настоящее грузинское заведение. Он уже и место выбрал: его земляк держал небольшой ресторанчик, что–то среднее между уютным кафе и классическим рестораном. Там была достойная по нынешним скромным временам кухня и вполне приличная публика.

– И там танцуют? Что это за место? – уточнила Полина. Они еще ни разу с Леваном не танцевали вместе.

– Название: секрет. А если там никто не будет танцевать – танцевать будем мы, музыка там точно есть.

Полина даже не догадывалась, куда именно Леван отправился заказывать столик. Выбор пал на «Пиросмани» – самый статусный на то время грузинский семейный ресторан города.

Местный администратор прекрасно знала семью Гиоргадзе. Приняв заказ у наследника, она тут же созвонилась с Ирмой Габелия, своей коллегой из заведения Тенгиза, чтобы поделиться новостью.

– Столик на двоих… Ты будешь с девушкой или с другом? – поинтересовалась она у Левана.
– С девушкой.
– Из наших?
Леван качнул головой: «Нет».

Вечером Тенгиз поделился новостью с Ией:
– Наш сын идет в «Пиросмани» со своей русской девушкой. И почему–то решил нам об этом не говорить.

Дружба их мальчика с «чужой» уже принесла немало тревог в спокойную жизнь семьи, поэтому родители сошлись в одном: пришло время наконец увидеть избранницу Левана.

Полина, решив посоветоваться с подругами, в чем идти на свидание в "грузинскую точку", была огорошена. «Пиросмани» оказался не просто уютным кафе для своих, а статусным местом, где питерская богема ужинала бок о бок с криминальными авторитетами.
– Но Леван говорил, там просто его земляки… – растерянно соображала она.
 
Чтобы побороть неуверенность, Полина попросила поддержки у Кристины, моментально принявшей приглашение. Леван не возражал и «для комплекта» позвал своего приятеля  – Игоря Морэ.

Ресторан действительно оказался местом своеобразным. Он оправдывал свое название обилием репродукций картин и вывесок Нико Пиросмани. Как выяснилось чуть позже, Леван знал не только названия полотен, но и истории их создания.
Едва компания вошла, администратор, не подав вида, добавила к заказанному столику два стула и приборы. Семья Тенгиза пользовалась бесспорным уважением: его сын мог привести за свой стол столько гостей, сколько считал нужным, без лишних вопросов.

– Какая у тебя странная фамилия – Морэ?  – Кристинке явно был симпатичен новый знакомый.

– Это не совсем фамилия, – Игорь улыбался, наслаждаясь эффектом. – Точнее, совсем не фамилия. Марка сигарет.
– Погоди, у тебя кличка в честь курева? – прыснули девчонки.
– По созвучию. Морозов, он же Морэ. Гурман, ценитель крепкого табака в длинных гильзах, которые по ошибке принимают за дамские.
На курсе Игорь травил байки: мол, за одну такую «сигу» в общаге можно выторговать не только поцелуй, но и кое–что погорячее. Те, кто не умел подкатывать к дамам без лишних церемоний, только скептически хмыкали: «Прям за одну?».
– Серьезно, – Игорь делал театрально–строгое лицо. – Как говорил классик: «Я достаю из широких штанин…».
Он выдерживал паузу, дожидаясь смешков, и ловко подбрасывал на ладони пачку More 120.
– …И девушки сразу становятся сговорчивее.

На деле же Игорь бабником не был. Весь пацанский пафос с импортным табаком служил лишь броней. В дорогом Питере девяностых он слишком хорошо помнил, какой ценой семье дается его учеба, и в перерывах между шутками налегал на учебники куда усерднее, чем на соблазны.

К радости Левана, Морэ уже переключился на философию. Он доказывал девчонкам, что курить начал не «на слабо», а ради чистого эстетства. Неприлично длинные сигареты не терпели суеты за углом морга – они требовали ритуала. Почти медитации.
– Ну любят же люди кофе или шоколад? – Игорь пожал плечами. – Почему я должен отказывать себе в дорогом дыме? Главное – ловить момент. Лежишь, бывает, на кровати и смотришь, как по комнате прыгают орангутанги с молотками…

– Это тебя так с табака вставляет? – поддела Кристина, явно подозревая, что в сигаретах Игоря скрыто нечто большее, чем виргинский лист.
– Натурально. У нас в общаге по ночам крутят сериал «Хроники пикирующего бомбардировщика», – подмигнул ей Игорь. – В главных ролях – клопы. Метод борьбы радикальный: соседи вооружаются молотками и начинают сшибать с потолка остатки дореволюционной лепнины. Леван у нас ценитель архитектуры, он подтвердит: наш «клоповник» – памятник истории, хоть и осыпающийся.

Баснями про охоту на клопов под кольца элитного дыма утонченных петербурженок было не пронять, но Кристина с Полиной и не строили из себя неженок. В их общаге от какого–то полуразваленного завода нравы были еще суровее.
Кристина в тему вспомнила «Планетарий». Там её приятель, закинувшись какими–то колесами, вдруг увидел, как шрамы на лице сидящего рядом «авторитета» ожили и поползли гусеницами. Парень забился в истерике от смеха, а браток чуть не пришиб бедолагу на месте. Объяснить быку, что хохочет он не над ним, а над «ожившей картинкой», так и не удалось.

Вечер в ресторане катился по маслу. Леван заранее обговорил бюджет, Игорь докинул за себя – в итоге вышло по–божески, без ресторанных разводов и обсчетов.
Девчонки зажигали, втягивая парней в круг. Привыкшие к новой моде, ребята не видели ничего особенного в экстремальном мини и пупках, мелькавших при каждом движении. Так откровенно грузинская девушка никогда бы не посмела себя вести. И это «откровенно (читай – бесстыже)» стало роковым приговором в глазах как бы невзначай заглянувших в «Пиросмани» родителей Левана.

Тенгиз не зря взял с собой Ию: присутствие жены действовало как громоотвод, не давая его буйному нраву вырваться наружу. Он до последнего надеялся, что сам всё преувеличивает, что подружка Левана не безнравственная девочка из Шушар. Посчитав ниже своего достоинства устраивать разборки на людях, родители перенесли разговор за закрытые двери.

– Если я еще раз увижу тебя в кабаке с этими полуголыми девицами, – начал отец, едва Леван переступил порог, – ты забудешь, что такое друзья. До самого диплома будешь ходить по маршруту «дом – институт».
– Отец, вы всё не так поняли! – вспыхнул Леван. Он и представить не мог, что обычный дружеский ужин в глазах родителей предстанет развратом.
– Я всё увидел, – отрезал Тенгиз, и в его голосе звякнул металл. – Это не обсуждается. Иди спать. Завтра первый день учебы – вот о ней и думай.

– Считается, что «микроба» и «фарма» главные преграды на пусти к ЗАГСу, «выжившие» вполне могут чувствовать себя готовыми к семейной жизни, – этим откровением поделился со студентами второкурсниками на первой лекции преподаватель микробиологии.

– С таким походом, быть нам старыми девами, – вздохнули все еще мечтающие побыстрее выскочить замуж девчонки.

– Когда на вас из чашки Петри поднимает голову Медуза Горгона – а именно так, девочки, выглядят колонии сибирской язвы – шутки про Персея заканчиваются, вы, не понимая с чем столкнулись, рискуете не только семейным счастьем, но и собственной жизнью.

– Каждой Горгоне по Персею – и дело с концом! – отмахнулись студентки. Было ясно: мифами Древней Греции будущих врачей не пронять.

Тогда лектор, решив выбить из красивых, но легкомысленных голов остатки скепсиса, заговорил о событиях в Свердловске–19. Он рассказал о Фаине Абрамовой – заведующей патологоанатомическим отделением обычной городской больницы. В 1979 году тихий номерной городок на Урале накрыло ЧП – вспышка сибирской язвы, масштаб которого скрывали десятилетиями.

– Здесь каждый день ЧП, то трубу прорвет, то з/п выдадут итальянскими туфлями на картоне, как раз для покойников. И при первом дожде придешь домой босиком, – явно насмотревшись на прелести жизни девочки не боялись уже никаких ЧП в уральских военных городках, давно расформированных за отсутствием в стране денег.

– Тогда я предлагаю вам проявить смекалку. Имеем растущее количество смертельных случаев от возбудителя сибирской язвы. Имеем вводную государственной машины: вспышка вызвана зараженным мясом, – преподаватель облокотился на кафедру, понизив голос. – Но мы, глазами Фаины Аркадьевны, вскрывая тела, видим иную картину: лимфоузлы в легких превратились в «вишневое желе». Вы, как профессионалы, уже знакомые с анатомией, сопоставляете факты. О чем говорит поражение органов дыхания при отсутствии изменений в кишечнике?

Наиболее смелые с мест выкрикнули:
– Аэрозоль!
– Вдох!
– Легочная форма!
– Отлично. В вас говорят знания, а не методички, – кивнул лектор. – Как и в Фаине Абрамовой. И тут закономерен вопрос: если не мясо, если заражен сам воздух – откуда принесло смерть в жилые кварталы Свердловска?

Студенты молчали. Это было поколение детей, которых уже не убеждали на уроках политинформации, что любое ЧП в Союзе – дело рук иностранных диверсантов. Они ждали другой правды.

Преподаватель поднял указательный палец, призывая к тишине:
– Мы с вами в девяносто шестом можем только гадать о «начинке» закрытых городов. А вот врачи местных больниц тогда быстро сообразили: суета офицеров КГБ и изъятие историй болезни говорят громче их директив. Предвестник смерти, та самая «Медуза Горгона», вырвалась не из подполья шпионов, а из пробирок секретной  военной лаборатории.

– Очередное «дело врачей»? – с задних рядов уже не смеялись. – Решили всё списать на медиков?

– На нее давили, КГБ требовал уничтожить протоколы, – кивнул лектор. – Но она совершила в нашем сегодняшнем понимании подвиг. Убежденная, что улики при обнаружении сожгут, Абрамова тайно сохранила фрагменты органов погибших.

– Спрятала в морге? – шепотом спросил кто–то.

– Она их законсервировала. Запаяла в парафин. Эти маленькие кубики ткани, распределённые среди тысяч других аналогичных стекол, годами хранили в себе ДНК «воскресшей Горгоны». Спустя тринадцать лет именно они, разгерметизированные парафиновые блоки, доказали всему миру: в Свердловске было применено биологическое оружие.

Аудитория, еще минуту назад мечтавшая о ЗАГСе и новых туфлях, замерла. Студенты наконец поняли: микробиология – это не картинки в учебнике, а невидимый фронт, где за правду иногда приходится платить жизнью.

Преподаватель подождал пока шум уляжется, чтобы добавить подробностей.

– Наш Президент, тогда еще не был президентом, он был первой величиной в Свердловске, и, когда в городе случилась эпидемия сибирской язвы, то, как истый парт–аппаратчик действовал в интересах государства.

Продолжение истории тянуло на отличный американский боевик. Оказывается, когда Президент занял свою высокую должность, он объявил медовый месяц между военными вирусологами России и Америки. И тогда было разрешено приехать в нашу страну выдающимся вирусологами – один был американец, второй – американец–эмигрант, из первой волны эмиграции через Харбин. Президент уже во всеуслышанье признал, что при советской власти партия, точнее Комитет, скрыли от народа величайшую трагедию – случайный выброс в атмосферу 1 грамма штамма боевой сибирской язвы. До сих пор никто не может сказать: каков смертельный выход этой страшной истории. В целом прошло 13 лет. Никто бы и никогда не раскопал детали, если бы не Абрамова и её подчиненные, умудрившиеся в силу знаний и опыта спрятать под носом у шныряющих по кабинетам–коридорам «смотрящих» гистологические «стекла» и парафиновые блоки. Русскоговорящий Шелоков (тот самый второй американец) сумел убедить Фаину Аркадьевну отдать ему архив, хранившийся в обшарпанных шкафах её кабинета и частично в архивном блоке. Добытые материалы были переправлены в Штаты. И послужили ценнейшим сырьем для изучения возможностей боевого оружия русских.

– Как они смогли вывезти? Это же не реально!

Все оказалось просто, как и бывает в настоящей жизни: без погонь и перестрелки. Президент дал им дипломатический зонтик – это раз. Ткани вывозились не в пробирках с жидкостью, а в виде парафиновых блоков (кусочки органов, залитые в твердый воск) – это два. В таком виде биоматериал считается биологически безопасным и неактивным, так как возбудитель «замурован» и убит химикатами в процессе фиксации. И потом наша таможня в 91–92 ловила оружие, наркотики, валюту. Если военспецы и понимали, что передача Горгоны за границу – практически равносильна переброске чертежей ядерной бомбы, то что они могли?

– Боже! «Храни Америку!» – сказал сам зачинщик операции «Горгона» в тамошнем Конгрессе.

– Теперь философию сдать – с закрытыми глазами, – вторым зимним экзаменом была темная для медиков наука – философия, переобувавшаяся от веяний времени как Золушка на балу.

– Наших привлекли за разработки генномодифицированных вирусов? – уточнил Магер, который относился как раз к категории студентов, знавших про дело еще тех, сталинских врачей, из первых, можно казать, рук.

– Фантастика. Но нет. Они обошли Конвенцию 72 года. Кио отдыхает. Наши военные сподобились создать эталонное биологическое оружие – не генно–модифицированное. Боевая способность советской Горгоны была уникальна. И потому как раз и удалось их через 13 лет изучить до кончиков волос. Точнее ДНК. Бактерия в своих контейнерах явила собой спящую принцессу. Один поцелуй – и чудо ожило.

Лекция закончилась. Девочки сошлись во мнении: если они эту Горгону научатся распознавать, то никакие Персеи им уже не будут нужны. Американские гранты, которым как они решили эти засланные казачки и соблазнили врачей в Свердловске, вполне могут сделать твою жизнь интересной и без какого слюнтяя рядом.

– Мы живем в удивительное время, – заметил Стас, – то, за что десять лет назад бы расстреляли, как за страшную военную тайну Мальчиша–Кибальчиша, сегодня лишь предмет купли–продажи. Когда–нибудь и нас самих станут продавать как негров в штате Аризона.

Левану тоже не было ясно: продать чертежи атомной бомбы разведчикам Штатов, чтобы доказать виновность Советской военной доктрины  – это хорошо, или не очень.

– Крошка сын к отцу пришёл… – Маркусу одному было все ясно.  Евреи всего мира живут по своим законам и менять их не собираются.

– Вам проще, – согласился Игорь Морэ, – у вас есть Израиль.

– У меня тоже есть Грузия, – обиделся не уловивший тонкости замечания Леван, Игорь намекал, что один из врачей, успел вовремя соскочить на родину, где его «смерть шпионам» – не достать. Хорошо иметь ключик, как в детской игре: «чик–чик, я в домике».

У русских домика не было.

И тут Леван рассказал горскую легенду, услышанную им в монастыре, по поводу символики медной лошади с двумя всадниками.

– Медальона? – уточнил Стас.

– Да. Медальон.

Ребята уже вышли из студенческой столовой – впереди была следующая лекция. Погода стояла сентябрьская, располагавшая к тому, чтобы развеяться на свежем воздухе.

В легенде говорилось, что жизнь человеческой цивилизации – это цикл. Вначале бывает золотой век. Когда все живут легко и счастливо, как всемогущие боги. Потом золото мутирует в серебро.

– Трансформируется, – кивнул Маркус.

Это немного хуже, но еще ничего. Гордость делает их уязвимыми.

– Точно. Кто–то возьми и выпусти вирус сибирской язвы, забыв поставить на место фильтр. И все дело – труба!

Дальше еще хуже. Наступает медный век. Люди безумствуют и вооружаются медными доспехами и копьями – убивать друг друга. Выжившие так рады, что кто–то уцелеет: седлают своих медных коней и вывозят братьев в безопасные места – медные жилища.

– Так скажу: зачем мне орден? Я согласен на медаль, – кивнул на воодушевленную Тенгизом легенду Стас и попросил принести показать медный амулет горцев, – хочется увидеть их древние знаки.

После медных труб наступал последний – четвёртый век.   

– Почему последний? А потом что?

– А потом четвёртый всадник вострубил, – подвел черту Маркус.

– Да. Потом окончание фазы, – согласился Леван, – наступает железный век. Как в Железном зале бывшего Планетария.

– Точно! У меня дома есть барельеф: Маркс–Энгельс–Ленин–Сталин. Сталь – четвертый. Ленин – медный век, то–то они хотели город Медного всадника переименовать в его революционную кличку.

– А Сталин? Сталинград – это как?

– Магнитка, – догадался Стас.

Случай показать друзьям старинную вещицу «Два всадника на одном коне» представился не сразу. После череды неожиданных событий эта мелочь и вовсе выветрилась у Левана из головы.
Группа отправлялась на практику в армейский госпиталь. Малообеспеченная гражданская медицина не давала нужного объема наглядного материала, в то время как военная,  при всем ее скромном финансировании,  позволяла отточить навыки качественного ухода. Именно поэтому санитарное дело преподавали на базе Суворовского госпиталя.

Леван уже почти дошел до чугунной ограды и собирался свернуть с проспекта во внутренний двор, когда его окликнули. Голос доносился со стороны стайки «нефоров» – тех самых парней, что вечно ошивались на улицах в поношенных кожанках и спортивных костюмах «Adidas Bundes».
– Тебе че, жить охренело? До сих пор с горизонта не слинял? – пацаны явно наглели, хотя в открытую драку пока не лезли.
Леван присмотрелся: кажется, один из них был с Густавом у «Эгоиста» за пару дней до памятной стычки. Точнее, конкретного мордобоя, после которого «мамкин пупс» еще долго приходил в себя.

Ввязываться в историю прямо у стен больницы в центре города, да еще перед самой парой, было явной дуростью, поэтому Леван попытался обойти неожиданное препятствие. Не тут–то было. В среде, где он вращался, неумение «отвечать за базар» при грубом наезде расценивалось как трусость и ничего хорошего не сулило.

– Ты че, еще не оттянулся у своей мочалки? – проверка на слабо сработала мгновенно: Леван непроизвольно сжал кулаки и шагнул к крикуну.
Тот, почуяв внимание толпы, нагло уставился Левану в глаза и добавил, что салончик у его пассии – «системный». Мол, там для своих оказывают весьма специфические услуги строго по прейскуранту. Под улюлюканье и сальные смешки раскрасневшийся от ярости Леван развернулся и зашагал к главному входу. На удивление, путь ему преграждать не стали. Казалось, на сегодня акта публичного унижения «абрека» было достаточно.
Но стоило Левану войти в фойе, как по лестнице, словно финальный аккорд в этой травле, начал спускаться Густав с каким–то кентухой из своих. Леван замер. Всё его внимание сосредоточилось лишь на  этих наглых стеклянных глазах, точь–в–точь как у той «адидасной гниды» на улице, и тонких губах в скользкой улыбочке победителя.

Едва Густав, двигавший напролом ради демонстрации превосходства, по принципу: «Посторонись, быдло», встал на линию огня, как Леван,  сам того не ожидая, врезал волкодаву по физиономии. Однако сработала отточенная подготовка Густава,  умевшего «ловить» удар даже в самых неожиданных обстоятельствах, поэтому кулак нападавшего лишь скользнул по его четко очерченной скуле.

Ответка же за атаку прилетела мгновенно. Сложно сказать, чем бы закончился этот раунд игры без правил, не случись потасовка в главном корпусе на глазах у персонала. Рядом практически моментально оказались Игорь и Стас, которым не нужно было дважды объяснять клич: «наших бьют» – друзья вписались в драку, не раздумывая, кто ее начал. Когда пятерку парней наконец разняли, вердикт главврача был суров: Левана, как зачинщика,  отстранили от практики до принятия дисциплинарных мер деканатом.

Разгоряченный Леван, оказавшись на проспекте, не чувствовал ни капли раскаяния – он был убежден в своей правоте. Однако уязвленному достоинству этого казалось мало. Ноги сами несли его к «Эгоисту». Он хотел своими глазами увидеть эти «подвальные комнаты для своих». Не то чтобы он замышлял месть, но ситуация требовала немедленной ясности.

Полины на месте не оказалось. Точнее, ее не было в верхнем зале, что теперь, в свете грязных слухов,  Леван не считал простым совпадением или выходным. С дебошем «горячего горца» в клубе справились не сразу: администратор вызвала наряд, и в итоге Леван загремел в «обезьянник» с протоколом на руках.

– Идешь по взрослой, – устало бросил одутловатый мент.
Леван сидел в камере в компании таких же «хулиганов». Под их россказни он уже вовсю рисовал в воображении небо в клеточку и друзей в полосочку, когда его снова вызвали к следователю. В кабинете ждал Тенгиз.
– Распишись и свободен, иди с отцом, – приказал гражданин начальник.
Леван молча выполнил указание. Он даже хотел было по привычке бросить «до свидания», но вовремя осекся, вспомнив, где находится.

Всю дорогу до дома отец не проронил ни слова. Несмотря на гнетущую тишину, у Левана на душе становилось легче – «затмение» постепенно отступало. Дома все тоже оказалось не так страшно, как он себе малевал.

"Малевал" –  что–то новое", заметил про себя Леван, явно делающий успехи в русском блатном: ботали по фене про маляву.

Знали бы раздосадованные родители о чем думает в эту минут отпрыск, когда коротко отрезали:
– На сегодня с нас хватит. Ложись спать.

Однако «сегодня» закончилось, а следом выяснилось: Левана всерьез грозятся отчислить из меда. Драка в военном госпитале и привод в милицию не прошли бесследно. Органы, хоть и отпустили его под поручительство, бумагу в университет направили незамедлительно – чтобы жизнь «распоясавшимся мажорам» медом не казалась.

И тогда в доме грянул небывалый скандал. Леван уже успел повидаться с Полиной, которая только и твердила:
– Тебя же просто взяли на понт!

Однако из песни слов не выкинешь – Левана с треском отчислили «в назидание остальным бездельникам». Подобные выходки иногда сходили с рук, но не в этот раз. Тенгиз в отчаянье пытался замять дело деньгами, но ничего из затеи не вышло. И разумеется, они с Ией быстро нашли виноватую: на вчера еще нормального и послушного мальчика «тлетворно повлияла эта полуголая шушарская бабочка». Столь грубых выражений в семье Гиоргадзе на памяти Левана не звучало никогда.
– Если вы не замолчите – я уйду из дома! – Леван впервые в жизни не просто перечил отцу, а откровенно дерзил.
Скандал не прошел мимо соседей по коммуналке. Те во всеуслышание обсуждали, что «от этих абреков с кинжалами всего можно ожидать».

Спустя пару часов, ежась на питерском ветру, Леван пытался сообразить, что делать дальше. Вариант с дядей Гурамом или другими родственниками отпал сразу – и не только из–за нежелания объясняться. Стоило им узнать о побеге, как его тут же с позором спровадили бы обратно к отцу. Близких друзей, кроме одногруппников, у него не было. Самым верным решением казалось поехать к Игорю – в общаге всегда найдется свободная койка.
Леван не ошибся. Игорь, зная об итогах драки в госпитале, не стал лезть в душу. Про «Эгоист» Леван благоразумно молчал. Соседи по комнате потеснились, выделили место, и ночь прошла на удивление спокойно. Леван даже не заметил атаки пресловутых медовских клопов.

Утром народ разбрелся по делам. Левану было не по себе: непривычная пустота давила. Сначала в руки попался какой–то потрёпанный роман – полистал и бросил. Потом открыл толстый атлас по анатомии. Не зная, пригодятся ли ему эти знания теперь, он всё же погрузился в знакомые схемы и латинские термины, пытаясь зацепиться за остатки прежней жизни.
Вечером ребята скромно поужинали и угостили Левана. Только сейчас до него начал доходить истинный статус его положения: по его меркам парни жили на полуголодном пайке, а он еще и «расселся у них на шее». Выхода из тупика пока не просматривалось.
– Игорь, мне надо найти работу, – глухо произнес Леван. – Тогда всё станет проще.
Друг лишь пожал плечами:
– А что ты умеешь делать?
В комнате повисла тяжелая пауза. «Уеду домой, в Грузию», – мелькнуло в голове. Но следом пришла отрезвляющая реальность: «А деньги на билет где возьмешь?»
– С какого рожна ты сцепился с Вадимом?

Так Леван наконец–то узнал имя своего заклятого врага. Кроме того Игорь рассказал: в госпитале лежит старший брат Вадима – Андрей, раненный на только о что закончившейся чеченской.

– У этого нефора – брат военный? Как это получилось? – не понял расклад Леван.

Игорь пожал плечом: что здесь такого? Была война.

– Я хотел в санитары на скорую, а теперь войду в медицину катастроф, то есть, я пойду санитаром в Суворовский госпиталь, – подвел итог разговора Игорь.

– Тебя возьмут?

– Почему не взять? У них не хватает сильных мужских рук. Очень много наших попало под удар у этих свихнувших акбаров, – на минуту Игорь осекся, пристально посмотрев в глаза Левана, потом как бы припомнив что–то, улыбнулся – Леван был свой, он был христианин.

Поделился Игорь, кроме прочего, что теперь «товарищи легко и тяжело раненные» обращаются к нему как ко всем своим – брат.  Кругозор парня в стенах военного госпиталя явно расширился:

– Распинаются за Гагарина – космос освоили! Ядерной бомбой чуть что жахнут! А бинты с ран у парней отмачивают как в Отечественную – хлоргексидином. Я тут узнал – по гуманитарке немцы поставляют нам мазевые повязки для ухода за ранами. Если правильно помню: перуанский бальзам. Видно, еще у инков научились. Можно три дня держать – и нигде не прилипнет! Ты догоняешь?

Леван пока понимал протест друга не очень. А Игорь признался, что обменял блок своего любимого баснословно дорого More на упаковку таких повязок.

Левана подмывало спросить:

– Где ты их раздобыл? – и поймал себя на мысли: вполне можно допустить, что там же в госпитале – гуманитарку из больниц не секрет переправляли на чёрный рынок.

– Был Морэ и весь вышел, – подмигнул Игорь, – поскольку врачу курить вообще не полагается.



продолжение https://stihi.ru/2026/03/02/5491